Дополнено 19 03 2026 г.

Лекция, которая была услышана в небольшом провинциальном городке N ( где все хорошо знают друг друга),  в котором старенький лектор рассказал о мерах безопасности при ядерной атаке.

На лекции присутствовал и записал Вадим ЗЫБИН.

Уважаемые, как вы там себе думаете, господа, дамы и все остальные, золотые вы мои!

 Вы хочите, шоб у вас в голове были не только тараканы, но и иметь разных умных мыслям о защите себе, если вдруг такое несчастье — Ядрёная бомба? 

 Их есть у меня.

 Это ж классика! Я так счастлив от вашего внимания, как мой сын Изя, когда на базаре дали попробовать виноград бесплатно.

 Ловите ушами моих слов, что вы будете потом ещё детям пересказывать, а они будут говорить: «Папа, мама, что вы мне мозг выносите?»

 Итак, господа, Ядрёна бомба, это такое ведро, в которое насыпаны прОтоны, нЕйтроны, нУклоны, позИтроны, и а-, б-, ме- , чтоб я так жил, мЕзоны. Лежат они себе, скучают, и ждут, когда придет своим пешком Самый Главный Нейтрон, как родной зять на праздник.

 Когда этот Самый Главный Нейтрон, чтоб ему здоровья, постепенно заходит в ведро, все одевают глаза на лицо, кидают брови на лоб и культурно ему говорят : «Слышишь, шлемазл, ты кто такой, а ну иди отсюда».

А он, рубаха-парень, душа нараспашку, всегда готов прийти на помощь в трудную минуту, море обаяния, как у Рабиновича,  харизма моего тестя, когда он в долг просит, улыбка в тридцать два зуба, умеет вести разговоры до людей, галантерейно отвечает: «Я вас всех уважаю, хотя не помню за что» и грудью выпихивает из насыпанной кучи козявок два нЕйтрона. Эти два нЕйтрона, таки недовольные, что их прогнали с насиженного места, без второго слова толкают из кучи ишо по два нЕйтрона, которые энтому совсем не рады и щёбы не было на душе так больно, пинают других. Получается веревочная реакция с таким шкандалём, шо слышно по всему Привозу, и который кипятит настроение в ведре, пока оно не разлетится в дребезги и пополам.

 Вот это, господа, и есть Ядрёна бомба.

 И если вы спросите: «Соломон Яковлевич, а откуда берётся Самый Главный Нейтрон?» … то за это ни кто не знает, …  вижу, что изумление застряло у вас вместо лица между бровями и позвоночником, но энто, господа, военная тайна.

 Я имею кое-что говорить за меры техники безопасности при ядрёной атаке:

 Если у солдата глаз даже не алмаз, а ограненный до высокой степени искусства брульянт, и сам видит, что на него падает Ядрёна бомба, он не должен никуда бежать, но должен залезть на самый высокий пригорок и три раза прокричать: «Ядрёна тревога!» …, потом лечь, что не сделала та девушка – антисемитка, с которой вчера был мой сын, и закопаться поглубже, чтоб на остатках тела не было сильных ожогов и можно было потом узнать, кому возместить моральный ущерб.

И ни слова крика больше, потому как длинный язык доведет не столько до Киева, как до другого интересного места, где можно занять мраморный диван временного проката, безо всякого риска подцепить дополнительную температуру к остывающему организму. И вести там себя гораздо скромнее, чем в жизни, чтобы не привлечь внимание настоящего профессионала в белом халате, которого учили ставить клизму на дохлой крысе.

 Голос из зала :

— Соломон Яковлевич ! Та девушка которую имел вчера ваш сын Моня — антисемитка ?

— Конечно да! Он же её имел стоя. Это что, по-вашему, уважение к человеку? Это так надо его мучить?  Таки антисемитка! Она что, лечь не могла?!

 (Смех, шум, аплодисменты в зале.)

 Перестаньте сказать, послушайте сюда три минуты, у мене еще имеется в запасе пара слов.

 Если солдат наступает в сторону ядрёной атаки, то чтоб его не сдуло со скоростью звука до путешествия в далекий дезертир, с поля боя, где идет всяческая беспорядочная стрельба с разными взрывами и прочими громкими делами, от которых подпрыгивают ноги, и шобы у него не сложились впечатления по всему телу, он должен крепко пристегнуться к свой револьвер. Держать его нужно на вытянутых руках, иначе расплавленный железо будет капать на казенный сапоги.

 Если гражданский человек, видя ядрёный взрыв на открытой местности, взялся нервничать, то я скажу ему: «Ша, не гони волну, это еще не шторм, но очки сними на всякий случай. Чтобы у тебе не случилась эпидемия на живот, завернися у белую простыню и медленно, о-о-чень  ме-е-едленно, ползи на соседнее кладбище».

 — И вы мене спрашиваете, почему медленно? –  а я не постесняюсь ответить, не надо разводить панику.

— Почему на соседнее кладбище? – вы делайте мне смешно, потому что на ближайшем остались только самые дорогие места в первом ряду.

 Кстати, если вы имеете удовольствие видеть глазами ядрёный взрыв, в населенном пункте подобно тому, в котором сейчас находитесь, то вы должны знать, что все делается к лучшему.

 Просто не всегда к вашему.

 Поэтому вы должны взять ноги в руки и моментально, я подчеркиваю, мо-мен-тально, стать под стенку здания, противоположную взрыву. Тогда вас заваливает таким количеством кирпича, что радиация вам уже не страшна.

 А пересекая дорогу, помните, что там же бегают детки, эти мелкие сволочи, наше светлое будущее.

Спасибо за внимание, дорогие мои, я имел сказать всё за меры безопасности при ядрёной атаке, и дай нам Бог, шоб нам никогда не пригодились эти знания!

 (Пауза, мягко, с участием.)

 Теперь, господа хорошие, давайте я вам тихо, по-домашнему, расскажу ещё несколько поучительных историй из жизни нашего дома в теперешнее военное время — про укрытие, про роль начальства и про те самые парадоксы выживания, о которых лучше знать заранее, чем потом удивляться.

Эпизод 1: Про начальство и противогазы

(Соломон Яковлевич поднимает указательный палец, призывая к тишине)

 — Я вижу, вы мне верите, как моя тёща верит в свою диету, когда ночью кушает котлету под одеялом. Но есть еще один важный момент! Вы думаете, главное — это спрятаться? О, как вы не правы, золотые мои! Главное — это правильный состав участников.

 Представьте: сидим мы все в подвале. Ждем, пока там, наверху, всё успокоится. Хорошо сидим, культурно. У кого-то узелок с сухарями, у кого-то — бутылочка нарзану для сугреву. И тут в подвал спускается наш дорогой начальник жилконторы, Семен Израилевич.

 Он спускается не просто так, а с проверкой. У него на лице написано: «Я тут главный по выживанию». В одной руке у него список присутствующих, в другой — противогаз. Противогаз, заметьте, новый, блестящий, только со склада, но надет он задом наперед. Стеклышки там, где затылок должен быть, а хобот торчит в сторону люстры.

 — Дорогие сограждане! — говорит он нам через резинку. — Объявляю светомаскировку и режим тишины! Сейчас я выдам вам средства индивидуальной защиты.

 И начинает раздавать эти самые противогазы. Одному дает, другому дает. А сам дышит тяжело, потому что дышать через фильтр, который у тебя на затылке, знаете ли, неудобно. Подходит к Моте, моему соседу, и говорит:

 — Мотя! Надевай немедленно! Будешь старшим по водоснабжению.

 Мотя надевает. А у Моти борода. Большая, красивая, рыжая борода. Он её двадцать лет растил. А противогаз, который выдал Семен Израилевич, ей-богу, маленький, как калоша. Мотя пихал туда бороду, пихал... Засунул. Сидит теперь Мотя, как сноп пшеницы в банке с огурцами. Ни вздохнуть, ни охнуть. Глаза выпученные, усы торчат из-под обтюратора, а по бороде пот течет ручьем прямо в клапан выдоха.

 — Семен Израилевич! — хрипит Мотя. — Я задохнусь!

— Не задохнешься! — кричит начальник, размахивая списком. — Это ж техника безопасности! У меня всё по инструкции!

 И тут я ему говорю:

— Сема, дорогой. Ты посмотри на себя. Ты зачем людям жизнь портишь? У тебя самого-то противогаз где лицо, а где затылок?

— А тебе какое дело? — обижается он. — Я здесь самый главный, я так вижу эту ситуацию с наиболее выгодной для обороны стороны.

 И что вы думаете? Так до конца тревоги и просидели: начальник смотрел на стену затылком, а Мотя плакал в свою бороду, потому что она стала мокрая и тяжёлая.

 Мораль? Если начальник надел противогаз неправильно, можешь расслабиться — пока он ищет инструкцию, как его снять, бомба уже пролетит мимо.

 Эпизод 2: Про лифт и экономию шагов

— Теперь, господа, хочу вас спросить. Есть среди вас такие, кто живет выше пятого этажа? Есть, я вижу. Так вот, отдельный разговор про лифт.

 Обычный человек, когда слышит сирену, бежит вниз по лестнице, экономит время, потеет, волнуется. А наш человек, умудренный опытом, думает иначе. Я вам расскажу про случай с Яковом Моисеевичем из пятнадцатой квартиры.

 Яков Моисеевич — человек пожилой, ноги у него болят, спина стреляет, но голова варит отлично, как борщ у моей жены после трех дней стояния. Услышал он вой сирены, выглянул в окно — а там бегают люди, машут руками, и столб дыма на горизонте.

 Яков Моисеевич не стал бегать. Он не стал прыгать. Он открыл шкаф, достал чистые носки, надел свой лучший костюм, взял зонтик (на всякий случай, вдруг дождик радиоактивный), вышел на площадку и нажал кнопку лифта.

 Жена его, Фира, кричит из двери:

— Яша! Ты с ума сошел?! Говорят же, в лифте во время тревоги сидеть нельзя! Застрянешь — и всё, сгоришь, как та курица на шабат!

А Яков Моисеевич отвечает ей спокойно, с достоинством:

— Фира, во-первых, не кричи, у меня давление. Во-вторых, я пятнадцать лет плачу за этот лифт. Пятнадцать лет! Я ему, можно сказать, как родной отец. Каждую копеечку носил. Неужели же он, такой неблагодарный, в трудную минуту меня подведет? Он же понимает, что мне пешком с девятого этажа спускаться — это ж все суставы на мороз выкинуть.

 Сел Яков Моисеевич в лифт, нажал на «1» и поехал. Едет, насвистывает мелодию из «Пусть всегда будет солнце». А лифт едет медленно, с чувством, с толком. Между третьим и вторым этажом — бабах! Взрыв.

 Дом тряхнуло. Лифт дернулся и встал. Застрял. Висит Яков Моисеевич между вторым и первым. Темно, только аварийная лампочка мигает. И тут он слышит голос сверху, из шахты. Кричит сосед с пятого этажа, который пешком побежал:

— Яков Моисеевич! Вы живы?

Яков Моисеевич поднимает голову к потолку и говорит:

— Абрам, не мешай мне выживать. Я в процессе.

 Просидел он там три часа. Пока спасатели разбирали завал, он в лифте, представьте себе, вздремнул, подкрепился бутербродом, который с собой взял «на всякий случай», и даже почитал старую газету, которую кто-то забыл на полу.

 Когда его достали, все удивились: цел, невредим, и даже галстук на месте.

— Как вы это сделали? — спрашивают журналисты.

— Элементарно, — говорит Яков Моисеевич, поправляя очки. — Если суждено сгореть, сгоришь и в подвале. А если нет — то почему бы не доехать с комфортом? Я, знаете ли, свои ноги берегу. Они мне еще для мирной жизни пригодятся, на базар ходить.

 Так что, господа, лифт — он тоже друг человека. Только не каждого.

Эпизод 3: Про то, как Изя покупал дозиметр

— А теперь я расскажу вам про сына моего, Изю. Помните, который виноград пробовал? Так вот, вырос Изя, женился, стал солидным человеком, торгует на рынке электроинструментом. И до того он стал переживать за свое здоровье, что решил купить домой дозиметр — прибор такой, чтобы радиацию мерить.

 Приходит он на базар, где эти приборы продают. А там, знаете, выбор большой: есть маленькие, есть большие, есть с дисплеем, есть с пищалкой. Ходит Изя между рядами, глаза разбегаются. Подходит к одному продавцу, армянину Рубену.

 — Почём, — говорит, — приборчик, чтобы показывал, чисто у меня дома или не чисто?

Рубен ему отвечает:

— Вот этот, дорогой, пятьсот рублей. Но он простой: стрелка есть, цифры есть, но он молчит.

— А почему молчит? — спрашивает Изя. — Мне надо, чтоб он говорил, когда опасно. Чтоб кричал: «Изя, беги!».

— За пятьсот он кричать не будет, — говорит Рубен. — Вот этот, за тысячу, он уже пищит, если что не так.

 Изя подумал. Деньги считать умеет, как никто. Взял тот, что за пятьсот.

Приходит домой, достает прибор, вертит его так и сяк. Поставил на стол — стрелка на нуле. Поставил на холодильник — стрелка дернулась, но встала. Поставил на кровать, где спит его жена Роза, — стрелка как прыгнет! До упора! Прибор аж затрясся.

 Изя побледнел, схватился за сердце, кричит:

— Роза! Роза! Что ты наделала?! Ты у нас теперь радиоактивная! Где ты была? На Чернобыль ездила?!

Роза выглядывает с кухни, ложкой машет:

— Изя, ты чего кричишь, как сумасшедший? Я только что из ванны вышла. Грелась там.

— При чем тут ванна?! — орет Изя. — Ты посмотри! Ты фонишь, как тот реактор!

 Прибежали соседи, смотрят на стрелку, охают. Кто-то советует Розе мыться с мылом, кто-то — бежать в больницу. Шум, гам, паника.

 Тут заходит к ним в гости дядя Соломон, то есть я.

— Что за базар? — спрашиваю.

Изя тычет мне в лицо прибором:

— Смотри, дядя Соломон! Роза — источник заражения!

Я посмотрел на прибор, посмотрел на Розу, которая стояла красная, как тот помидор, посмотрел на кровать и говорю:

— Изя, во-первых, отдай прибор, он мне почему-то напоминает будильник моего дедушки, только с одной стрелкой. Во-вторых, скажи мне, ты батарейки в него вставил?

Изя хлопает глазами:

— А зачем? Он же вроде сам должен работать...

 Я вздохнул, взял прибор, открыл крышку. А там батарейки — нету. Пусто.

— Изя, — говорю. — Прибор без батареек — это как я без шапки зимой: вроде есть, а толку никакого. Стрелка у него прыгает от любого чиха, потому что ему скучно просто так стоять. А Роза твоя не фонит. Она просто горячая, потому что только что из ванны вышла. Иди обними её лучше, чем прибор мучить.

 Изя так обрадовался, что обнял Розу, потом обнял меня, а потом пошел к Рубену на рынок и купил у него тот, который пищит. И батареек взял сразу десять пачек, с запасом.

 Так что, господа, запомните: сначала батарейки, потом радиация. А то намеряете себе такого, что потом всю жизнь отмываться будете.

Эпизод 4: Про бомбоубежище и культурную программу

— Идем дальше, господа хорошие. Допустим, тревога случилась, и вы таки успели добежать до бомбоубежища. Сидите там, ждете, когда всё устаканится, как осадок в мутной воде. Но сидеть просто так, знаете ли, скучно. Организм требует движений, душа требует праздника, а водка, если вы догадались её взять, требует закуски.

 Так вот, в нашем доме, в подвале, бомбоубежище оборудовали по последнему слову техники. Скамейки стоят, бочка с водой имеется, даже рупор на стене висит, чтобы объявления делать. И назначили ответственного — тётю Сору из седьмой квартиры. Сора — женщина деятельная, энергичная, любит, чтобы всё было по правилам, как в лучших домах Одессы.

 Прибегаем мы туда во время очередной тревоги. Шум, гам, дети плачут, старики охают. Сора стоит у входа, как та статуя Свободы, только с фонариком в руке и со списком.

 — Не толпиться! — кричит. — Проходим, рассаживаемся согласно нумерации! У каждого есть персональное место!

 Какое, к черту, персональное место? Там народу — как на Привозе в субботу утром. Но Сора — железная леди. У неё всё расписано.

 Усадила она людей. Вдруг смотрит: сидит Моня, мой сын, на месте, где должна сидеть его тётя Броня из девятой квартиры. Сора подлетает к нему:

 — Моня! Ты что себе позволяешь? Это ж место Брони! Она сюда каждый год ходит! У неё справка есть, что она ветеран труда!

Моня лениво так отвечает:

— Сора, во-первых, тёти Брони здесь нет. Она, говорят, на дачу уехала ещё позавчера. Во-вторых, я здесь сижу и мне удобно.

— Ах, удобно?! — заводится Сора. — А по правилам? А по инструкции?! Я сейчас акт составлю!

 Достала она бумажку, ручку и начала писать. Пишет, пишет... Тут — бабах! Рядом с бомбоубежищем снаряд разорвался. Стены затряслись, пыль посыпалась, лампочка моргнула и погасла. Темнота, крики, кто-то молитву читает, кто-то детей закрывает собой.

 А Сора, представьте себе, в полной темноте, не дрогнув ни на миг, продолжает писать. Фонариком себе подсвечивает и строчит, как пулемёт.

 Через минуту тишина восстановилась. Люди успокоились. Сора закончила писать, поднялась на ноги и объявляет:

— Так, граждане! Согласно акту № 38, составленному в момент чрезвычайного происшествия, Моня самовольно занял чужое место. В связи с чем объявляю ему выговор с занесением в личное дело жильца. А теперь, раз уж все в сборе и тишина, прошу всех построиться для получения сухого пайка и прослушивания лекции на тему "Поведение человека в условиях временного отсутствия света".

 Какой там сухой паек, какие там лекции! У людей душа в пятки ушла, а она с лекциями лезет! Но Сору не переспоришь. Построила всех в очередь, каждому выдала по галете и по кружке воды. А потом два часа читала лекцию. Про то, как правильно дышать, если стены завалило, и как экономить кислород, если с вами в убежище оказалась нервная соседка.

 Под конец все так устали от этой лекции, что про бомбу забыли напрочь. Когда объявили отбой, люди выходили на улицу счастливые, потому что тишина и покой наконец-то наступили. А Сора стояла на выходе и каждому говорила:

— Завтра в это же время — генеральная репетиция! Явка обязательна! Кто не придет — штраф!

 Так что, господа, запомните: если в вашем бомбоубежище есть такая Сора, бойтесь не бомбы, а её лекций. Бомба убьёт один раз, а Сора будет мучить каждый день до самого отбоя.

Эпизод 5: Про аптечку и народную медицину

— Теперь, дорогие мои, поговорим про здоровье. Про то, что у каждого уважающего себя человека должна быть дома аптечка. Не простая, а противорадиационная. Чтоб, значит, если что, схватил её — и ты уже почти спасён.

 Мой сосед Хаим, например, к этому вопросу подошёл со всей ответственностью, как будто он академик от медицины. Услышал он по телевизору, что надо запасаться йодом. И пошёл наш Хаим по аптекам.

 В первой аптеке ему говорят:

— Йода нет, только вчера всё разобрали.

Во второй:

— Йод закончился, завоза не будет.

В третьей вообще засмеялись:

— Вы, говорят, батенька, опоздали. Йод теперь только на базаре, у спекулянтов.

 Хаим — человек упрямый. Если он что-то решил, его танком не переедешь. Пошёл он на базар. Ходит между рядами, спрашивает. Наконец один хитрый гражданин в кепке отводит его в сторонку, оглядывается по сторонам, как шпион на задании, и шепчет:

— Есть йод. Настоящий, аптечный, дефицитный. Только дорого.

— Сколько? — спрашивает Хаим.

— Пять тысяч за пузырёк.

Хаим аж поперхнулся:

— Это ж почему так дорого?! Он же в аптеке сто рублей стоит!

— В аптеке, — говорит гражданин, — он сто рублей стоит, а на базаре — пять тысяч. Потому что на базаре он есть, а в аптеке его нет. Это, дорогой, закон рыночной экономики.

 Хаим почесал затылок, подумал о здоровье, о детях, о внуках... Достал деньги, отсчитал пять тысяч, схватил пузырёк и бегом домой.

 Прибегает, созывает всю семью: жену Розу, сына Сёму, дочку Фаину, даже тёщу, чтоб она не обижалась.

— Смотрите, — говорит, — какое сокровище я добыл! Теперь мы спасены!

Открывает пузырёк, а оттуда... пахнет не йодом, а чем-то другим. Чем-то очень знакомым. Чем-то, отчего сразу хочется закусить.

Роза понюхала и говорит:

— Хаим, ты нюхал когда-нибудь йод?

— Ну, нюхал.

— А это, по-твоему, йодом пахнет?

Хаим ещё раз понюхал.

— Знаешь, Роза... А ведь это, кажется, самогон. Самый настоящий первач, только в пузырьке из-под йода.

 Тут тёща, царствие ей небесное, хотя она жива-здорова, подходит поближе, принюхивается и заявляет:

— Это не просто самогон. Это мой самогон! Тот самый, что я два года назад погнала! Я ж его в таких же пузырьках разливала и на базар носила! Ах он паразит, ах он шлемазл! Моим же товаром меня же и обманул!

 Хаим схватился за голову:

— Пять тысяч! За твой самогон, который ты по двести рублей продавала!

А тёща ему:

— Не расстраивайся, Хаим. Во-первых, самогон качественный, я сама делала. Во-вторых, если радиация, то сто грамм для сугреву — оно полезнее всякого йода. А в-третьих, нечего было у спекулянтов покупать, надо было у меня попросить, я б тебе так налила.

 Так что, господа, мораль: йод йодом, а народные средства тоже отменять нельзя. Только проверяйте, что покупаете. А то выпьете йод вместо водки — и прощай, желудок. Или наоборот — намажетесь водкой вместо йода, тогда радиация к вам точно не подойдёт: побрезгует.

Эпизод 6: Про эвакуацию и чемоданы

— Следующий вопрос, господа, — эвакуация. Когда объявляют, что надо срочно покидать город, потому что вот-вот начнётся то самое, чего мы все боимся, но о чём стараемся не говорить.

 Тут, знаете ли, каждый человек показывает своё истинное лицо. Один хватает документы, другой — деньги, третий — семейные фотографии. А четвёртый, как моя соседка Роза Львовна, хватает то, что считает самым ценным.

 Роза Львовна — женщина одинокая, но очень хозяйственная. У неё в квартире — музей, а не квартира. Всё, что за пятьдесят лет скопилось, всё лежит, всё хранится, всё ждёт своего часа. И когда объявили эвакуацию, Роза Львовна не растерялась.

 Соседи бегают, чемоданы собирают, детей одевают, а Роза Львовна стоит посреди комнаты и думает: "Что самое главное?"

Документы? Документы — дело наживное.

Деньги? Деньги обесценятся.

Фотографии? Фотографии сгорят.

 А самое главное, решает она, — это сервиз. Бабушкин сервиз. Фарфоровый, с золотым ободком, двенадцать персон. Она его сорок лет из серванта не вынимала, только по праздникам любовалась. И вот теперь, в минуту опасности, она его достаёт, заворачивает каждую чашечку в газету, каждую тарелочку в тряпочку, складывает всё в огромный чемодан на колёсиках.

 Час укладывает. Два укладывает. Тут в дверь стучат: "Роза Львовна! Автобус ждать не будет! Последний рейс!"

Она кричит: "Иду, иду, золотые мои! Ещё немножечко!"

 Наконец уложила. Тащит этот чемодан к двери. А он тяжёлый, как тот камень, который упал с неба и лежит посреди поля. Пыхтит Роза Львовна, кряхтит, но тащит. Вытащила на лестничную площадку, а там уже ступеньки. А лифт, как назло, не работает — отключили за неуплату.

 Сидит Роза Львовна на чемодане, плачет. Тут бежит мимо молодой парень, грузчик из овощного магазина.

— Бабуль, ты чего сидишь? Беги давай!

— Не могу, сынок, — говорит Роза Львовна. — Сервиз у меня. Спасать надо.

Парень посмотрел на чемодан, прикинул вес, почесал затылок.

— Бабуль, а сервиз этот, он дорогой?

— Бесценный, сынок! Бабушкин! Память!

— А радиация, она этот сервиз испортит?

Роза Львовна задумалась.

— Ну... фарфор — он фарфор и есть. Может, и не испортит.

— А если дом разбомбят, сервиз уцелеет?

— Вряд ли, — вздыхает Роза Львовна.

— Тогда, — говорит парень, — давай рассуждать логически. Если ты оставишь сервиз здесь, он, возможно, сгорит. Если ты потащишь его в автобус, ты, возможно, опоздаешь и сгоришь вместе с ним. А если ты его оставишь и побежишь лёгкая, ты спасёшь себя, а сервиз... Ну, сервиз — это посуда. Новый купишь. Китайский, правда, но тоже красивый.

 Роза Львовна посмотрела на парня, посмотрела на чемодан, вздохнула глубоко, как паровоз перед отправлением, и говорит:

— А знаешь, сынок... Ты прав. Иди отсюда, пока я не передумала.

Сама осталась сидеть на чемодане.

 Парень пожал плечами и убежал. А Роза Львовна просидела на чемодане до самого отбоя тревоги. Когда объявили, что опасность миновала, она встала, отряхнулась и потащила сервиз обратно в квартиру. И теперь, когда кто-нибудь спрашивает её про эвакуацию, она говорит:

— Эвакуация — это хорошо. Но сервиз — это святое. Мы с ним вместе рождались, вместе и помирать будем. Только не сегодня.

 Так что, господа, запомните: у каждого свой сервиз. Кто-то за деньги держится, кто-то за старые письма, а кто-то — за фарфоровые тарелки, которые всё равно никто не ест. И в этом, знаете ли, тоже есть своя правда. Потому что без памяти о прошлом какое ж у нас будущее?

Эпизод 7: Про то, как Фира встретила радиацию

— А теперь, разрешите мне рассказать вам историю про тётю Фиру, мою дальнюю родственницу со стороны жены. Женщина она простая, неучёная, но с характером, как говорится, огонь.

 Услышала Фира про радиацию. Что это такое — не понимает, но слово страшное, чужое, явно вражеское. И решила она с этой самой радиацией бороться по-своему, по-домашнему.

 Приходит ко мне и спрашивает:

— Соломон Яковлевич, вы человек грамотный, скажите: радиация — она боится чего?

Я говорю:

— Фира, радиация — она вообще ничего не боится. Она, как тот плохой сосед, везде пролезет.

— Не может быть! — говорит Фира. — Должно быть что-то, чего она боится. Может, чеснока? Или лука? Или красного перца?

 Я хотел ей объяснить про альфа-частицы, про гамма-излучение, про период полураспада. Но Фира слушала меня минуты две, потом махнула рукой:

— Тьфу на вас, Соломон Яковлевич! Говорите какую-то ерунду, а по делу — ни слова. Сама разберусь.

 И пошла наша Фира на базар. Накупила чесноку — три килограмма, луку — пять килограммов, хрена — две банки, горчицы — три пачки, перца красного жгучего — целый пакет. Пришла домой, разложила всё по углам: в спальне — чеснок развесила, на кухне — лук нарезала, в прихожей — горчицей намазала косяки, хреном дверь натёрла, перцем посыпала порог.

 Сидит, ждёт радиацию.

— Придёшь, — говорит, — проклятая, а я тебя специями встречу. Ты у меня попляшешь!

 Тут как раз тревога случилась. Все в подвал бегут, а Фира сидит дома, в своем "защитном поясе" из чеснока и лука. Нос платком завязала, чтобы запах не выветривался, и ждёт.

 Прошло полчаса. Час. Тишина. Только кошка чихает в углу — не может от чеснока дышать. Вдруг — стук в дверь. Фира открывает. Стоит сосед, Хаим, весь бледный.

— Фира, — говорит, — ты чего не в убежище? Тревога же!

— А я, — говорит Фира гордо, — я с радиацией борюсь. У меня тут защита. Входи, не бойся.

 Хаим зашёл, понюхал воздух, чихнул раз, чихнул два, чихнул три. Глаза красные, слёзы текут.

— Фира, — хрипит он, — это не защита, это химическая атака какая-то! Я тут сейчас задохнусь!

— Ничего, — говорит Фира, — терпи. Радиация тоже терпит.

 В общем, просидели они до отбоя. Хаим вышел из квартиры зелёный, как тот огурец, и поклялся больше к Фире не заходить никогда. А Фира осталась очень довольна. Наутро она ходила по двору и всем рассказывала:

— Я эту радиацию перехитрила! Она ко мне даже сунуться побоялась! Такой запах устроила, что любая зараза сбежит, не оглядываясь!

 И что вы думаете, господа? Может, она и права в чём-то? Потому что если каждая бабушка начнёт так радиацию встречать, то враг просто не выдержит и уйдёт восвояси. От такого "аромата" любая бомба развернётся и полетит обратно, откуда прилетела.

 Так что, имейте в виду: чеснок и лук — это не только от простуды. Это ещё и оружие массового поражения. Только применяйте осторожно, чтобы своих не перетравить.

Эпизод 8: Про то, как Моня искал убежище поумнее

— Сын мой Моня, о котором я уже имел удовольствие вам рассказывать, человек не промах. Если есть возможность сделать не как все, а хитрее, он её ни за что не упустит. И когда по радио объявили очередную тревогу, Моня решил: в общий подвал с соседями он не пойдёт.

 — Папа, — говорит он мне. — Там же эти старухи сидят с вязанием, там дети орут, там тётя Сора лекции читает. Я лучше найду место поинтеллектуальнее.

— Куда ж ты пойдёшь, умник? — спрашиваю.

— В банк! — говорит Моня. — У банка подвал бетонный, охрана круглосуточная, и вообще, деньги любят тишину. А раз любят тишину, значит, и меня будут любить.

 Я ему говорю: «Моня, ты головой подумай. В банке не пустят. Там сигнализация, там собаки, там охранники с ружьями».

— Ничего, — говорит Моня. — Я клиент. У меня там счёт есть. Правда, небольшой, но есть. Клиент имеет право на безопасность.

 Надел Моня свой лучший пиджак, галстук повязал, ботинки начистил до блеска — и пошёл в банк. Приходит, а там уже очередь к дверям. Все такие же хитрые, как Моня, стоят: кто с деньгами, кто с ценными бумагами, кто просто с надеждой, что банк не обманет.

 Охранник на входе — дядя с лицом, как тот кирпич, который упал с крыши и разбился.

— Куда? — спрашивает.

— Я клиент, — говорит Моня гордо. — Мне в хранилище надо. В смысле, в убежище. У меня там ценности.

— Какие ценности? — не верит охранник.

— Душевные, — не растерялся Моня. — Я нервный. Мне в стрессовой ситуации нужен покой и сейфовая тишина.

 Охранник хотел его прогнать, но тут подошёл управляющий банком — Абрам Соломонович, между прочим, мой дальний родственник.

— Моня? Ты чего тут?

— Абрам Соломонович! — обрадовался Моня. — Спасите, помогите! Тревога же! А я в ваш банк как в родной дом. Пустите в подвал, я тихо посижу, никого не трону, только бы переждать.

Абрам Соломонович подумал, посмотрел на Моню, на очередь за его спиной, и говорит:

— Ладно. Только с условием: если что случится, ты первый подпишешь бумагу, что банк за твоё здоровье не отвечает.

— Подпишу! — кричит Моня. — Хоть десять!

 Запустили Моню в подвал. А там, знаете ли, красота: сейфы стоят рядками, лампочки горят неярко, тишина, только кондиционер гудит. Моня примостился в уголке, достал бутерброд с колбасой, сидит, жуёт, радуется.

— Хорошо, — думает. — Не то что в том подвале с тётей Сорой.

 Вдруг слышит — шорох. Прислушался. Из-за сейфа выглядывает мужчина в очках, с портфелем.

— Вы тоже прячетесь? — шепчет.

— А вы кто? — удивляется Моня.

— Я зампредседателя соседнего банка. У нас подвал сырой, плесень, а здесь, говорят, сухо и уютно. Вот я и пришёл. А вы?

— А я клиент, — говорит Моня.

— А что у вас за счёт?

— Небольшой, — скромно отвечает Моня. — Но для безопасности любой счёт — это пропуск в вечность.

 Тут из-за другого сейфа вылезает ещё один тип. Потом ещё. И ещё. Оказалось, что в банковском подвале собралась целая компания: три клиента, два зампредседателя из других банков, один бухгалтер со сберкнижкой, и даже дамочка с крупной суммой в чулке, которая побоялась оставить деньги дома.

 Все сидят тихо, как мыши. Вдруг в динамике раздаётся голос Абрама Соломоновича:

— Уважаемые гости банка! Тревога учебная, скоро отбой. Но пока вы там сидите, довожу до вашего сведения: в нашем банке открыт новый вклад — «Запасной аэродром». Процентная ставка — 12% годовых. Для тех, кто сейчас в подвале, — специальное предложение: при оформлении вклада до конца тревоги — бесплатное печенье к чаю!

 Моня аж поперхнулся бутербродом.

— Абрам Соломонович! — кричит. — Вы что, из тревоги коммерцию делаете?

— А ты думал, Моня? — отвечает голос из динамика. — Бизнес есть бизнес. Пока люди боятся, они самые сговорчивые. Так что подписываем договоры? Чай с печеньем уже несут.

 В общем, господа, когда объявили отбой, Моня вышел из банка не только живой и невредимый, но ещё и с новым вкладом. Правда, денег на том вкладе было ровно столько, чтобы хватило на одну пачку печенья, но Моня всё равно гордился.

— Папа, — говорит он мне. — Я теперь не просто человек. Я теперь вкладчик стратегического значения. Если что, меня банк в первую очередь спасать будет.

— Моня, — отвечаю я. — Банк будет спасать сначала свои деньги, потом сейфы, потом охранника, а потом уже, может быть, тебя. И то если ты вовремя проценты заплатишь.

 Но Моня не слушает. Он теперь каждую тревогу в банк ходит. Говорит, там самый свежий воздух и самый надёжный бетон. А я думаю: главное, чтобы однажды его вместе с этим бетоном не положили в другую ячейку, как лишний документ.

Эпизод 9: Про бабушку Розу и её метод обеззараживания

— А теперь я расскажу вам про бабушку Розу. Это мама моей жены, царствие ей небесное, хотя она, слава Богу, жива и даже бодра, как та коза на альпийском лугу. Розе, если по-честному, уже под девяносто, но у неё характер — танк не остановит, а ум — острее, чем тот нож, которым она режет гефилте фиш.

 Когда началась вся эта шумиха про радиацию, бабушка Роза слушала, слушала, а потом говорит:

— Чего вы все паникуете? Чего вы бегаете, как куры с отрезанными головами? Радиация — это ж просто грязь. А от грязи одно средство — баня.

 — Какая баня, мама? — удивляется жена. — Там же облучение, там же невидимое!

— А мне всё равно, — говорит бабушка Роза. — Невидимое оно или видимое, а грязь — она грязь и есть. Надо мыться. И точка.

 И пошла бабушка Роза в баню. Прямо во время тревоги. Надела свой лучший халат, взяла тазик, веник берёзовый, мыло хозяйственное — целый брусок, и отправилась в общественную баню номер три.

 Приходит, а баня закрыта. Тревога же, всех по подвалам разогнали. Сторож, дядя Гриша, её не пускает:

— Роза Моисеевна, вы куда? Не положено! Бомбёжка же!

— Гриша, — говорит бабушка Роза строго. — Если бомбёжка, то я тем более должна быть чистая. А ну открывай, не задерживай процесс дезинфекции.

 Гриша мужик простой, спорить с Розой побоялся. Открыл. Зашла бабушка Роза в парилку, налила на каменку воды с мятой, веником как начала хлестать себя — аж пар столбом до потолка. Сидит, парится, приговаривает:

— Вот так, проклятая радиация, выходи с меня, нечистая сила! Потом смывайся водичкой студёной!

 Парилась она, парилась, часа два. Потом вышла красная, как тот рак, которого варят в котле, но довольная, как слон после купания.

— Всё, — говорит Грише. — Я теперь стерильная. Ни одна зараза ко мне не пристанет.

 Возвращается домой, а там все в панике: бабушка пропала, тревога, вдруг её разбомбило? А она заходит в дверь, от неё пар валит, веник под мышкой.

— Вы чего шумите? — спрашивает. — Я культурно помылась. Радиацию с себя согнала.

— Мама, — говорит жена, — радиация паром не выводится!

— А чем она выводится? — строго спрашивает бабушка.

— Ну... временем. И лекарствами специальными.

— Лекарствами, — передразнивает бабушка Роза. — А я тебе так скажу: если человек чистый телом и душой, ему никакая радиация не страшна. А если грязный — то пусть и не удивляется, что к нему всякая гадость липнет.

 И ушла к себе в комнату чай пить с малиной. А мы остались стоять с открытыми ртами. Потому что, знаете, в её словах что-то было. Не знаю, что именно, но что-то было.

 С тех пор, кстати, бабушка Роза каждую тревогу в баню ходит. У неё уже абонемент. И дядя Гриша её пускает без очереди. Говорит, что бабушка Роза — его самый надёжный клиент. Пока она парится, ни одна бомба не упадёт. Потому что бомбы, они тоже уважают чистоту.

Эпизод 10: Про научный подход Семена Марковича

— Среди наших соседей есть один очень умный человек — Семён Маркович. Он профессор, кандидат каких-то там наук, которые даже я не выговорю. Ходит всегда с книжкой, в очках, и знает ответ на любой вопрос. Или думает, что знает.

 Когда начались разговоры про ядерную угрозу, Семён Маркович решил подойти к вопросу научно. Он купил дозиметр (настоящий, с батарейками, не то что у того горе-покупателя), накупил книжек про радиацию, про способы защиты, и начал проводить исследования.

 Первым делом он замерил радиационный фон у себя в квартире. Нормально. У соседей — нормально. Во дворе — нормально. А на рынке, где торгуют бабушки зеленью, прибор запищал. Не сильно, но запищал.

 Семён Маркович насторожился. Подходит к бабушке, которая продаёт редиску, и говорит строго:

— Гражданочка, у вас тут радиационный фон превышен! Откуда редиска?

Бабушка смотрит на него, как на сумасшедшего:

— С огорода, милок, с огорода. Своя, свеженькая, только выкопала.

— А удобрения какие используете?

— Золой посыпаю, навозом поливаю. Всё по-честному.

Семён Маркович водит прибором над редиской, прибор пищит. Водит над укропом — пищит. Над петрушкой — молчит, а над редиской — орёт.

 — Не может быть! — говорит Семён Маркович. — Это ж чистый чернобыль какой-то!

Тут подходит другая бабушка, с соседнего лотка, и говорит:

— Слышь, умник, ты своим пищалкам не верь. У меня вчера такая же была. Пищала на огурцы, пищала на помидоры, а потом я батарейку поменяла — и молчит. А огурцы те же самые.

— При чём тут батарейка? — удивляется профессор.

— А при том, — говорит бабушка. — Сядет батарейка — прибор и начинает чудить. Как человек голодный — всё ему не так.

 Семён Маркович покраснел, спрятал прибор в портфель и ушёл. Дома проверил батарейку — и правда, села. Поменял — пошёл снова на рынок. Подходит к той же бабушке, включает прибор над редиской — тишина. Над укропом — тишина.

— Извините, — говорит Семён Маркович. — Ошибка вышла. Научная.

— Научная, — ворчит бабушка. — А мне из-за твоей науки полдня покупателей не было. Думали, у меня редиска радиоактивная. Теперь будешь у меня весь лоток покупать, чтоб убытки покрыть.

 Семён Маркович вздохнул, достал кошелёк и купил всю редиску. Принёс домой, и неделю они всей семьёй ели салаты. Даже собаку редиской кормили.

 А наутро после этой истории Семён Маркович сделал научное открытие: радиация — это, конечно, страшно, но бабушки на рынке — ещё страшнее. Потому что бабушку не обманешь прибором, а прибор можно обмануть бабушкой.

 Теперь Семён Маркович перед каждой тревогой не дозиметр проверяет, а идёт к бабушке Розе за советом. Говорит, народная мудрость надёжнее всякой физики. А бабушка Роза ему в ответ:

— Учись, профессор. Жизнь она сложнее, чем твои формулы. В жизни главное — вовремя батарейки поменять и вовремя редиску помыть. А остальное приложится.

Эпизод 11: Про эвакуацию животных

— Отдельная тема, господа, — это наши меньшие братья. Кошка, собака, попугай, хомячок — они же тоже хотят жить. И когда начинается паника, они ведут себя иногда умнее людей, а иногда — глупее, чем тот осёл, который упёрся и не идёт.

 У моей соседки Раи, например, живёт кот по имени Фима. Кот огромный, ленивый, толстый, как тот мешок с картошкой, и наглый, как одесский таксист. Рая его любит больше, чем мужа, потому что муж, говорит, хоть иногда молчит, а Фима — никогда.

 Когда объявили тревогу, Рая первым делом схватила не документы, не деньги, а Фиму. А Фима, представьте себе, спал на диване и просыпаться не собирался. Рая его трясёт:

— Фима! Война! Бежим!

Фима открыл один глаз, посмотрел на неё, как на душевнобольную, и закрыл обратно.

— Фима! — кричит Рая. — Ты что, не понимаешь? Там бомба!

Фима понимал. Но ему было всё равно. Он считал, что если бомба упадёт, то лучше умереть на любимом диване, чем в холодном подвале на грязном полу.

 Рая в отчаянии. Пытается взять его на руки — а он тяжёлый, килограммов десять, не меньше. Пытается тащить за шкирку — он шипит и выпускает когти. В общем, пока они боролись, прошло полчаса. Тревога кончилась. Фима так и остался на диване, а Рая сидела рядом вся исцарапанная и заплаканная.

 — Дурак ты, Фима, — говорит она. — Я ж тебя спасала.

А Фима смотрит на неё и мурлычет. Типа, спасала, ну спасала, а теперь дай пожрать, я проголодался.

 Другая история — про собачку Цилю. Циля — маленькая такая, болонка, трясётся всегда, как осиновый лист, и лает на каждый шорох. Хозяева её — дядя Боря и тётя Соня — души в ней не чают.

 При первой же тревоге они схватили Цилю, замотали в одеяло и побежали в подвал. Циля трясётся, скулит, лает на всех подряд. В подвале темно, страшно, а Циля ещё больше нагнетает обстановку. Вдруг она замолкает, вырывается из рук, бежит в угол и начинает там что-то яростно раскапывать лапами.

 Дядя Боря светит фонариком — а там, в углу, маленькая дыра в стене, и из этой дыры торчит... хвост крысы. Циля, оказывается, учуяла крысу. И пока все боялись бомбы, она боялась, что крыса убежит.

 Дядя Боря попытался оттащить Цилю, но она вцепилась в этот хвост мёртвой хваткой и не отпускает. Тянут Цилю — крыса тоже тянется. Тянут крысу — Циля рычит. В общем, получилась живая цепочка: крыса — Циля — дядя Боря — тётя Соня — и вся остальная компания в подвале, которая смотрит на это представление и забыла про бомбу.

 Через час, когда объявили отбой, Циля таки вытянула крысу. Маленькую, серенькую, перепуганную. Циля посмотрела на неё, понюхала, и... отпустила. Крыса шмыгнула обратно в дыру, а Циля успокоилась и заснула у тёти Сони на руках.

 — Зачем ты её ловила, если отпустила? — спросил дядя Боря.

Циля даже ухом не повела. А я думаю, господа, она просто хотела показать, кто в подвале главный. Крысы боятся Цилю, люди боятся бомбу, а Циля не боится никого. Потому что она же не знает, что такое радиация. Она знает только, что её хозяева рядом — и значит, всё хорошо.

 Так что, если у вас есть собака или кошка, в минуту опасности смотрите на них. Они подскажут, где безопасно, а где — не очень. Главное, чтобы кота с дивана стащить хватило сил. А если не хватит — сидите с ним рядом. Вдвоём оно как-то спокойнее.

Эпизод 12: Про радиацию и шашлыки

— И напоследок, господа, хочу рассказать вам историю про то, как наши люди даже в ядерную угрозу умудряются сохранять оптимизм и жизнелюбие. Потому что без этого, знаете ли, никак. С унылым лицом и войну не переживёшь, и мир не построишь.

 Жил в нашем дворе один чудак, Лёня по прозвищу Шашлычник. Он, когда выпьет, становился философом, а когда трезвый — просто хорошим человеком, но с причудами. Услышал он про радиацию и решил, что раз уж всё равно конец света, то надо хотя бы напоследок хорошо поесть.

 Пошёл Лёня на рынок, купил мяса — целых три килограмма, шампуры, угли, мангал. Пришёл во двор, развёл огонь и начал жарить шашлык. А тут как раз сирена завыла. Все бегут, паникуют, а Лёня стоит у мангала, переворачивает мясо и даже ухом не ведёт.

 Соседи кричат ему из окон:

— Лёня, ты с ума сошёл?! Ложись, закапывайся!

— Успеется, — отвечает Лёня. — Мясо через двадцать минут готово будет. А бомба, может, и не упадёт. А если упадёт, то с пустым желудком помирать как-то обидно.

 Прошло двадцать минут. Бомба не упала. Лёня снял шашлык с огня, нарезал лук, достал бутылочку и сел за стол во дворе. А мимо бегают перепуганные люди, кто с чемоданами, кто с детьми, кто с кошками. Лёня им машет:

— Эй, соседи! Идите сюда! Пока бомба летит, давайте шашлык кушать! Вкусно же!

 Кто-то прошёл мимо, кто-то плюнул, а двое остановились. Потом ещё трое. А потом, когда стало ясно, что тревога ложная, к Лёне подтянулся почти весь двор. Сидят, едят шашлык, запивают вином, смеются.

 — Лёня, — говорят. — Ты гений! Как ты догадался?

— А чего тут догадываться? — отвечает Лёня. — Жизнь она одна. И если суждено сгореть, то лучше сгореть с шашлыком, чем без него. А если не суждено, то шашлык — он всегда в радость.

 С тех пор Лёня каждую тревогу жарит шашлык. У него уже традиция. И, представьте себе, с тех пор ни одна бомба в наш двор не упала. Может, потому что бомбы чувствуют запах и думают: "Ну зачем нам туда, где люди веселятся и вкусно пахнет? Мы лучше в другое место полетим".

 Так что, господа, запомните: в любой непонятной ситуации — жарьте шашлык. Или хотя бы кушайте что-то вкусное. Потому что сытый человек думает лучше, чем голодный. А оптимист живёт дольше, чем пессимист.

 И дай нам Бог, как я уже говорил, чтобы нам никогда не пригодились эти знания. Но если уж пригодятся — чтобы у нас были и шашлык, и бабушка Роза с веником, и Моня с его банковскими хитростями, и даже тётя Сора с её лекциями. Потому что вместе оно как-то веселее. Даже если вместе — в том самом подвале, под звуки сирены.

 Спасибо за внимание, господа. Будьте здоровы и берегите себя. И не забывайте про батарейки для дозиметра. А если забудете — приходите к Соломону Яковлевичу, я всегда найду, что сказать. Даже если сказать будет нечего, я всё равно скажу. Потому что молчать, знаете ли, ещё вреднее, чем радиация. От молчания язык отсохнет, а от радиации — только волосы выпадут. А волосы, слава Богу, не главное. Главное — голова. А в голове, как вы уже поняли, должны быть не только тараканы, но и умные мысли.

 Всё. Аудиенция окончена. Ша, люди, расходимся, не создаём пробку.

 Дорогой читатель !

Предлагаю прочитать мой второй рассказ, "Про преступника Бена и майора Джонсона. (  Звписки спецназа. Совершенно дивный абсурд. )".

https://samolit.com/books/94743/