В кухне небольшого одноэтажного частного дома за столом располагалась подгулявшая компания, состоявшая, впрочем, только из двух человек: ветхой старушки с морщинистым, напоминающим мочёное яблоко, лицом и молодого, обрюзгшего и небритого мужчины. Весь вид его красноречиво свидетельствовал о длительном загуле, в результате которого пропивается всё до нитки. Когда под конец в ход пускаются одеколон любой марки, зубная паста, женская пудра для лица и даже чёрный сапожный крем, который, по слухам, изготавливается на спирту. Намазанный на хлеб в виде бутерброда, он оставляет весь спирт в мякоти. Затем, бесполезный уже крем счищается с импровизированного бутерброда, а оставшийся хлеб с жадностью поедается участниками эксперимента с целью получения удовольствия, а попросту говоря, «кейфа».

Мы не можем свидетельствовать, что и наш герой занимался когда-либо подобными опытами, но, глядя на его затасканную физиономию, можно было предположить что угодно.

Такой же плачевный вид имела его собеседница, вернее – слушательница, так как говорил, покамест, только один обрюзгший. Речь его не отличалась связностью. Он часто прерывал своё нудное повествование, путался, перескакивал сразу на другое место. Так что, понимала его или нет растрёпанная, смахивающая на ведьму старушенция, – оставалось полнейшей загадкой. Мужчина был, по всей видимости, шофёром, и потому речь его изобиловала профессиональными терминами. Иногда в неё вкрапливались и нецензурные выражения, иногда добавлялись словеса из арго стиляг, а то вдруг оратор выдавал перед своей засыпающей аудиторией знание такой книжной, узкоспециальной лексики, что иному читателю непременно потребовался бы толковый словарь Ожегова для её понимания. Если бы кому-нибудь вздумалось вдруг воспроизвести эту его речь на бумаге и выразить литературным языком, то она звучала бы примерно так:

«Ты врубаешься, какая (нецензурное выражение) наш завгар! Ты ведь помнишь его, тётка Катя, бугра нашего, завгара. Хотя откуда тебе его знать!.. Я его, тётушка, сразу же вычислил. (Здесь опять следует целая гирлянда нецензурных выражений). – Отведя душу, рассказчик продолжил: – Неандертальской тупоголовости его подивиться можно. Ей-ей. Свечу от карбюратора не отличит, с ведром за трансмиссией на заправку бегал – ребята раз подшутили. Зато за новенького «ЗИЛа» полкуска хапает... Чуваки его даже (нецензурное выражение) колотили несколько раз! Экспроприатора ползучего... У меня как-то, тётушка, трамблёр забарахлил. Поверишь ли (нецензурное выражение), напоил его вечером, завгара-то, – куда же в наш век без протекции? (Нецензурное выражение). Я – тебе, тётка Катя, – ты мне! Долг платежом красен, так ведь?.. На лапу ему сунул... Всё пообещал, гад. Трамблёр, свечи, сцепление, – даже новый аккумулятор (нецензурное выражение), а на следующий день победа – Пирровой победой оказалась! Все обещания – в долгий ящик, да ещё орёт, кретин, (нецензурное выражение) во всю Ивановскую: алкаши!»

При последних словах клевавшая носом старушка вдруг очнулась, поглядела на говорившего осоловелыми, ничего не понимающими буркалами и, распрямив горбатую спину свою, с силой хлопнула сухим кулачком по столу.

– Вот это точно! Правильно он сказал, справедливо!

Вздрогнув от неожиданности, бабкин племянник удивлённо уставился на очнувшуюся сотрапезницу.

– Ты это про что, тётка Катя?

Не получив ответа, он хотел было продолжить свою нескончаемую повесть о завгаре, но старушонка снова его перебила и, входя в пьяный кураж, во второй раз треснула по столу кулаком.

– Ты меня не учи, Генка! Яйцы курицу не учут... Не люблю, ох, боже ж ты мой, не люблю ентова.

Бабка Катя пригорюнилась, ни с того ни с сего вдруг всхлипнула, утерлась подолом грязной ночной рубашки. Немного помедлив, в третий раз хлопнула своим маленьким, сильно напоминающим мощи какого-нибудь святого из Киевско-Печорской лавры, кулачком. Удар на этот раз был несколько сильнее двух предыдущих попыток, так что пустая бутылка из-под водки, стоявшая на столе, подпрыгнула и со звоном повалилась на пол.

– Не учи, Генка, не люблю, – повторила, остывая, старушка и тупо уставилась на валявшийся под ногами пустой сосуд из-под водки.

– Иде Светка-то? За смертью её только посылать... Не принесла ещё, слышь, Генка?

– Светлана? – для чего-то переспросил небритый племянник Генка. – Светлану ты, тётка Катя, не обижай. Девчонка что надо!

– А ты меня, Генка, не обижай! – в свою очередь окрысилась подгулявшая тётушка. – Не люблю, ох, Генка, не люблю!..

Старушка снова заплакала.

– Зря ты на Светку взъелась, – не слушая её, продолжал доказывать своё Генка. – Что ты к ней пристебалась? Ты, тётка, за тех бы лучше взялась, за «детей» Капитана Флинта! А Светка – баба путёвая, за квартиру вовремя платит и вообще...

– Не учи меня, Генка, что учишь-то? Не люблю, когда учут! – твёрдо стояла на своём старушонка.

– Иногда, тётка Катя, полезно, чтобы и яйца курицу поучили, – вкрадчиво возражал ей Генка. – Вот ты скажи мне, к примеру, кто такая Светлана?

– Вертихвостка, шалава уличная! – живо охарактеризовала свою квартирантку тётка Катя.

– Ошибаешься, тётушка, эк куда тебя понесло, – взмахнул рукой грамотный Генка. – Это твой Капитан Флинт вертихвостка, а Светлана – официантка! Ты знаешь, что такое официантка? Это же денежный человек... Бутылку всегда поставит. А связи у неё какие? – Генка вопросительно уставился в глаза тётушки.

– Какие-такие у неё связи? – в свою очередь повторила за ним старушонка.

– Райкомовцы всё, обкомовцы, директора всякие, врачи! – торжественно объявил Генка. – Забыла, тётушка, как на прошлой неделе чёрную икру ложкой хавала? А баночное пиво?.. Эх, ты!.. А кто эти пираты – «дети» Капитана Флинта? Алкоголики! На халтуру бухают. Какая с них польза-то? Как с козла молока. Есть у них «бабки» – накачивают твоего деда, а нету – так он же их сам и поит, дармоедов! На халтуру и уксус сладкий... Гнать их надо, тётка Катя, в три шеи! Гляди, они ещё хату у вас отберут. Очень даже просто... А вас с дедом прибьют и в Дон покидают.

– Капитану Флинту виднее, и ты его, племяш, не учи! – категорически отрезала старуха.

– Тётка! – повысил голос племянник. – Я им морды побью, квартирантам твоим! Вот ей-богу, надаю по физиономии.

– Спокою хочу, Генка, – огрызнулась взлохмаченная ведьма. – Ты шуруй отселева! Шуруй, Генка, катись колбасой, – не люблю когда хари бьют, не люблю.

– Так ты, значит, гонишь меня? – горько вопросил у неё раздосадованный племянник Генка и угрожающе сжал кулаки...

Неизвестно, чем бы окончилась сцена, если бы в кухне в этот момент не появился новый персонаж нашего повествования – Светлана.

– Фу ты, ну ты – бегом всю дорогу чесала, едва под закрытие успела! Вечно высидитесь до последнего, – отрапортовала она, едва переступив порог помещения.

– Что узяла? – каким-то магическим шёпотом спросила тётка Катя, жадно ощупывая взглядом Светкину нейлоновую сумку.

Племянник Генка поглядел совсем на другое... что обычно находится у женщины позади – ниже пояса и выше колен. Глаза его при этом заблестели, как у кота.

Светку телом бог не обидел. Крупное, как будто взбитое на дрожжах, затянутое в синее вязаное шерстяное платье, тело это служило постоянным объектом Генкиного внимания. Генка давно имел на неё виды...

Светка между тем выставила на стол бутылку «Столичной», похожую на белого лебедя с обломанными крыльями, и, подойдя к Генке, подала сдачу и распечатанную коробку папирос «Беломор-канал». Обращалась она к бабкиному племяннику почему-то на «вы»:

– Возьмите ваши сдачи, Геннадий Германыч, и «Беломор». Я парочку одолжила, можно?

– О чём разговор, Светик! – расплылся в слащавой улыбке Генка. Он выудил из пачки беломорину, подцепив её грязными, не стрижеными ногтями за мундштук, и с наслаждением задымил.

– Не переношу, когда курют, – потянув носом воздух, сморщилась старушонка.

– Выйди в коридор, – посоветовал Генка.

– Спокою хочу!.. А ну шуруйтя отсюдова оба! – взорвалась ни с того ни с сего Генкина тётушка и ухватилась за горлышко принесённой Светкой бутылки. – Чтоб духу вашего здесь не было, плизервативы!..

– Харэ, тётка Катя, только без рук! – замахал на неё племянник, отбирая бутылку. – Светка, наливай, я требую продолжения банкета!..

Светка ловко разлила водку по стопкам и ожидающе уставилась на бабкиного племянника.

– Выпьем за то, – проговорил Генка, беря свою порцию, – чтобы все наши тайные желания обязательно становились явными!

Он многозначительно подмигнул Светлане и, быстро взмахнув рукой, вылил содержимое стопки себе в рот. Светка, смеясь глазами, выпила вслед за ним, скривилась, поискала, чем бы загрызть, и, ничего не найдя, замахала перед ртом ладошкой. Бабка грубо, по-мужски, саданула стопку, утерлась рукавом и снова, набычившись, стала клевать носом.

– Зря мы ей наливали, – кивнула на вырубившуюся бабку Светлана, – глядите, как развезло!

Со старушкой и впрямь в этот миг начало твориться что-то неладное. Её вдруг ни с того ни с сего сильно повело влево. Чуть не свалившись с табуретки, бабка Катя кое-как выпрямилась, но тут её повело вправо и стукнуло о стенку. Потом её качнуло назад и сразу же резко кинуло вперёд – прямо на заваленный грязной посудой стол. На столе что-то загремело, На пол с визгом полетела алюминиевая миска с лохмотьями солёной капусты, вслед за которой проворно последовала и сама хозяйка.

– Готова! – весело объявил Генка и, подхватив «мёртвое» тело своей любезной тётушки, небрежно, как куль, отволок его в спальню. Светлана помогала, брезгливо поддерживая грязные, с потрескавшимися жёлтыми пятками, остро смердящие бабкины ноги.

– Пойдём перекурим? – отдуваясь, предложил Генка Светлане, после того как бабка Катя была водворена на не разобранную кровать.

– Погнали, – охотно согласилась Светка, накидывая на плечи бабкин тёплый платок, поеденный во многих местах молью.

Генка прихватил с собой начатую бутылку водки, стопку и краюху чёрствого хлеба, найденную на столе.

На дворе царил таинственный голубой полусумрак, навевающий в разгорячённый алкоголем мозг сексуальные мысли. Апрельское жаркое солнце давно село за неровной грядой городских новостроек. Выглянули первые, робкие ещё звёздочки. Некоторые из них мигали, как будто это были вовсе не звёзды, а неопознанные летающие объекты. Луна пылала серебряным пламенем. Мимо неё тянулись рваные куски чёрных облаков, похожие на дым от пожара. Виноград, густо оплетавший бабкину веранду, отбрасывал на стену дома причудливые узоры. За забором у соседа-армянина ярко горела уличная лампочка.

– Шайка Капитана Флинта не скоро нагрянет? – с тревогой спросил у Светланы Генка, поёживаясь от вечерней прохлады.

– Нет, Геннадий Германыч, не скоро ещё. У них сегодня стипендия в техникуме, до утра не заявятся, – успокоила его девушка.

– Однако, светло-то здесь как, на веранде, – поставив бутылку на перила и раскуривая папиросу, проговорил Генка. – Пойдём, что ли, в сад, Светочка? Посидим под деревом на природе... Как в детстве, знаешь...

– Пойдёмте, что ж, я согласная, Геннадий Германыч, – быстро приняла заманчивое предложение Светлана.

Бабкин племянник увлёк её в самый дальний конец двора. Вскоре там вспыхнули два красных огонька от закуренных папирос, иногда доносились какие-то непонятные звуки, создававшие впечатление поцелуев...