Пролетели два дня нескончаемых разговоров, Всё же, много лучше иметь информированного союзника, нежели введённого в заблуждение пленника. Так рассудил Михаил Андреевич. Открылся своему родителю, и снова спешит на толпу застойного периода.

С тяжёлым сердцем оставлял он своего ошарашенного предка в незнакомом ему будущем. Не произойди череда абсолютно фантастических случайностей, позволившая им объяснится, он всю жизнь считал бы своего отца предателем, бросившим семью в тяжёлое время. И никогда даже не подумал бы, что тот поступил подобным образом, поскольку не хотел подвергать дорогих людей опасности из-за своей антисоветской, как он выразился деятельности.

Это растрогало Михаила Андреевича. Боже мой, он называет так критику существовавшего строя, имевшую своей целью простое исправление мелких ошибок. Когда Андрей Ильич поверил, наконец, что «Нерушимый» всё же рухнул и вместо свободного необъятного союза страну окружили мелкие ищущие выгодную зависимость государства. Михаилу Андреевич не на шутку обеспокоился здоровьем отца,  который выглядел человеком, получившим тяжёлую контузию, как некогда говорилось, пыльным мешком из-за угла.

Сложные переживания, бродившие в душе путешественника, нашли, наконец, выход и трансформировались в сыновние чувства. Обманчивая уверенность в полной защищённости, которая с потерей близких уже давно сменилась на гнетущее бремя ответственности, вдруг снова вернулась к нему, и, не по возрасту беззаботно улыбаясь, Межин вдруг почувствовал себя как за каменной стеной.

Он почти бежал к месту совершения спекулятивных действий. Вот и заветная изгородь. За ней, в глубине сквера заметно беспорядочно-беспокойное движение. Там на небольшом пятачке люди делятся на два лагеря. Первые хотят продать, вторые купить. Между ними те, кто хочет поменять, но на этой туче им не рады: здесь делают бабки. Сбившись в небольшую кучку, они, как бедные родственники кочуют с одной стороны площадки на другую, виновато озираясь по сторонам.

Быстро избавившись от принесённого дефицита и, пополнив запас советских купюр, вызывающих недоумение своим маленьким размером, Межин, исполняя роль больного прогерией Миши, делает вместе с Генычем визиты местным столпам  советской рок революции.

За два последующих дня, он глубоко проник в местный бомонд, снискав уважение и непререкаемый авторитет, а благодаря неординарной для молодого человека внешности, получил брежневское прозвище. В следующие выходные то здесь,  то там на туче можно было услышать: «Миша сказал», - «Миша слышал. - «Какой Миша?» - «Миша Суперстар».

Нашёлся, правда, и непробиваемый ретроград, который, как протопоп Аввакум крепко держался старой веры и не хотел признавать факты. До него дошёл разговор об Элтоне Джоне, и теперь любое заявление не соответствующее бытующим представлениям о той или иной личности принималось в штыки его возмущённым разумом.

Оппонента звали Шпрот. Ему удалось быстро сколотить небольшую группировку из таких же, как он, предпочитающих жить в неведении. Они где только можно поносили Михаила Андреевича. И даже придумывали знакомых дипломатов из «заграницы», которые якобы развеяли постыдную чушь об уважаемом рок-музыканте и правильном мужике.

Это не мешало Михаилу Андреевичу, но в то же время раздражало, отвлекая от главного. Сначала Межин хотел придумать какой-нибудь фокус, чтобы сокрушить противника. Но вскоре он кое-что вспомнил, и дождался момента, когда всё произошло само собой. Ну, почти…

Дело в том, что электорат Шпрота́ состоял, в основном, из музыкантов. Пользуясь связями в горпромторге, Шпрот доставал болгарские басухи и ГДРовские полуакустические «Мюзимы», а иногда ещё и усилители «Регент». Всё это был дефицитный товар, и его обладатели пользовались громадным уважением, поэтому перед Шпрото́м заискивали не только завсегдатаи клубов и домов культуры, но даже работники филармонии.

Как раз в это счастливое для Шпрота́ время в широкие массы стали просачиваться слухи о  двенадцатиструнных гитарах. Рассказы о возможностях этого инструмента просто сводили с ума музыкальную общественность. Не было ни одного из умеющих зажимать ля-минор, кто не грезил бы об обладании этим волшебным инструментом. Казалось, что у любого, кто возьмёт в руки это чудо, пальцы забегают по грифу не хуже, чем у самого Махавишну.

Потянулись вереницы страждущих, которым ему нечего было предложить: Шпрот оказался не готов к такому буму. Однако чтобы не терять лицо и клиентуру, он брал авансы, говоря всем, что дело плёвое, но желающих много и придётся подождать. Среди этих самых желающих обрести вожделенное сокровище оказался, хотя и молодой, но уже заметный деятель потребкооперации Семён Кузмич Глозман.

Глозман был ориентирован на молодёжную западную культуру, поигрывал на различных инструментах и устраивал джем-сейшены с друзьями, тремя работниками горкома комсомола. У себя на работе об увлечении рок-музыкой они не распространялись. Поэтому Глозман не пользовался куда как широкими возможностями родной структуры, а действовал через Шпрота́. За это он в свою очередь периодически радовал ценного кадра различными деликатесами, которые добывал во время проверок складов коопторга и пребывал в уверенности, что Шпрот просто обязан обслуживать в первую очередь именно его.

Когда от верных людей он узнал, что Шпроту́ «подогнали целый вагон двенадцатиструнок», он сильно возмутился, и незадачливому бизнесмену пришлось пообещать благодетелю инструмент ленинградской фабрики вне очереди.

Глозман, на радостях, одарил Шпрота целой сумкой вкусностей в таких заграничных упаковках, что есть и пить их представлялось настоящим вандализмом. Но тут как назло выяснилось, что нужный человек из горпрома пошёл на повышение в другой город, и сложный механизм социалистических взаимоотношений остановился.

 Потекло время. Шпрот всё больше терял контроль над возникшей ситуацией. Стали приходить люди  и справляться о состоянии заказа, в который уже вложили денежные средства. Шпрот начал прятаться. Напряжение в отношениях с клиентами очень быстро переросло в раздражение и, в конце концов, «обманутые вкладчики» стали попросту охотиться на Шпрота́.

В силу российского менталитета семидесятых, ни у кого не возникало желания вернуть деньги - все как один требовали товар и произносили угрозы различного характера. Что касается Глозмана, тот просто выдвинул ультиматум: либо через три дня гитара, либо через четыре в морду.

Михаил Андреевич дождался, когда скандал достиг апогея и случая не упустил. Навестив подвал бабы Фроси, он выбрал из солидной кучи переброшенного из будущего дефицита два блока жвачки Ригли Сперминт, рассудив, что эта старейшая торговая марка наверняка существовала во времена его далёкой молодости.

Межин прекрасно знал, где работал Семён Кузмич, впоследствии сколотивший состояние на записях перестроечной рок-волны. Дождавшись обеденного перерыва, Межин подсел к нему в столовой.

- Люди, которым я всецело доверяю, рекомендовали Вас, как надёжного человека, - он положил на стол полупрозрачный пакет со жвачкой. - Очень надеюсь на взаимовыгодное сотрудничество…

- Сёма, - ловко сгребая левой рукой подношение, Глозман протянул правую для рукопожатия. – Давай на «ты».

- Я слышал, тебе гитара нужна, могу устроить.

- Школько, - скрывая заинтересованность, Глозман делал вид, что с аппетитом уплетает куриную ножку.

- Товаром предпочтительнее. Если найдём… согласие (Межин чуть не сказал «консенсус», время которого ещё не наступило), тогда за эквивалент стоимости отдам «Кремону».

Название вожделенной фирмы прозвучало неожиданно, и Кузмич поперхнулся. Однако Сёма не был бы Глозманом, если бы не имел великолепной выдержки, без которой не удержался бы в потребкооперации на руководящей должности.

- А ты Шпрота́ знаешь? - вытирая слезы, проговорил Глозман.

Михаил Андреевич утвердительно кивнул.

- По его мнению, ты доверия не заслуживаешь, - Сёма очень хотел «Кремону», поэтому, как ни старался, жёсткая фраза прозвучала жалким образом.

- Кто бы говорил, впрочем, как хочешь…

Михаил Андреевич сделал вид, что собирается уходить и привстал, но Глозман уже неоднократно пожалевший, что допустил бестактность, чуть не вскочил с места.

- Да шутка, шутка, - слишком громко произнёс Сёма, и несколько человек оглянулись. - Ну, сам посуди, должен же я быть уверен, что дело верное. Шпрот вон как облажался!

Как представитель музыкальной среды, со своими Глозман пользовался соответствующим жаргоном.

- Ты посиди, чувак – я посурлять.

Спустя несколько минут, вытирая на ходу руки носовым платком, он уже не скрывал заинтересованности.

- Хиляем, а то зырят…

По дороге к небольшому скверу Михаил Андреевич обозначил цену вопроса, и Глозман несколько смешался:

- Да я  такую кипу сразу не достану, это ж вагон.

- А не надо сразу, как наберёшь, так и обменяемся. Хотя лучше построить отношения на абсолютном доверии. За тебя поручились, поэтому гитару отдам сразу, а ты будешь отдавать товар по мере поступления. И мне хорошо, и тебе незаметнее.

Никто, конечно, за Глозмана не поручался. Просто о деловых качествах Семёна Кузмича в перестроечный период ходили легенды. В то время, когда все подряд кидали друг друга и по мелочам, и по крупному, Сёма вывел в люди огромное количество рок-групп, честно соблюдая финансовые обязательства. Вместо грабительской тактики заключения контрактов, он работал на взаимовыгодных условиях и повышал прибыль за счёт количества желающих работать именно с ним да ещё благодаря трудоспособности и врождённому упорству, порой принимавшему причудливые формы.

Как-то раз, давно, в общем, будучи ещё студентом начальных курсов, Сёма отдыхал в компании однокурсников на берегу живописной реки Убля. Они разбили лагерь как раз между трёх величественных корабельных сосен, чудом уцелевших, после того, как в этом месте появился будущий Великий Император Пётр и стал рубить окно в Европу.

Кстати говоря, предание гласит, что речка своим названием также обязана прогрессивному Царю. Вот, как это было. Однажды переправляясь вброд, конь Петра Алексеевича оступился и его знаменитый сапог наполнился до краёв ещё холодной после паводка водой. От неожиданности Царь Батюшка своею Монаршей Милостью и нарёк сей злополучный водоём таким вот образом - одним словом с большой буквы.

Так вот, существовала тогда, не при Петре, конечно, а в СССР такая пионерская забава: по ночам мазать лицо зубной пастой, шнурки связывать и творить прочие условно весёлые глупости.

В первый же день по приезде девушки, которые «имели место быть» в компании и, которым не спалось, поскольку не принимали участия в работах по устройству лагеря, решили вымазать кого-нибудь по традиции. Выбор пал на Глозмана, который в силу этнических особенностей должен был, по их мнению, выглядеть особенно зловеще с гуталиновыми усиками.

Замысел удался… Глозман не обиделся, но пообещал отомстить, на что девчонки рассмеялись и сказали, что теперь ничего не получится, потому что он упустил фактор неожиданности.

Медленно потекло время. Девушки несли дежурство по ночам, чтобы не пропустить момент, а Глозман будто и забыл уже о своём обещании. Но на самом деле просто не подавал виду, и не было ни одной ночи, когда бы он не следил за перемещениями в женской палатке и не изучал насколько добросовестно стоят на посту часовые.

Наступил день празднования окончания похода и после того, как догорел костёр, молодёжь долго ещё куролесила в потёмках. Наконец усталость погрузила всех в крепкий здоровый сон, но не Глозмана.

Рано утром, когда будильник Кашпировского будит большинство из нас, далеко по лесу разнеслись радостные вопли мстителя, заглушающие дружные непрекращающиеся визги «злодеек». Порой  в этих звуках чудилось даже название реки, в ужасе вырывающееся из женской груди.

Оказывается, Глозман всю ночь не сомкнул глаз в ожидании этого момента. Несмотря на опьянение, он сумел каждой из несчастных незаметно подложить в карман халатика по отвратительной скользкой лягушке. Этих тварей, так «любимых» прекрасной половиной человечества, он изловил в Убле, всё это время держал в  стороне от лагеря в подобии террариума, сделанного из полиэтиленовых пакетов, и незаметно для всех откармливал мухами и прочей подходящей для этого гадостью.

Не правда ли совершенно естественно, что располагая подобными сведениями о характере будущего партнёра уж можно быть уверенным в его надёжности.