# ***Отступники*** {#отступники .chapter style="text-align: justify;"} Солнце уже скатилось с небосклона, слегка зацепившись за вершины далеких гор. Земля, спекшаяся от дневного жара, медленно остывала, отдавая тепло, шальной ветерок будоражил быстро стынущий воздух. И уже закричали фазаны, завыли где-то далеко шакалы, готовясь выйти на ночной промысел. Прошло, недовольно помыкивая, стадо коров. И несколько коровьих лепешек глухо плюхнулось в пыль. Никто не бросился их подбирать, хотя в другое время дети, наперегонки мчались к добыче, - сухой кизяк шел на растопку, потому что, покрывая звуки пробуждающейся природы, громко прозвучал голос: -От Советского Информбюро... Голос этот вернул к действительности, прогнал легкую усталость с дремой, в которую погружаешься после тяжелого, жаркого трудового дня, напомнил о том важном и трудном, чем живет страна. И потянулись к столбу с репродуктором люди, пропыленные и почерневшие от работы на полях и винограднике. Все спешили услышать весточку с фронта, куда ушли мужья, отцы и братья, и откуда так редко приходили помятые треугольники... Все столпились возле репродуктора, задрав головы, что-то понимая, а что и не понимая из чеканной речи диктора, который перечислял оставленные города, количество подбитых танков, сбитых самолетов, взятые трофеи. То, что не понимали, переводил высокий мужчина с зашитым рукавом гимнастерки, - Бабахан, бригадир трактористов, два месяца назад вернувшийся домой -- после ранения демобилизован вчистую. Но когда из домика сельсовета показались председатель и уполномоченный райкома товарищ Сапаров, Арслан-дяли -- дурачок и юродивый, худой и изможденный, - потеряв интерес к сводке, воззрился на чудо -- уполномоченный был в новеньком костюме с «отливом». Он выменял его на барахолке в Ашхабаде у эвакуированных, когда ездил в столицу на совещание. Костюм этот ни как не вязался с поношенными вещами колхозников, с потрепанной рубахой и балаками (домоткаными штанами) председателя. На ногах у Сапарова были сапоги. Штиблеты одевать он не рискнул -- в поездках по району любая обувь, кроме сапог превращалась в рванье. И весь его облик -- сытый, самодовольный -- никак не подходил для выступления перед полуголодными, усталыми и недовольными последними событиями на фронте людьми. Поэтому начало его речи о новом налоге сразу вызвало негодующие выкрики: -Не будем больше кормить ваших начальников! Хватит! Сколько можно?! Люди, только что обсуждавшие вечернюю сводку, зашумели, заволновались, выплескивая горечь и досаду на уполномоченного райисполкома. А он стоял на возвышении и немного смущенно улыбался. Улыбался и председатель сельсовета. Он знал своих односельчан: пошумят и успокоятся, и сдадут продналог в полном объеме. Хотя, свинство, конечно, требовать новый налог, когда колхоз выполнил все обязательства перед страной на сто пятьдесят процентов. И это, не считая сдачи драгоценностей, денег, одежды и продуктов в фонд обороны. И трех «красных» обозов, отправленных в город для рабочих оборонных заводов. Уполномоченный с досадой думал о том, что зря взял с собой корреспондента центральной газеты -- хотел похвастаться уровнем сознательности населения в районе. Вот и похвастался! Впрочем, газета, конечно, распишет все, как надо, но все-таки обидно. Но кто виноват, что часть овец, отданных в фонд обороны, попали по распоряжению секретаря райкома на мясокомбинат, а оттуда мясо отправили в закрытые распределители. Кто-то из работников мясокомбината разнес эту весть по городу. Достиг слух и отдаленных районов. Найти бы гада и осудить за контрреволюцию по законам военного времени! Теперь недостачу решили покрыть за счет населения! Плохо все это пахнет... -Обещаю! -- крикнул он в бушующее море недовольства. -- Что ни один грамм не попадет в городские учреждения! Все будет отправлено на нужды армии! -Стыдитесь, женщины! -- вступил председатель сельсовета. -- Миллионы наших братьев проливают кровь на фронте, а вы! -А ты нас не стыди! -- закричала из толпы молодая женщина в платке -- лучшая доярка совхоза, Биби. -- Мы и так отдаем все для фронта. Каждый день сдаем почти пять центнеров молока -- а куда они идут? Уж не в столовую ли для начальников? У меня трое детей -- они молока не видят... А ваши барышни городские молоком и маслом обжираются! То-то и ходят такие белые да важные... -Придержи язык, женщина! -- прикрикнул уполномоченный. -- Не одни вы служите родине! У каждого свой пост, своя работа, каждый служит стране и партии, как может! Если надо -- жизни отдадим! -Жизнь отдам, а на фронт не поеду! -- съязвил сторож правления Курбанназар -- дремучий старик с седой бородой: трое сыновей и пятеро внуков на фронте. На двоих внуков уже пришли похоронки. Старики, стоявшие подле него, под сенью чинары, дружно закивали головами.-- Видно было, уважаемый, как ты родине да партии служишь еще в тридцать втором! Не ты ли хотел из партии выйти? Мол, образования не хватает, опыта! А сам басмачей испугался, - боялся, что они тебя за ноги как барана подвесят и поджаривать станут... Уполномоченный даже дар речи потерял. Прошлое встало перед ним, маяча отблесками ночных пожаров, вспышками выстрелов, топотом и гиканьем всадников. Тогда он стоял перед партсобранием, желая выйти из партии и укрыться от кипевшей вокруг жизни. Теперь стоял перед колхозниками и бесшумно хватал ртом воздух. Как не скрывал он давнюю историю, а она все равно всплыла! И вот теперь хохочут женщины да подростки, пальцами показывают! -Курбанназар-ага! -- грозно прикрикнул председатель. -- Думай, что говоришь! Зачем клевещешь на честного человека, да еще уполномоченного партией! Он ведь уполномочен самим товарищем Сталиным! -Вах, Аннамеред-джан! -- насмешливо откликнулся Курбанназар. -- Я и не знал, что наш уполномоченный с самим товарищем Сталиным в родстве! -- И собрание снова разразилось хохотом. Все знали, что уполномоченный райкома -- товарищ Сапаров нашел себе тепленькое местечко по рекомендации родственника -- председателя райпотребсоюза Аннаораза Сапарова. В райкоме и паек есть и «бронь» от мобилизации. А ездить по районам и чесать языком на собрании, куда полезней для здоровья, чем месить грязь в окопах. \- Наше решение такое, - взмахнул рукой старый учитель Тойли Усманов -- татарин, в начале века обосновавшийся в Туркмении и пустивший тут корни - жена туркменка и пятеро детей. -- Соберем немного продуктов и отправим, но пусть наши сельчане сопровождают обоз до самого эшелона... Как, Баба? -- обернулся он к худому мужчине в гимнастерке без знаков различия, правый рукав которой был зашит. -Правильно! -- немногословно ответил тот. -Это что же, товарищи? -- возмутился председатель. -- Вы не доверяете Советской власти? Так вопрос ставите? -Аннамеред, - назидательно, как бывало в школе, ответил ему учитель. -- Если бы ты так плохо не учился, я бы напомнил тебе русскую пословицу -- не путай божий дар с яичницей! Кто говорит здесь о Советской власти? Кто против нее говорит? Здесь говорят о тех, кто в тылу прячется да сиську народную сосет... -Правильно! -- закричали женщины. -- Или ничего не дадим! Арслан-дяли, озабоченно нахмурив лоб, сидел, поджав ноги, и что-то подсчитывал, загибая пальцы. -Башлык, - заметил он с укоризной, - у меня три дня во рту не было ни крошки чурека, а ты хочешь отдать их кому-то в городе? В толпе раздались смешки. А дурачок, все так же серьезно качая головой, заявил: -Люди! Не покупайте чурек у Ширин-дайзы (тетушки Ширин), у нее мука старая, плесенью и мышами воняет... Я принес ей десять шкурок тушканов, а она дала мне полчурека... я его есть не мог... тошнило... весь день животом маялся... -Ишь что выдумал, дурак набитый! -- затрепыхалась в толпе сдобная и пышная Огульширин, на которой останавливались взгляды у многих колхозников. И, как говорили, никому она не отказывала. Хотя, возможно, это были просто слухи. Овдовев двадцать лет назад, молодка Огульширин -- бездетная и безродная, взятая замуж из чужого аула, - осталась здесь, замуж не вышла, вела хозяйство одна, и приторговывала, чем могла, хотя и числилась в колхозе за активистку. -- У меня мука старая? Чтоб глаза твои лопнули, ишак облезлый! Чтоб язык твой отсох... Люди уже смеялись. Выходка дурачка разрядила обстановку. Только Огульширин кипятилась еще, искоса наблюдая за уполномоченным и председателем -- а вдруг заинтересуются ее мукой? Уполномоченный молчал. Молчал и председатель сельсовета. А корреспондент что-то строчил в блокноте. Только весело щебетала детвора, повиснув на низком дувале. Протяжный, скрипучий звук донесся из-за холма. Облако пыли, поднявшееся над выгоревшей степью, указывало, что по дороге приближается какой-то транспорт. -Кого это черти несут? -- спросил старый учитель. -- Никак автобус идет... -Где? Где? -- Подростки и ребятишки помладше, расталкивая толпу, стали выбираться поближе к дороге. Снова полезли на дувалы, на деревянную ограду сельсовета, поднимались на цыпочки, вытягивали худые шеи -- работали дети наравне с взрослыми, а питались не лучше. И только искорки любопытства, блестевшие в черных глазенках, выдавали неуемный детский, живой интерес ко всему происходящему. По дороге, оставляя пушистый хвост серой пыли, полз автобус -- высокий, громоздкий. -Опять городские едут! -- пронзительно закричала Оразсолтан, пожилая женщина, вся черная от работы на хлопчатнике. Два сына ее ушли добровольцами в армию. Три дочери - семнадцати, пятнадцати и тринадцати лет -- работали с матерью в поле. -- Опять будут агитировать: все для фронта, все для победы! Чего все к нам-то лезут, а не в соседний район? Уполномоченный и председатель колхоза молча смотрели друг на друга. На лицах было недоумение. Они ничего не знали ни окакой акции. И так напряженная обстановка царила в районе. Ранняя жара и засуха губили на корню урожай. Скудный паек косил колхозников. Люди истово радовались первым ягодам -- тутовника, урюка, алычи. Школьники после занятий отправлялись на поля -- надо было торопиться с поливом, пока не ушла вода. А автобус все приближался. Уже тускло поблескивали покрытые пылью стекла. Уже услышали его рокот алабаи (волкодавы), по обыкновению лежа в тени, навострив обрубленные уши. Собаки питались хуже людей, рыща по степи и поедая черепах, сусликов, и мышей. Поэтому и не бежали они сломя голову к чадящей, дребезжащей громадине. Но зато горячие головы уже нагибались, подбирая комья сухой глины, чтобы встретить незваных гостей. Гнев туманил головы. Глядя на взрослых, вооружалась и детвора. -Пусть только попробуют... - кипятилась старая Оразсолтан, переваливаясь на коротких ногах. Закусив углы головного платка, как конь, закусывает удила, она выбежала вперед, держа в руке кусок сухой виноградной лозы. -Вы с ума посходили?! -- возмутился учитель Усманов. -- Бросьте сейчас же... На фронте надо воевать, а не здесь! Однорукий Баба, перехватив руку старухи, вырвал у нее палку и зашвырнул далеко за дувал. За глиняной оградой кто-то испуганно пискнул. -Я вот вас! -- учитель, грозно нахмурив, выгоревшие брови, направился к стайке ребятишек, с воинственным видом толпившихся у ограды сельсовета. Те прыснули врассыпную... -Пусть даже не заикаются о новом налоге! -- кричала Биби, стоя среди женщин. -- Не имеют права... Дармоеды! -Прикуси язык, женщина! -- грозно нахмурил брови Сапаров, выступая вперед, но тут же испуганно спрятался за спину председателя -- слишком красноречивы были взгляды колхозниц. Автобус, скрипнув тормозами, остановился, не осилив косогора. Распахнулась дверца, и толпа замерла -- первым показался уполномоченный НКВД -- Расул Ибрагимбеков. И, хотя он был парень не вредный -- рассудительный и спокойный, умеющий и пошутить и шутку поддержать, страх мутным облаком окутал толпившихся людей. И кое-кто под шумок заспешил по домам. Все помнили конец лютых 30-х -- не один десяток колхозников покинули аул в сопровождении Ибрагимбекова. Назад не вернулся никто. Расул торопливо подошел к председателю и уполномоченному, и, козырнув, доложил: -По приказу райкома в колхоз «Красное знамя» доставлены дети из героического блокадного Ленинграда... Колхозники хранили молчание. Ибрагимбеков отрапортовал по-русски, а русского языка почти никто не знал. Поэтому только тревожный шепот пробежал по толпе. Председатель молча переглянулся с уполномоченным. Как бы опять чего не вышло. Если такой шум подняли из-за нескольких мешков муки, то, что начнется, когда узнают, что прислали нахлебников, пусть и детей. -Так что? -- нетерпеливо напомнил о себе Ибрагимбеков. -- Выгружаться? Уполномоченный сделал вид, что не слышит. Отошел к корреспонденту и что-то горячо ему зашептал. Председатель приблизился к колхозникам. -Товарищи, к нам приехали гости... -Какие еще гости? -- крикливо возмутилась Оразсолтан. -- Кого еще принесло на нашу голову? -Ведите детей, товарищ Ибрагимбеков, - по-русски сказал председатель, и перешел на родную речь. -- Если ты, тетушка Оразсолтан, прикусишь язычок и дашь сказать два слова, то вы все узнаете... Шум прекратился. Колхозники, приумолкнув, с любопытством и тревогой следили за тем, как Ибрагимбеков торопливо шагал к автобусу. Вот он подошел к машине. Распахнулась дверца. И... -Ва-хей! -- выдохнул кто-то. Уполномоченный НКВД подхватил на руки и сразу же поставил на землю маленькую детскую фигурку. Потом вторую... третью... Кто-то, видимо, водитель, подавал и подавал маленький, драгоценный груз. И скоро Ибрагимбеков оказался окружен группкой детишек, одетых в теплые потрепанные вещи. Их было полтора десятка -- маленьких, обтянутых кожей скелетика, с огромными не по-детски серьезными глазами на бледных исхудалых личиках, навсегда забывших улыбку. И как будто прорвало человеческую плотину -- колхозницы бросились к испуганным детям, плача и причитая, обнимая и целуя всех подряд. -Да как же вам не стыдно, люди?! -- закричала Оразсолтан, пробираясь к сбившимся в кучку детишкам. Они затравленно озирались, не понимая ни слова, напуганные взрывом эмоций толпы, которая напирала, грозя раздавить и захлестнуть. -Оставьте и мне двух сироток! -Ты же сказала, что нет у тебя лишнего куска чурека! -- со злостью закричала Биби, присев на корточки и прижав к себе двоих детишек в потрепанных пальтишках. -- А у меня верблюдица. Будет детишкам и молоко, и сюзьма... -Твоя верблюдица от старости еле ноги передвигает! -- закричала Оразсолтан. -- Своим молоком, что ли будешь детей кормить? У тебя и так их -- трое, мал-мала... -И я возьму себе деточку! -- вступила в спор, уже забыв обиду, Огульширин. -- Выращу настоящего джигита всем на зависть! -Так они же -- русские, - заметил, насмешливо улыбаясь, старый Курбанназар. Старики по-прежнему стояли в тени чинары, бестрепетно наблюдая за происходящим. \- Наши они! -- ответила Биби, смочив слюной кончик платка, она оттирала замурзанные щечки своих новых питомцев. -- Раз родители их погибли, мы их родителями станем... наши они, советские... -Подрастут -- уедут! -- махнул рукой Курбанназар. -- В Россию обратно подадутся... -Если сердцем прикипят к новой жизни, - горячо ответил Бабахан, - никуда не денутся... останутся с нами... У нас на фронте никто не делил бойцов по нации... Учитель и председатель о чем-то шептались, а уполномоченный отстраненно стоял в сторонке, отирая пот. Колхозницы с причитаниями расхватывали детей. А те сбились еще плотнее. Их пугало все -- и никогда не виданное, жаркое, слепящее солнце; и мягкая, липкая белая пыль, в которой ножки, обутые в зимние ботиночки и ботики, утопали по щиколотку; и толпа смуглых от солнца людей, непривычно одетых и говорящих на непонятном языке, и, самое главное -- весь этот мир, ничем не напоминающий громадный холодный опустевший города, сотрясаемый залпами и взрывами, заваленный сугробами и погруженный в доисторический мрак. В присутствии уполномоченного НКВД, Сапаров взбодрился. Задание, которое он считал уже проваленным, оказалось возможным выполнить с блеском. Еще и фамилия его попадет в республиканскую газету. -Погодите, граждане! -- выкрикнул он, подняв руку. Люди в недоумении остановились. Товарищ Сапаров вразвалочку подошел к детям, которых еще не успели расхватать. Рассеянно погладил по головке мальчугана лет трех. Улыбнулся ему и, поймав ответную, робкую улыбку, выступил вперед, указывая на детишек, в его голосе зазвучали металлические нотки. -Вот этим детям, граждане колхозники, вы отказали сегодня в праве по-человечески жить и питаться... И это после перенесенных ими мучений и ужаса блокады? Видимо совсем потеряли стыд и совесть, прикрываясь своими детьми... Ведь эти дети, дети войны, потерявшие родной дом и родителей... папу-маму... они стали детьми всего многонационального советского трудового народа... Как же вы можете... Нам оказана высокая честь -- принять как родных этих несчастных детей, маленьких граждан Советского Союза, чьи родители пали в борьбе с ненавистным врагом! Учитель Усманов, предостерегающе поднял руку, и Сапаров застыл с раскрытым ртом. \- Все, что зависит от нас, товарищ уполномоченный, будет сделано. Сейчас во всех дворах будем греть воду, чтобы искупать детей... переодеть... в каждой юрте есть, наверное, пара детского белья... С молочной фермы привезут молоко -- нельзя детей кормить сразу тяжелой пищей... Погибнуть могут... Сапаров попытался было что-то возразить, но тут приблизился председатель сельсовета и деловито предложил: -От вас, товарищ Сапаров, требуется помощь... Позвоните в район, чтобы прислали детского врача. Обязательно. -Хорошо, - отсутствующим тоном ответил Сапаров, как человек, потерявший мысль и тщетно пытающийся вспомнить, о чем говорил. Он послушно пошел за председателем, но, сделав десяток шагов, обрадованно хлопнул себя по лбу и вернулся. -Я что хотел сказать... Что колхозники, которые откажутся сдавать дополнительный налог в фонд обороны... не смогут взять себе детей... вредителям и контрреволюционерам, мы не можем доверить будущее нашего народа... Отступники, отрекшиеся от своих братьев с фронта, посягнувшие на указ товарища Сталина... Колхозники застыли как громом пораженные. Даже Ибрагимбеков раскрыл рот от удивления. Потом снял фуражку и вытер вспотевшее лицо платком. -Думай, что говоришь, харам-зада! -- завизжала Оразсолтан. -- Люди, да что же это? Сапаров, не моргнув глазом, продолжил: -Я сейчас же распоряжусь, чтобы детей отправили в соседний колхоз. Там живут сознательные колхозники... А у вас самих на жизнь не хватает... куда вам прокормить еще два десятка детей... - Свежий коровий блин залепил ему лицо. Раздался хохот. Арслан-дяли, кривляясь, танцевал перед колхозниками, замирая то в одной, то в другой позе, отдаленно напоминавшие повадки уполномоченного райкома. Особенно понравился народу дурачок, когда застыл с вытянутой рукой, словно закрываясь от солнца. Уполномоченный видел в Ашхабаде, в центральном сквере памятник Ленину, вот и внес новшество в набор жестов и поз, чтобы его речи звучали более убедительно. Но колхозники памятник не видели, когда им бывать в столице, а вот позу уполномоченного райкома узнали сразу и поэтому хохотали до упаду, а Сапарова просто затрясло от унижения. Он долго и безуспешно искал по карманам носовой платок, опустив голову пониже, чтобы зловонная смесь не попала на пиджак. Наконец ему удалось отереть лицо. И красный от бешенства он бросился на дурачка: -Ах, ты гнида мелкая... на кого руку поднял, червяк навозный?! Тот не дрогнул. Блаженная улыбка расползлась на лице, испещренном потеками пота и грязи. Колхозники притихли от неожиданности. А Сапаров уже занес руку над бритой головой Арслана. -Не смей! -- взвился над толпой пронзительный женский голос. -- Только тронь -- костей не соберешь! Сапаров, ничего не видя и не слыша от ослепившего гнева, пнул ногой убогого, и тут же свалился ничком в пыль. Однорукий Бабахан склонился к уполномоченному и с угрозой произнес: -Смотри, по-русски здесь никто не понимает... Но если ты хоть слово вякнешь -- тебе не жить! Хватит, попил колхозной кровушки... - и изобразив на потном лице участие, протянул руку. -- Вставай, весь костюм запачкал... Две женщины подняли под руки и увели всхлипывающего Арслана. Все видели, как доковыляли они до цистерны с водой, как умывали дурачка, и как он, заметив у двери сельсовета ведро с красной краской, отпихнув женщин, бросился к нему, радуясь новой забаве. У людей просветлели лица. Показались улыбки. Слишком привязаны были все к этому тщедушному человеку со страшной судьбой. Всю его семью в гражданскую вырезали сипаи. А пятнадцатилетний Арслан прятался в тамдыре (круглая печь из глины для выпечки хлеба), пока во дворе хозяйничали непрошенные гости. Когда же выбрался наружу и увидел изрубленные тела отца, матери и братьев, насаженное на вилы тело младшей сестры -- подросток потерял сознание. Очнулся уже другим... Председатель сельсовета и Бабахан проводили Сапарова у машине, что стояла возле школы. -Поезжайте, поезжайте, товарищ Сапаров, - миролюбиво приговаривал Бабахан, похлопывая уполномоченного по плечу. -- И дайте разгон районным бюрократам... Пусть подумают, что значит лапу в государственную кормушку запускать... Сапаров потерянно кивал и едва передвигал ногами. -Не забудьте врача к нам отправить, - строго напомнил председатель сельсовета. Машина сорвалась с места и помчалась по косогору вниз, вздымая тучи пыли. Которая, поднимаясь, смешивалась с дымом костров, горевших уже почти в каждом дворе. Люди грели воду и готовили немудренную пищу для детишек. А серо желтую мглу, поднимавшуюся над аулом , подхватывал ветерок и нес в пески, попутно теребя выцветший лозунг, натянутый над школой: «Мы -- не рабы. Рабы немы!» Полотна на лозунг не хватило, и последние слова, взятые председателем по совету учителя из букваря, были написаны слитно. Художник-пророк два дня писал лозунг за пять килограммов муки... В последний раз вспыхнули лучи солнца, погрузившегося за синие вершины гор, и наступила умиротворяющая тишина, изредка прерываемая голосами людей, - во дворах варили молочную кашу, обильно приправленную маслом и изрядно подслащенную -- кладовщик расщедрился и выдал для блокадных ребят весь «сладкий фонд» - три килограмма сахара-рафинада...   ------------------------------------------------------------------------ Сконвертировано и опубликовано на https://SamoLit.com/