Уж шелестит без букв еще страница,
На кухонной плите сготовилась грибница,
Часы стучат секундами чуть слышно,
Сейчас же стих уж напишу так вкусно, пышно.
Поэту стих как будто клятва: чтит
Он каждый росчерк, суть боготворит,
Вникая по строфам на каждой букве, строг,
Пред ним немедля явится стиха итог.
Из кухни суп заманчиво зовет
Вкуснейшим запахом, но он наоборот
Усиленно втирает глазом в лист
Своей души неслышный музе свист.
То будто ветер во щелях в ночи сырой.
И ум не просится бездарно на покой.
Ум продолжает всевнимательно блуждать
По строкам чистым, призывая мать,
А может быть культурно облака
На взгляде провожая, то пока...
Еще чуть-чуть, и стих взовьется ввысь
Из глубины духовной, кошка... брысь! —
Опять залезла на колени, тычет морду.
Уж восхвалю в стихе наверняка природу,
А может дам строкам летать над миром
Всем человеческим, спускаться сном
Во подворотни, закоулки городов...
Когда же ждать уже стиха родо́в...
А может ро́дов, не вникал еще...
И как же от стиха поэту горячо!
Кипит как суп в кастрюле, пышет.
А запах! Аппетит его не дышит.
Слюна наполнила весь рот, хоть плюйся.
Сравнение такое... Не балуйся! —
Сказал себе бессмысленною мыслию,
Себя отдав надежному чутью.
И дальше принялся за стих... За лист, вернее.
Его душа стихом уж коченеет.
Он знает, знает что напишет это чудо!
На кухне ждет предательски посуда,
Зовя достать из шкафа, суп налить, покушать!
Ох! Не будет больше мысли слушать...
Вернее те не ко стиху которые, беда!
Поэтом он не будет никогда?!
Ох, не бывать такому безобразию!
Он представляет снова суп, даешь оказию!
Иди поешь, почмокай над тарелкой вкусно.
Однако снова неизбывно грустно,
И стих не ломится в страницу носорогом.
Он буквы взглядом положил в движеньи строгом
Ока, на голую строку вторгая невесть что.
Еще пытается, и смотрит... нет, не то.
Почудилось чего-то... но туман...
Вся жизнь зловредный каверзный обман!
Несмелая задумчивая робость.
Он потерял стиха начало. Новость!
Как будто это первый раз. Еще попытку хочет,
Вцепившись в край стола, его трясет,
И в той попытке уж напишет стих!
Покой на комнате бесславно тих.
Ведь даже муха не жужжит, хоть лето.
Никто не смотрит, восторгаясь, в это...
Как ум клещами будто тащит музу
Читая мысленно хвалебны грузу:
«Иди сюда, негодница, где вдохновенье?!» —
А муза сонно выражает лишь терпенье,
И пальцы заскользят по ней, и дрогнут.
То образы души, то мыслей жгут,
Перетянул что мозг, бессмыслия батут
Качает тело бренное поэта.
Ох, стать владетелем поэзии секрета
Он собирается, все собирается...
За окнами, вон, зелень разрастается,
И птички отщебечивают трели.
Они поэта слушать не умели, не могли.
Напишет... стих его не обведет
Вокруг всех пальцев, муза сонно ждет
Когда поэт уже строку начальную напишет.
Он сам, уж стиснув голову, не дышит,
А медленно идет во мысли прочь...
Стиха не будет! Муза, сволочь,
Опять его лишь потерзала зря.
А так казалось, прямо говоря,
Что вот сейчас родится вещь!
Он снова смотрит строго во всю мощь
Трудящейся души — на лист весь голый.
А взгляд какой-то уж чрезмерно стылый.
И ощущает только сонный плен.
Но ждет, однако, музу, перемен,
Ждет обновления своей душе бессловной.
И тут пахнуло что улыбочкой волшебной,
Мелькнул таинственно средь сумрака момент,
И мысль затвердела как цемент,
Фундаментом стиха он втянут был как топью,
Как будто тем стихом венчая жизнь свою.
Но не тонул! Шагнул он в небеса.
Развеялись над миром волоса
Как мысли страждущего истины поэта.
В стихе осталась лишь неясная черта:
Он подчеркнул последнюю строку,
Как расписался будто — нынешнему веку.
Теперь он будет понимать как есть.
Душа несла из неба рифмы весть:
«Громадный чародей рукой вознес мольбу,
Из глотки вырвался грозящий глас,
Потряс полнеба, полземли, и глубину…
Тот чародей живет в любом из нас».