Untitled document

Известно, время течёт непрерывно. Для кого быстро, для кого медленно. Для стариков время летит, летят дни, месяцы и года. Для детей же секундная стрелка часов тем неповоротливей, чем дольше приходиться сидеть на месте и ждать.

  Борис не был молод, но избавиться от ощущения, что время для него почти остановилось не мог, как не старался. Объяснение тому напрашивалось самое неприятное: он, если и не умер ещё, то по крайней мере впал в кому и бредёт сейчас ирреальным пространством, сотканным из былых знаний и воспоминаний миллиардами агонизирующих нейронов.

Вокруг тьма. Шумят во тьме бесчисленные дождевые капли, и плещет водяной поток под ногами. Словно в киселе вязнут в нём ноги. И не понять насколько холодна вода. Не понять, сколь сильно бьют по телу дождинки.  Обесчувствела кожа. Тело казалось ватным и, похоже, всё больше распухало от секунды к секунде.  «Наверное академик Павлов не смог поведать под запись своим ученикам об этих ощущениях. Не успел. Центр управления речью учёного отказал раньше, - подумал Борис. – Я умер. А это, наверное, ад».

Невидящие пальцы слепо скользили по дюралю обшивки, то и дело натыкаясь на неявные препятствия, а из темноты выплывали и надолго задерживались перед глазами непонятные строчки:

…После столкновения самолета с землей произошел отрыв левой половины крыла, с последующим взрывом левого топливного бака…

С поразительной настойчивостью они втискивались, прорывались в сознание:

Зона разброса фрагментов конструкции самолета составила площадь длиной 110м и шириной 95м…

Терзали душу, порождали тревогу, вызывали сомнения. Что они могли означать?

На тела людей, находившихся на борту ВС, действовали перегрузки торможения, значительно превышающие пределы переносимости биологических тканей…

И каким боком иметь отношение к Борису?

…Смерть 169 пассажиров и 9 членов экипажа наступила мгновенно в момент столкновения самолета с поверхностью земли…

Пальцы за что-то зацепились. Он хотел было одёрнуть руку, но заусенец рваного края металлического листа, похоже, уже успел глубоко вонзиться в кожу.

В результате падения самолета на воду пожар распространения не получил…

Падения… самолёта…  Кажется, кое-что он начал вдруг понимать. Презрев возможность получения серьёзной травмы, Борис рванул руку но боли не почувствовал. Зажмурился – до красных кругов в глазах – но строчки так и лезли, так и просачивались сквозь красноту:

… Смерть 169 пассажиров и 9 членов экипажа наступила мгновенно в момент столкновения самолета с поверхностью земли…

Вбивая в мозг, в саму душу, понимание масштабов произошедшей трагедии:

…один пассажир… получил ранения… средней… степени… тяжести.

- Господи! – воскликнул Борис, вскидывая к небу кулаки. – Ну зачем Ты так?! Зачем Ты так со мной снова?!

Он упал на колени и с силой обрушил их  на фрагмент фюзеляжной обшивки:

- Зачем?! Зачем?! Что я тебе сделал?! Чем, так приглянулся, что ты меня опять начинаешь мучить?! Разве ж я не просил Тебя спасти всех?! Ведь просил же! Просил! А  Ты, что сделал?! Почему теперь исправлять что-то должен опять я?! Кто я такой, чтобы делать Твою же работу?! И как?! Каким образом я могу что-то теперь изменить?!

Но Бог молчал. Молчал, как и тогда, когда Борис уже оказывался в этом слепом кармане Вселенной: без времени, без пространства… из всех чувств где, доступных человеку, оставалось только одно – ощущение в Ней собственного объёма.

 

…В тот раз, отголосками далёкого шторма, отыгравшего ночью в открытом море, катились на песчаный солнечный пляж тяжёлые волны.

Чей-то ребёнок на надувном матрасе, настойчиво пытаясь  оседлать могучие валы, вдруг, попал под водоворот.

И пусть было мелко, но отыскать мальчишку сумели не сразу. Не сразу смогли заново научить дышать. И сердце запустили не сразу.

Находясь в компании зевак, сгрудившихся у места происшествия, Борис вдруг осознал, что радости по поводу первого вдоха, сделанного ребёнком разделять не следует. Не успев ничего сообразить, он вдруг ринулся вперёд, расталкивая, раздвигая окружающих.

Словно с изнанки прорвался он в этот свой привычный, солнечный мир. Всё вокруг стало нереально ярким, бумажным, декоративным. Всё, кроме них с мальчишкой, чей мозг сейчас отмирал, долгое время пробыв без кислорода.

Прорвавшись, Борис рухнул на колени и вцепился, обвил, как змеями, пальцами черепную коробку мальчика, чтобы держать, держать и держать. Держать, сопротивляясь наскокам извне до тех пор, пока невидимое окружающим чудо, не завершило свою работу по восстановлению нейронной сети…

Потом прибыла скорая, тем самым подарив возможность избитому, истерзанному Борису незаметно убраться с шумного пляжа…

 

Позже, Борис строго-настрого запретил себе вспоминать об этом событии. Знаете, одно дело исповедовать данные Иисусом моральные заповеди, и совсем другое, открывать двери одному тебе принадлежащей, любимой души всепроникающей метасиле, способной походя испепелить всю твою неповторимую индивидуальность. Боялся он повторения подобных переживаний. Тем более дрожал этого сейчас.

- Господи, перестань! – шептали его губы, и дюралевая обшивка обломка фюзеляжа отдавалась глухими монотонными гуками в ответ на удары его кулаков. – Господи, не надо!  Оставь меня!

В отчаянии он вцепился руками в мокрые волосы. Кровь из разодранных пальцев стала капать на онемелую кожу лица, теплом своим прожигая, просачиваясь под одеревенелый кокон бесчувствия.  В одной из ладоней было что-то зажато. Борис опустил кулак на уровень глаз, разжал. Ткань. Лоскут грубой джинсовой ткани. Он не мог видеть в темноте, но знал – цвет её, непременно оранжевый.  «Это её… обрывок её одежды», - понял он, - «её!»

И снова он стоит на галерее аэровокзала. И снова смотрит сверху в холл зала ожидания. И снова видит полный отчаяния, надежды и укора взгляд той рыжей девчонки в оранжевой джинсовой паре. И только теперь понимает, что уже тогда укоряла она его за малодушие, за желание остаться одним из спасённых наземными поисковыми бригадами. Одним единственным.

«…играют боги нами. Блажен, кто угадал их  в собственной судьбе мудреные ходы…»

Делай, что делать должно, пока ты жив. Иначе…

Иначе, что?

Рейтинг@Mail.ru