Untitled document

В поселке еще с конца мая поселился привычный летний запах: здоровый детский пот, смешанный с цветущим разнотравьем, пять раз в день разбавляемый дымом пригородного поезда. К этому запаху давно привыкли даже старожилы, помнившие прежний аромат лета как нагретое железо конки и колокольно плывущий слоями ладан. Прежние запахи не ушли, но затаились по берегам реки, в деревянных углах вокзальчика, а порой и в походке спешащей в церковь старухи.

Но вот уже месяц, как к привычным веяниям жарких южных ветров примешивался тяжелый и душный запах гари – и все в поселке, от едва научившихся лепетать младенцев до дряхлых стариков знали, что это горят не торфяники под Чащей, а деревни, поля и леса под катившимися лавиной немцами. Что горят заживо и люди, еще не знали.

Иван-чай розовой пеной заливал канавы, пустыри и берега, словно пытался впрок прикрыть будущую обезображенность земли. И когда на поселок стали падать первые осколки, то почему-то казалось, что они мирно утонут в этой пенной перине. Впрочем, так оно и было; не случилось ни одного раненого, не говоря уже об убитых, и на единственную собаку, которой выжгло шерсть на левом боку, ходила смотреть не только ребятня, но и некоторые взрослые.

Гремело слева у Гришкина, еще страшнее – справа у Даймища, но здесь царила какая-то сонная обволакивающая тишина, как в царстве мертвой царевны. Старики молились, взрослые опасливо хмурились, а дети наслаждались – и все были по-своему правы.

В то утро Ксения и Лодька рано ушли к плотине, чтобы спокойно и вдоволь насладиться потоком, несшимся вниз и разливающимся какими-то волшебными белыми пузырями. Они напоминали то грелки, что кладут на головы больным в жару, то мороженое меж двух круглых вафель, то перламутровые пуговицы из ящика бабушкиного «Зингера». Убегать на берег, ничего не делать и находить сравнения стало их любимым занятием в эти последние недели, когда родители пропали где-то в Ленинграде, а бабка была не в силах заставить их заниматься огородом.

— Война, бабушка! — почти весело заявляла пятнадцатилетняя Ксения, и тринадцатилетний Лодька, которому давали порой все шестнадцать, важно поддакивал ей начинавшим ломаться баском:

— Или для фрица печешься, бабунище?

И под ругательства бабки они убегали. Они были городские и двоюродные или, как называла их по-старорежимному соседка, кузен с кузиной. Ксения, до сих пор мало обращала внимания на Лодьку, но в это лето то ли из-за того, что взрослых парней смело поголовно еще в июне, то ли из-за того, что из хорошенького мальчика с бархатными ресницами он вдруг превратился почти в юношу, то ли из-за безделья, жары, тревоги, ожидания, войны…

Она позволяла ему касаться ее горячим плечом, разрешала иногда пронести несколько метров на руках и даже иногда проводила пальцем по крыльям его длинных прикрытых ресниц.

Вот и сейчас они лежали чуть ниже по течению, считая волшебные пузыри, и круглое Лодькино колено оказывалось все ближе к узкому колену Ксении. Оставалось всего несколько жалких сантиметров, десять травинок, парочка белесых кашек, откуда-то некстати взявшийся муравей… В первый момент им обоим показалось, что все произошло, что это сила их желания загрохотала в ушах, опалила огнем, сотрясла землю и заставила содрогнуться тела. Но уже в следующий Лодька вскочил, рывком поднял Ксению, и они помчались неведомо куда. Остановились они только у старого особняка над обрывом. Здесь было слышно, как журчит на перекате река, и пахло особым запахом нежилого, покинутого людьми места. Белые ступени в ограде в виде вазочек лениво тянулись вниз, вяло хлопали шелковые занавеси в незакрытых окнах.

— Как красиво! – прошептала Ксения, словно и не было недавнего ужаса, страха, бега, неизвестности.

— Это военный санаторий, ну, для летчиков, — пояснил всезнающий Лодька. – Они все уехали еще тогда, сразу… Наши лазали, тут еще много всякого добра оставалось, пижамы такие смешные, полосатые… Это усадьба бывшая Ольтецкого, а вон там, видишь, на той стороне, — он взял Ксенину руку и протянул ее вместе со своей в направлении леска за рекой, — там еще одна есть, Баранникова, фабриканта. Тоже красиво – страсть, я в прошлом году лазил…

И снова, очарованные красотой прошлого и нервическим возбуждением настоящего, гибельно сплавленного с их смутными чувствами по отношению друг к другу, Ксения и Лодька замерли с вытянутыми руками, как птицы, пытающиеся взлететь.

И снова, дав им несколько мгновений предощущения счастья, судьба взялась за свое, засвистев над головами чем-то нездешним и страшным.

Свист был мерный, далекий, но казавшийся оттого еще более механическим и страшным. Лодька вжал Ксению в нагретую стену, закрыв собой, но уже через несколько секунд вздохнул с облегчением.

— Дальше кроет, сволочь! – А, подумав, добавил. — Чего ж не крыть, когда у него ориентир вон какой – лучше не надо.

Ксеня проследила Лодькин взгляд и остановилась глазами на хрупком силуэте церковной колокольни, сказочной избушкой возвышавшейся над соснами.

— Ты хочешь сказать… — пробормотала она, не веря, потому что любила старика-священника, как любил его весь поселок – нерассуждающе, вне зависимости от веры или неверия и почти никак не связывая ясные серые глаза, горячие речи и добрые дела с Богом.

— Да ничего я не хочу! – огрызнулся Лодька. – Только надо пойти к нему и сказать, что…

— Что? Чтобы он башню убрал? Топором, что ли? Ну, что ты за ерунду порешь, Лодька! – Оправившись от страха и наваждения плоти, Ксеня снова почувствовала себя старшей. Она еще не знала, что война, даже явившаяся по-настоящему всего полчаса назад, сразу превращает мальчика в мужчину.

— И все-таки мы пойдем. Впрочем, можешь возвращаться к бабке и лезть с ней в погреб. Если только она там не заперлась уже наглухо.

И в Лодькиных словах было столько презрения, и решимости, и еще чего-то нового, непонятного, но сладкого, что Ксения послушно пошла за ним мимо пустых беседок, скрипучих качелей и грязных вафельных полотенец, белевших в самых неподходящих местах. Почему-то эти полотенца особенно пугали Ксеню то ли невольным напоминанием о больнице, то ли просто противоестественностью их вида на зеленой траве, на рыжих сосновых иглах.

Они перешли болотце и стали подходить к церкви со стороны реки. Снаряды с той же методичностью неслись по августовскому небу, в несколько минут став привычной деталью летнего поселка и уже не вызывая никаких чувств. Гораздо больше их вызывала у Ксении запачканная землей Лодькина спина с ощетинившимся пушком на позвонках. Уже у самой церкви он вдруг упал, успев дернуть за руку и ее.

— Молчи только!

Маленький двор, веселыми клумбочками, лепечущим источником и редкими аккуратными могилками всегда напоминавший Ксении рай, был пуст, но дверь в храм открыта. Собаки, как ни в чем не бывало, зевали и вываливали розовые языки, словно знали, что свист в небе не имеет к ним никакого отношения.

— Все равно нет никакой войны, — неожиданно вырвалось у Ксении, и тут же, будто в насмешку, справа от них через забор перепрыгнули трое. У капитана было серое, измученное и злое лицо, а два солдата в обмотках тащили на спинах набитые сидоры.

— Так! Стоять здесь и ни с места! – сорванным, но совсем юным голосом прошипел капитан. – Сейчас я его, голубчика, мигом! – Он зло пнул подбежавшего пса и, на ходу вытаскивая пистолет из кобуры, пошел к церкви, правда, чем ближе, тем медленней.

Солдаты остались, сели прямо на землю и стали, не торопясь, развязывать сидоры.

Рейтинг@Mail.ru