I. Сватовство Елены

Кровавая Эос* предвестница Борея*

Добавила пурпур прибрежным берегам,

Уже с рассвета шум в жилище Тиндарея*

И полон дом гостей, с утра поднявших гам.

Виновницей подобного скопленья

Всех тех людей, пирующих три дня уж,

Явилась сила, что разит без сожаленья,

Прекрасна дочь царя, и выдается замуж.

Елена имя ей, и говорят, что Афродита*

В ее присутствии лишь старшею сестрой,

Могла б смотреться бы на фоне ее вида

Надолго потеряв божественный настрой.

Со всех концов морского побережья

Собрались греческих племен мужи.

Герои, воины, цари – в надежде,

Елены руку честно заслужить.

Тут Менелай*, брат гордого Атрида,*

Благоразумный, честный Диамед,

Гигант Аякс, что сын Теламонида,

Отважный воин – рослый Филоктет.

И затянулись долгие смотрины,

Пред выбором Елены все равны

И претендентов игры не безвинны,

В любовной битве мелочи важны.

Метали копья, дротики и диски

И кто-то, выделяясь из толпы,

Бросал всех дальше, а его завистник,

С ума сходил, отстав на пол стопы.

И в спор, словно в огонь, добавив масла,

Пролил слова хитрейший Лаэртид:*

«В вопросах брака, тела мощь напрасна,

И каждый в этом пусть себе не льстит.

Над нами, впрочем, сжалились и боги

И юный друг Патрокл* вам объяснит,

Как изменились состязаний всех итоги,

Коль был бы на пиру младой Пелид.*

Ведь говорят: он сын самой богини,

Пелей его отец: герой и аргонавт,

Предсказано, что Ахиллеса имя,

Своею славою затмит отца талант.

Все дружно согласились с Одиссеем

И спор, едва начавшись, вмиг угас,

И на кифаре, созданной Орфеем*

Спел кифаред*, когда закат погас.

И только Менелай не знал покоя,

Его известный мучил лишь вопрос:

Кого избрала в царственных покоях

Себе в мужья, прекрасная из роз.

Не в силах этих мыслей превозмочь,

Царю Итаки их поведал, полагая,

Что тот сумеет, как всегда помочь,

Понять, что страхи лишь возня пустая.

И Одиссей, чья мудрость много стоит,

Искусно все Атриду* пояснил:

«Отца Елены брак лишь с тем устроит,

Кого народ признал, и полюбил».

Ведя беседу эту, в масличную рощу

Вошли друзья протоптанной тропой,

Безлюдно было там, и говорить попроще,

Но громкий смех нарушил их покой.

И вскоре замелькали силуэты,

И белых платьев стройные фигуры,

И на тропе, как говорят поэты,

Возникли две прекрасные натуры.

Одна из них – конечно же, Елена

(И, несомненно, даже Афродита,

Чья мать была сама морская пена,*

Из ревности на дочь царя сердита).

Елена взгляд надменный, ниц не опустила,

С насмешкой встретила нежданную препону

И сознавая чар своих наличие и силу,

Сказала: «Что, Менелай, увидел ты Горгону,

Чей взгляд ужасный в камень превращает?»

Смутился юноша, не зная, что ответить,

Еще чуть-чуть и он, как снег растает,

Смотреть на солнце больно, что так светит.

Но Одиссей стрелой Эрота*не был ранен

И сохранил на все свой трезвый взгляд.

Сказал: «Раз вид твой превращает в камень,

Глаза подруги может к жизни возвратят?»

От этой дерзости вся вспыхнула Елена:

«Так обратить насмешку в помощь другу,

Каков наглец – такую совершить подмену,

Ее презреть и выбрать лишь подругу».

А спутнице ответ пришел по сердцу:

«Как мог он предпочесть ее сестре»?

И встретив взгляд внимательный и дерзкий

Смутилась вдруг, щеками запестрев.

И спохватившись, что их кто-нибудь заметит,

Вдруг оказавшись с ними рядом на беду,

Сказала тихо: «О, сестра, так долго претит,

Нам с чужеземцами общаться на виду».

И лица, скрыв свои под покрывало,

Кувшины медные, пристроив на плечо,

Походкой плавною виденье уплывало,

Друзьям же было говорить о чем.

И Одиссей спросил спустя немного:

«Скажи мне друг, кто звал сестрой Елену,

Кто та, что на меня смотрела строго,

А взгляд мой натыкался, как на стену,

Когда пытался лик прозреть через хитон»?

«То Пенелопа – дочка брата Тиндарея,

Икария»* - так молвил, подавляя стон,

Упавший духом сын царя Атрея.

II.Клятва

Тучны стада спартанского царя,

Амбары полны спелого зерна,

Хвала богам, ведь им, благодаря,

Одарена столь царская казна.

Но слишком хмур и недоволен государь,

Запасы утекают с каждым днем,

Уж сколько брошено на свадебный алтарь

И стало сватовство кошмарным сном.

Печально он глядел на скотный двор,

Где пастухи своими острыми ножами,

Свиней кололи, и повсюду несся ор,

Когда животные в агонии визжали.

«Что делать мне, скажи Агамемнон?

Ты зять мне, мы должны быть вместе».

Сказав так царь, едва сдержал свой стон.

«О, если б даже не был ты мне тестем

Из уваженья к роду твоему и нашей дружбе,

Готов советом я помочь, коль это нужно,

Как только ты объявишь мужа для Елены,

Тотчас освободишь себя и дом из плена.

И разойдутся те, кто счастьем не отмечен,

Попутный ветер кораблей наполнит паруса,

Тебе осталось только выйти к ним навстречу,

Назвать счастливчика – иные стихнут голоса».

Так говорил надменный царь Микен

И муж сестры Елены Клитемнестры.

От сватовства он ждал особых перемен,

Для брата не желал иной невесты.

Но Тиндарей, услышав речь такую,

Не рад был столь спасительной развязке,

Он много жил и знал всю суть людскую,

Кого-то одного не выбрать без опаски,

Чтоб остальные в гневе не восстали.

Допустим, им был избран, Менелай,

Но как другие первенство б отдали,

Не поднялся бы тут же злобный лай

И жениха бы тотчас разорвали,

А вместе с ним врагом объявлен тесть,

И это все желал бы он едва ли,

К чему тот брак, несущий гнев и месть?

Вот, если бы нашелся некто мудрый,

Кто мог бы обуздать такой раздор.

Царя Микен вопрос столь трудный

Смутил, но все ж ответ был скор.

На ум пришел сначала царь Эвбейский,

Но слишком прямодушен Паламед,

О Диамеде вспомнил вождь ахейский,

Тот справедлив, но в хитрости совет.

«Есть посреди известнейших гостей

Желающих стать новым твоим зятем,

Царь острова Итаки Одиссей,

Не силой, а умом он так блистатен.

Он хитростью похож на Автолика,

То дед его родной, кого Гермес* учил,

Так клятвы составлять свои безлико,

Чтоб, не нарушив их, порвать, хватило сил.

И лучше бы тебе спросить его совета

Не пожалев на то любых твоих даров,

Уверен – не уйдешь ты без ответа,

Он успокоит тех, кому ты дал свой кров».

Закончив эту речь, ушел Агамемнон,

А Тиндарей устал от слишком тяжких дум,

Недолго размышлял, и погрузился в сон

И не мешал ему гостей привычный шум.

Дрова в камине яростно трещали

И двое у огня вели свой разговор.

Весь двор уснул – беседе не мешали,

Не стоит выносить из дома этот сор.

«О мудрости твоей, о, сын, Лаэрта,

Достигла слава Спарты берегов,

Она одна нетленна и бессмертна,

И ей одной не страшен бег веков.

И если б от меня зависел брак известный,

Увидеть бы хотел я зятем лишь тебя,

Но дочь моя, хоть видом и прелестна,

Не славы ждет, а блага бытия».

Так издалека начал свои мысли

Пред Одиссеем царь спартанский излагать,

Но в воздухе слова льстеца повисли,

Когда Итаки царь, позволил их прервать.

«О, если мог бы, дать совет тебе, учтивый,

То мужем лучшим для Елены был бы брат

Царя Микенского – сей выбор справедливый,

И разве б сам ты, Менелаю не был рад?

Готов был породниться сам с тобою,

Но счастью друга я мешать не стану,

И нужно, чтоб к согласию со мною

Пришли все те, кто получили рану».

«О, да», - вздохнул властитель обреченно,

«Их гнева и боюсь больше всего», –

И Тиндарей добавил огорченно:

«Кто б мне помог – в долгу я у того».

Тут Одиссей задумался на время,

Потом к огню придвинувшись, сказал:

«О, царь, ты говорил, что мое семя

В наследниках твоих признать желал?

Я научу тебя, как свой отказ загладить

Пред теми, кто жену не получил

И всю их злость к избраннику уладить,

И помогать ему по мере своих сил.

Но обещай стать родичем со мною,

Просватав дочь мне брата твоего,

Пусть станет Пенелопа мне женою,

Иль ты боишься слова своего?»

«Клянусь тебе, просватать Пенелопу

И призываю в том я громовержца,

Похитившего некогда Европу,*

В свидетели беру сегодня Зевса».

Дослушав эту клятву Тиндарея,

Сказал, скрывавший радость, Лаэртид:

«Как ты, о царь, нарушить слов не смея,

Боишься бога, что сурово мстит.

Так и, гостей своих свяжи идеей,

Что после выбора невестой жениха,

Никто из них ни с мужем и не с нею,

Не сотворит во гневе страшного греха.

Пусть поклянутся в том на крови жертвы,

Кого б ни выбрала сама невеста,

Пообещают всем богам бессмертным,

Что в их сердцах не будет гневу места.

И мало в этом, уговор тут нужен,

Что, если вдруг беда случится,

С женой или с ее признанным мужем,

Готовы в вечной дружбе поручиться.

Прийти на помощь в трудную минуту

И сообща во всем помочь супругу,

И даже выпить горькую цикуту,*

Но не предать забвенью клятву другу.

И женихи конечно быстро согласятся

Дать клятву в отношении друг друга,

Из них любому, так же может статься?

Нужна будет подобная услуга».

Лишь только лучезарный Гелиос*

Взошел на небо, щедро свет даря,

Вся Спарта, ждущая ответа на вопрос,

Пришла услышать имя нового царя.

На берегу собрались толпы горожан,

Расположились в центре знатные геронты*

Всем этим старцам дан особый сан,

Они известные в Лаконии Архонты*.

В кровавой мантии и жреческом венце

Царь Тиндарей перед народом появился,

В свидетели богов призвал и в их лице,

Обрек на кару тех, кто клятвы не страшился.

И жертвы кровь скрепила, как печатью

Всех женихов узами верности и дружбы,

И, кто бы после не причастен был к зачатью,

Должны другие помогать, отцу и мужу.

Что было жертвой, предано Эвроту*

И воды подхватили страшный дар,

Без жертвы нет любви, хвала Эроту,

Но кто бы знал, какой их ждет кошмар.

И распахнулись двери из покоев,

В венце из золота и скипетром в руках,

Внутри ликуя, но лицом спокоен,

Вошел наш царь, с улыбкой на устах.

За ним его жена – царица Леда,

Ее краса почти уж отцвела,

А с нею дочь – прекрасная Елена,

В час торжества лишь ярче расцвела.

Отец, конечно, знал, кого укажет дочь

И имя жениха, и брак – давно все обсудили,

Но все ж свой страх не мог он превозмочь,

И мысли тяжкие, словно вино в уме бродили.

Но тут Елена прервала отца сомненья,

Шагнув вперед, всех взглядом обвела

И напряглись тела мужей от нетерпенья,

Пред красотой, что их с ума свела.

Она найти старалась Менелая,

Но встретила один лукавый лик,

Напомнил ей он, вовсе не желая,

О роще масличной, ее позора миг.

И, вспыхнув, словно свечка от досады,

Не медля более, приблизилась к Атриду.

Был Менелай в восторге от награды,

А, проигравшие, пытались скрыть обиду.

Но клятва, данная, всех к дружбе призывала

И понемногу их сердца совсем смирились,

Ведь в выборе жены нет средства от провала,

Свидетели тому, кто «счастливо» женились.

Поздравив молодых и в дружбе поклянясь,

Все гости в путь отправились из Спарты

И только Одиссей к колоне прислонясь,

Все ожидал своей козырной карты.

Того, кого он ждал, был Тиндарей,

С Икарием недавно тот встречался

И царь спартанский выйдя из дверей,

В раздумье к Одиссею приближался.

«О многочтимый, был ли ты у брата?»

Спросил с тревогой в сердце царь Итаки.

«О, сын, мой, Пенелопу я сосватал,

Но в остальном, дошло чуть не до драки.

Ведь Пенелопа младшая их дочь,

А старшая, в Фессалии далекой, с мужем

Без дочери отца накроет ночь

И в старости он будет всем не нужен.

Икарий хочет, чтобы ты остался тут,

И жил с женой вдали от родины своей,

Сказал я брату, что тебе не подойдут,

Поля Лаконии и остров все ж милей».

«Ты правильно сказал, мудрейший из царей.

Не променяю я морских своих брегов

На море из цветов Лаконии полей,

Не брошу никогда суровых островов.

Но, если все ж тебе не изменяет память,

То помнишь ли, о, царь, в чем Зевсу поклялся»?

«Я помню, Лаэртид, слова твои так ранят,

Твой недоверья яд на сердце пролился.

Я клятвы не забыл и помню, как избавил

Мудрейший твой совет от злобы женихов»,-

Так Тиндарей сказал и, помолчав, прибавил:

«И я помочь тебе, по-прежнему готов».

«Устрой мне с Пенелопою сегодня встречу,

Да дай в дорогу мне хороших лошадей

И знай, великий царь, едва наступит вечер,

Покину Спарту я, где был немало дней».

Так молвил Одиссей и Тиндарей ответил,

Что брата дочь его придет к царице Леде,

Покров с Еленой ткать, закончит на рассвете,

А кони у него, быстры, как южный ветер.

Стемнело лишь едва, и прямо по дороге,

Летела колесница, заглушая шум Эврота.

В ней беглецы, поправ обычай строгий,

Пытались ускользнуть от гнева рода.

Погоня далека, но все ж настигнет скоро,

До моря длинный путь, и им уже не скрыться,

В любви все нелегко и в бегстве нет позора,

Решенье лишь одно – пора остановиться.

И вожжи натянув, несущихся коней,

Рукой остановил послушно Одиссей

И просто ожидал, столь неизбежный суд,

Иль час его настал, иль счастье обретут.

Икарий весь в пыли, во шлеме и с мечом,

Кричал: «Презренный вор, убить тебя бы рад,

И сам готов тут быть твоим же палачом,

Но пощадить тебя просил меня мой брат».

«Я Пенелопы царь, свободы не лишал,

Покинуть отчий дом решила лишь она.

Не от тебя ли я, согласье получал,

Теперь же дочь твоя для всех моя жена.

И ей одной решать, вернуться или стать

На родине моей хозяйкой и женой,

Спроси же, как отец, если желаешь знать

И будешь ли считать побег всему виной».

Сказав так, Одиссей от спутницы своей,

Наглядно отступился, давая всем понять,

Что в выборе любом, он не мешает ей

К отцу вернуться в дом или его принять.

«Неужто прав, обманщик и хитрец

И нас способна ты покинуть столь внезапно?

Ответь мне дочь, ведь я же твой отец,

Дай руку мне, вернемся в дом наш мы обратно».

Так говорил Икарий, подавая руку ей в надежде

Из колесницы Одиссея дочь в свою перевести,

Хотела Пенелопа объяснить отцу все прежде,

Чем в край далекий ее корабль сможет унести.

Но против ласковых и добрых глаз отца

Не устояла и последних слов лишилась,

И, чтобы любопытные, не видели лица,

Присела к мужу и плащом его накрылась.

Икарий был сражен, но все ж собрался духом:

«Ну, что же, дочь моя, твой выбор я уважу,

Теперь и я поверил этим странным слухам,

Избранник твой не только красть отважен.

Не понимаю я, чем брат ему обязан,

Однако, думаю заслуги велики,

Теперь через тебя и я с ним связан,

Иди за ним вослед и счастье обреки.

Моя же учесть всех отцов подобна,

В тот миг, когда их дети вырастают,

И оставаться им под крышей неудобно,

И словно птицы из гнезда все улетают».

Едва договорил, как дочь, упав на шею,

В слезах шептала нежные прощальные слова

И удалялась колесница быстро с нею,

Пятном в ночи белела, Икария седая голова.

III.Яблоко раздора

Еще задолго до описанных событий

Случилось то, что называют роком.

Среди бесчисленных судебных нитей,

Что Мойрами* прядутся слепым оком

Была одна – ее ткала сестра Лахесис,*

Что жребий всем дает еще с рожденья,

Так вот, если откинуть всякий скепсис,

Одной богине, в качестве виденья,

Предсказано, что сын ее своею славой

Затмит отца, и в том опасна Нереида*

И для богов стала любовь ее отравой

И даже Зевса привлекла краса Фетиды.*

Но разве он бы допустил такую слабость?

Конечно нет, ведь помнил, что содеял

С престола сверг отца,* не видел радость,

Он в том, что предсказала Крону Гея.*

Бессмертные своей лишь жаждут славы,

Ведь им не нужен продолжатель рода,

У тех, кто правит небом, странны нравы,

Среди живых – особая порода.

И вот, чтоб миновать судьбы переплетенья,

Совет богов решил отдать ту Нереиду

Царю Пелею в жены с Зевса повеленья,

На свадьбе были все, забыли лишь Эриду.*

Как можно быть раздору и вражде,

Что служит атрибутом той богини,

На пире счастья, где царит везде,

Любовь и радость, и желанье жизни.

Понять всех остальных конечно можно,

Вот только с тем злодейка не согласна

И было ей практически не сложно

Среди толпы присутствовать негласно.

С собою принесла свой «дар» прекрасный,

В саду волшебном нимфы Геспериды*

Пытались сохранить его напрасно,

Поссорила их злобная Эрида.

И плод желанный сорвала воровка.

Чудесным было яблоко златое

И надпись сделала на нем чертовка:

«Прекраснейшей» – его подняли трое.

И тотчас же поспорили богини,

Считала каждая – она подарка стоит,

По ним – пусть яблоко хоть сгинет,

Но красота других, ведь может и расстроить.

И для решенья щепетильного вопроса

В арбитры Зевса привлекли тот час же,

Однако тот, как будто своим носом,

Почувствовал подвох и был на страже.

С трудом отбившись от богинь и дав им,

Гермеса в провожатые на гору Иду,

Сказал, что есть пастух, он всеми там любим,

Зовут его Парис,* и тот прекрасен с виду.

Пусть вверят яблоко красивому юнцу,

Он спор их разрешит в мгновенье ока,

Приятно будет и его великому отцу*

Такая честь подобна воле рока.

Был молодой Парис бессмертными сражен,

Представшими пред ним, во всем величье,

Таким вниманьем дам, что был он окружен –

Не каждый день богинь встречаешь лично.

На просьбу их решить известный спор,

Ни слова из него за час так и не вышло,

Тогда совет из трех усилил свой напор,

Шепнув на ухо то, чтоб было ему слышно.

И предложила Гера – жена царя богов,

Земную славу всю и царские богатства,

Пообещала власть и страх любых врагов

Мудрейшая Афина*, полон был коварства

Подарок третий, что сулила Афродита,

Любви богиня, красоты и женского соблазна:

Жену прекрасную подобную ей вида -

И протянул ей плод Парис, на все согласный.

И словно беглецы, спасаясь от погони,

Во гневе страшном оскорбленные богини,

Взметнулись в небо, двух бессмертных кони,

Врезаясь мощной грудью в воздух синий.

А, Афродита с нескрываемым злорадством,

Следя за стартом потерпевших крах соперниц,

Сказала юноше: Ты будешь одарен богатством,

Не каждый муж во сне, имел таких наперсниц.

Но должен подождать, обещанный мной дар,

Ведь те, кого лишил ты первенства и «жизни»

Высоко в небесах в тоске пьют свой нектар,

Желая отомстить виновнику их тризны.

Пройдет не год, не два и я подам свой знак,

Ты должен быть готов принять свою награду,

Сейчас паси быков счастливейший чудак,

Пока могу я дать лишь прибавленье стаду»

IV.Похищение Елены

Прошло немало лет с тех пор, как обещала,

Богиня красоты Париса осчастливить,

Со дня, как яблок дал, его не навещала,

Прекрасную жену, взамен желал он видеть.

Но все ж не перестал надеяться и верить

И как-то раз сама пришла к нему во сне,

Ворвалась в дом, смеясь и распахнув все двери:

«Ну, что же, ты Парис, живешь, как на войне

Оденься и встряхнись – настало наше время,

Елена ждет тебя, но ты не сильно злись,

Ведь замужем она, но это не проблема,

Ты только не сиди, а живо соберись.

Олимп сейчас весь пуст, а боги все в гостях,

К окраинам земли, где Океан* течет,

Вмиг вещи, погрузив, умчались второпях

Пора б тебе мой друг свой получить расчет.

И вот готов корабль, глядящий грозным взглядом,

Еще не резал волн глазастый остов Ростра,*

Лишь целовал песок на отмели Троады,*

Не знал чужих брегов его характер острый.*

Пурпурный парус жил в тревожном ожиданье,

Сейчас он был без сил нести вперед Монеру*

И ветер для него сплошное наказанье,

Ему ль его не знать, капризную манеру.

Но в дымке потонул лазурный Геллеспонт,*

Пока стоит туман напрасно ждать Борея,

Вот к радости толпы светлеет горизонт

И дуновенье легкое в попутный ветер зреет.

Гордится Трои царь своими сыновьями,

Сегодня вместе в путь Париса провожали,

А тот был очень рад и все шутил с друзьями,

Он золотом сиял от шлема до сандалий.

И будто поразить, хотел своим богатством

Спартанского царя и юную царицу,

Никто не посчитал поездку святотатством,

Печальна лишь одна, Парис спросил сестрицу:

«Кассандра,* расскажи, чему ты так не рада

Пророчество твое – ведь Аполлона дар,

Открой же мне сестра, что ждет родного брата,

Какой гнетет тебя, несбывшийся кошмар»?

«Ты прав во мне есть дар, но вряд ли ты поверишь,

Зачем же говорить, коль грош моим словам,

Зачем тебе совет, ведь ты себе лишь веришь,

Ради мечты готов, ходить по головам».

Обескуражен был ответом нелюбезным,

Но продолжал Парис сестру просить:

«Неужто путь мой будет бесполезным

И как богини дар могу я поносить»?

Но холодно, взглянув на юного Париса,

Ответила в сердцах вдруг Аполлона жрица:

«Уж лучше б избежать, тебе мой брат, сюрприза,

Что случай тебе дал, а лучше – не жениться,

Поскольку приведет все это к страшной бойне,

Данайцев мощный флот я вижу у стен Трои.

В могиле в этот миг гораздо быть спокойней,

Жену ты украдешь – тебя это устроит»?

Разгневанный юнец, тряхнул зло волосами

«Пророчество твое и вправду ненормально,

Да и случись тому, кто справится тут с нами,

Ведь Илиона стен разрушить нереально.

Да и найдется ли, среди ахейцев тот,

Кто с Гектором* готов, на поле боя биться,

До поединка уж со страху он умрет,

Возможно, чтоб такой, мог на земле родиться»?

Хвальбу его услышал старший брат.

Париса, хлопнув по плечу, сказал с усмешкой:

«Хотя признать подобное не рад,

Но был бы я на поле боя только пешкой,

Когда против меня стоял сам Ахиллес,

Сейчас всего лишь мальчик – сын Пелея,

Однако доблестью и силой как Арес* -

В бою такой, врагов не пожалеет».

Отплыло судно, берег моря опустел,

Кто провожал, отправились все в город

В ушах Кассандры ветер лишь свистел,

Страданий ком застыл навечно в горле.

В который раз, добиться не смогла,

Не удержала бег слепых событий,

Все предсказала, все произнесла,

Но Аполлон - жестокий небожитель.

Ведь этот дар – проклятье для нее,

Так сребролукий*«наградил» ту жрицу,

За то, что полюбил он так ее –

Неверующих видеть только лица.

О, если б в гневе отнял только дар,

Чтоб никогда не знала тайны спящей,

Отверженный нанес иной удар,

Теперь никто не верит в крик бредящей.

Какое счастье жить одним лишь днем,

Не прозревать, что уготовил рок,

Что толку в будущем и знании о нем,

Когда из прошлого не выучен урок.

И гонят на Приамов двор быков,

Вино и масло достают для пира,

Уж занялись плетением венков,

Из мирты, в честь любви и мира.

О горе всем, о, бедный Илион,*

Горит пред входом факел брачный,

Но, кто бы знал, чему послужит он,

Руины города им озарились мрачно.

V.Безумный Одиссей

Беда пришла к спартанскому царю,

Прокралась в дом под видом друга,

За речью хитрой не заметили змею.

Сбежала с вором царская супруга.

И тотчас Осса* разнеслась по городам,

Что Менелай уже с Агамемноном

В поездках собирают тут и там,

Желающих Приама скинуть с трона.

Откликнулись уж многие на зов,

Собрали войско, чтоб пойти на Трою,

Кто клятву дружбы дал, покинул кров

Аякс и Диамед, давно готовы к бою.

И до Итаки докатилась злая весть,

Припомнил Одиссей беседу в тихой роще,

Вот, как любви пришла на смену месть,

И ветер брака грязное белье полощет.*

Теперь ему готовиться к войне,

Ведь клятву он давал, как и другие,

Внезапно вдруг, подумал о жене

И потеплели вмиг глаза живые.

И, как признаться ей, что на войну,

Идти сражаться должен за Елену,

Что пожинает он чужую лишь вину,

Долг дружбы наказать велит измену.

И он, собравшись духом, все сказал,

А Пенелопа, зарыдав, в слезах, и гневе:

«О клятве говоришь, ты помнишь этот зал,

Когда твой сын гулял еще во чреве?

Не здесь ли ты другую клятву дал

И обещал оставить щит у двери,

Какое тебе дело, кто сбежал,

Чужую боль своею не измерить»?

Так говорила Пенелопа, плача горько,

Но заключив жену в кольцо объятий,

Переносил ее нападки муж все стойко,

Хоть эти вести так пришлись некстати.

Он обещал жене, придумать все, что можно,

Чтоб не идти в поход в угоду Менелаю.

Освободить себя, от клятвы будет сложно,

Афина здесь, могла б помочь, коль пожелает.

Услышав мужа речь, утешилась немного

И вскоре отошла в свои покои Пенелопа,

А Одиссей, простившись с нею у порога

Глашатая позвал, и по плечу похлопав

Нагнувшись к уху, дал задание такое:

«Как только Эос первый луч коснется

Прибрежных скал, тогда оставь в покое

Дела любые, пусть на холм взберется

Твой вестник, чтоб с утра там был он,

Следил за морем и когда корабль в гавань

Войдет, тотчас же с этой вестью вон

Назад бежит и трижды стукнет в ставень».

На корабле, чье появленье Одиссея волновало,

Со свитой плыл Микенский царь и брат его из Спарты.

В их списке посещенья стран, одной Итаки не хватало

И кормчий изучал прибрежных острых мелей карты.

До этих пор везде встречали их цветами,

Иль бряцаньем мечей о медные щиты,

Не думали, что встретит их хлебами,

Итаки царь, и были гости не просты.

И зная Одиссея ум и хитрость,

С собою взяли двух мудрейших лиц,

Подобная нехитрая палитра,

Позволила б не пасть им сильно ниц.

Окинув хладным взглядом узкий остров,

К которому Триера* приближалась,

Агамемнон позволил слишком остро

Сказать, что он, ему внушает жалость,

Однако быстро возразил ему тут брат:

«О, да, Итака не богата, как Микены,

Но, каждый житель в ней, так горд и рад,

Что царь их Одиссей, и любят дома стены.

Тем временем корабль вошел в тихую гавань,

Где в глубине была пещера – грот Наяд

И счастливы гребцы, устав так долго плавать,

И долгожданной суше каждый был здесь рад.

Дорога в город средь маслин брала начало

И шла по кругу в гору по над морем,

До дома царского недолго до причала,

Был Одиссея дом высок, а двор просторен.

Однако же гостей здесь мало ждали,

Пахнуло в нос овином и скотом,

Стоять пред домом путники не стали

И чуть помявшись, все проникли в дом.

Над колыбелью Телемака вся в печали,

Склонилась мать, закрыв лицо руками,

Лишь головами скорбно путники качали,

Найти не в силах ключ к подобной драме.

Все объяснил, Полит, как друг царя Итаки,

Он горестно вздохнул и рассказал о том,

Как Одиссей в безумии, забыв о своем браке,

Не узнает царицу и забыл про дом.

И, не взглянув, на собственного сына,

Покинув двор, с утра как, пашет в поле,

В упряжке бык – одна лишь половина,

Другая – вол в ней, узник поневоле.

Конечно, царь лишился все ж рассудка,

Так перепутать упряжь, он в уме ли?

Увидев пахаря, пришедшим, стало жутко,

Но вслух сказать об этом не посмели.

Не узнавая никого, ногой на лемех,

Давил безумец, управляя ручкой плуга,

В большой корзине приготовил он не семя,

А соль, чтоб бросить в землю луга.

Все растерялись, видя зрелище такое

И только Паламед остался все же стоек,

Среди других был полностью спокоен,

Спросил глашатая, давно ли беспокоен

Их царь, в ответ, услышав, что с утра уж,

Он мигом оценил глазами, вспаханную долю,

И осознал, как все, что сделал зря муж,

По времени затрат равно пути от гавани до поля.

И Паламед решился: не подав другим и знака

Вернулся снова в дом царя и там посмея,

Под крики нянек, взять из колыбели Телемака

И положить дитя перед упряжкой Одиссея.

А Одиссей все шел за своим плугом,

Вперед рванулся верный Эврибат,

Но Паламед тут не был явно другом

И, удержав его порыв, вернул назад.

Когда же, над дитя нависла бычья морда,

Остановил упряжку, обезумевший отец,

И, взяв ребенка на руки, отметил твердо:

«Я сделал все, что мог – игре теперь конец».

Спросил у Паламеда в изумленье,

Как оказался он на вспаханной земле

И, отдав сына, подбежавшей Эвриклее

Обнял гостей, смирившись кабале.

Уже с утра жила работой гавань,

Едва вмещались в бухту корабли,

Никто не знал итог войны кровавой

И сколько быть от родины вдали.

Двенадцать кораблей лишь ветра ждали,

Давно забиты трюмы пищей и водой

И в долгий путь на битву провожали,

Своих мужей, их жены с детворой.

Заполнено народом все пространство,

Горят кругом костры для гекатомбы,*

Мычат быки в преджертвенном убранстве*

И о победе говорят в толпе с апломбом.

Взывая к Зевсу в яростной молитве,

Царь Одиссей, бросая в пламя жертву,

Просил им дать победу в скорой битве,

Попутный ветер в путь, что предначертан.

Такую небу дань платила вся Ахайя

И поднимался черный дым к дворцу богов,

Кричали воины, троянцев злобно хая,

В огонь костра, кидая мясо, вместо дров.

И кончилась кровавая расправа,

И гибелью несчастных тех быков,

Достигнуто согласие по праву,

Законно убивать своих врагов.

К победе путь всегда довольно сложен,

Здесь каждый хочет выгоду извлечь,

Но рухнул мир и вытащен из ножен,

Разящей Немезиды грозный меч.

В отчаянье рыдала мать царица,

А Телемак хватал отцовский щит,

Но вот и все, пора пришла проститься,

Целует сына царь и к пристани спешит.

Как на закате, солнца диск в волну ложится,

За горизонт нырнули в море все двенадцать

И со скалы, взирая вдаль, не ведала царица,

Вернется лишь один и то, лет через двадцать.

VI.Гнев Ахиллеса

Уж девять лет костер войны пылает,

Не умолкает погребальный звон

И с каждым днем надежда умирает,

Стоит, как стены, гордый Илион.

Его никак не взять в кольцо осады,

Хребет высокий град хранит с юго-востока

И с запада напасть ахейцы были б рады,

Но Трои там союзники, и встретят их жестоко.

Возможен штурм лишь с моря, на равнине,

Но словно щит здесь на пути поднялись стены

И это длиться все, уж девять лет, как ныне,

И не грозят несчастным, в битве перемены.

А в городе живут обычным своим ритмом,

Не страшен голод и людей не мучит жажда,

Открыв ворота, иногда вступают в битву,

Иль взаперти сидят и бьются день не каждый.

Змеею длинной протянулся стан данайцев,

На тридцать стадий растянулись корабли

И вырыт ров глубокий в сторону троянцев,

И стены в полный рост из камней нагребли.

Там левое крыло, Аякса войско занимало,

А рядом корабли микенцев и спартанцев,

Посередине стана итакийцев место стало

Правее Диамеда силы, и иных данайцев.

На самом же краю от всех вдали,

Стал лагерем отряд из Фтиотиды,

Как и других, в поход их позвали,

Вожди ахейцев – гордые Атриды.

Но вождь мирмидонян один из многих,

Кто не был средь гостей у Тиндарея,

Он не связался клятвой правил строгих,

В войне лишь славы жаждал от Арея.*

Весь лагерь спал, внезапно на рассвете,

Нарушив тишину, возникли чьи-то стоны,

Засова двери стук тотчас ему ответил,

Пригнувшись из палатки, вышел воин.

То был, сам Ахиллес – могучий сын Фетиды*

И вождь мирмидонян, стоял, расправив, плечи,

Среди ахейцев и народа горной Фтиотиды

О славном жребии* его, давно ведутся речи.

Окинув спящий лагерь грозным взглядом,

Прислушался, услышав голоса вдали у моря,

И огибая стан ахейский, за своим отрядом

Костры увидел и людей, рыдающих от горя.

И, подойдя, узнал – обряд здесь погребальный,

Уже десятый день чума косит людей,

Сначала смерть пришла на левый берег дальний,

Теперь зашла сюда и двое уже с ней.

Героя сразу же признав, по росту в темноте,

Просили у огня, стоящие вкруг люди,

Его помочь, в настигшей всех беде,

Но Ахиллес ответил, что их жрец рассудит.

И кто-то из толпы лишь горько рассмеялся:

«Спросить жреца? Он прячется от нас!»

Немного помолчал, слегка на миг замялся:

«Агамемнон лишь знает, где Калхас».*

И при словах последних потемнели,

Сверкнули гневом синие глаза,

Как будто искры от костра летели,

Пелид, окинув взглядом всех, сказал:

«Клянусь владыкой Зевсом громовержцем,

Что я сегодня же найду на все ответы,

Потерю вашу разделяю сердцем

И да помогут прорицателя советы».

Как и хотел того, война дарила славу,

Был ею Ахиллес безмерно облечен

И покорялись все безудержному нраву,

Стоявший на пути пред ним, был обречен.

Заметив издали героя колесницу,

К вратам бежали в панике троянцы,

Никто не мог с ним силою сравниться

И даже Гектора слабы тут были шансы.

За девять лет Пелид набегами разрушил

Немало близких к Трое городов,

Одиннадцать, при этом, взял он с суши,

Двенадцать разгромил, начав с портов.

Так велики были заслуги Ахиллеса,

Не меньше значила добыча, чем урон,

Что он нанес врагам и по имеющему весу,

Ему был не указ сам вождь Агамемнон.

Он этим раздражал надменного Атрида

И только мудрый Нестор их держал от ссоры,

Ахилл был скрытен, но признал Теломонида,

Вождь Одиссей с героем сблизился нескоро.

С ним обходился осторожно Лаэртид,

Стараясь не задеть горячий нрав и гордость,

Всех для Пелида был дороже Менетид,*

Имевший добрый нрав и духа твердость.

Вдали от родины и стен своих домов,

Отечества клочком здесь стали корабли,

Отсюда уходили в бой ахейцы на врагов,

Сюда же возвратившись, жизнь вели.

Обычно тут кипело все ключом,

Звенела кузня, шкуры сохли бычьи,

С купцом торгуясь, узнавая, что по чем,

Меняли воины повыгодней добычу.

Теперь средь кораблей бродила лишь чума,

Вдоль лагеря тащились медленно повозки,

С предгорий Иды, сквозь морской туман,

Тянули мулы бревна дров громоздких.

Возили топливо для погребального костра.

Смотреть на это было воинам не просто,

Картина эта для души как нож остра,

Напоминаньем неизбежного погоста.

Звук труб отвлек их от внезапного унынья,

Когда глашатай сообщил всем, что Пелид,

Совет вождей ахейских созывает ныне,

Где Нестора суда стоят, им быть велит.

И все готово в стане у пилосцев:

Расставлены скамьи все в полукруг,

Явился первым Диамед Аргосский

И Одиссей – его известный друг.

И понемногу лагерь наполнялся,

А в центре стана ждал их Ахиллес,

На мощное копье тот опирался,

Древко его – ствол ясеня на вес.

Неспешно занимали воины сиденья,

В хитоне белом меж рядами шел Калхас,

Среди ахейцев прорицателя виденья,

Была единственной с богами неба связь.

Вдали сверкнули солнечные блики,

Так засияли под лучами в час заката,

Вождя со свитой из особо близких

Покрытых золотом оружие и латы.

Агамемнону уж давно готово место

И сев в него, вокруг собрав друзей,

Высокомерно обратился к Ахиллесу:

«О, Ахиллес, зачем в обход вождей

Созвать совет военачальников посмел,

Иль может, ты нуждаешься в совете,

Иль думаешь, что больше нет нам дел,

Скажи же суть, пока нам солнце светит».

Пелида, словно ледяной воды ушатом

Слова эти обдали, и померк весь свет

И скипетр, что вручил ему глашатай,

Взял в руки Ахиллес, чтоб дать ответ:

«Когда чума десятый день хозяйкой

По лагерю идет, неся с собой лишь смерть,

Ты кормишь всех тут глупой байкой,

О том, как Ахиллес мог тут чего-то сметь.

Сейчас не время для военных почитаний,

Но ты наш вождь и лишь тебе решать:

Вернемся мы домой после пустых скитаний

Или к богам взовем, прося ответ нам дать,

О том за что, и, кто из них разгневан»,

Слова последние гул криков заглушил

«Калхас!» – Кричали громко где-то слева

«Калхас!» – Крик справа вовсе оглушил.

И прорицатель робко выступил вперед,

Он вопросительно взглянул на Ахиллеса,

Кивнул ему тот, зашумел вокруг народ,

Он кашлянул, шагнув вперед из под навеса:

«Я расскажу вам воины, чтоб знали

О том, чему свидетелем был сам,

Как девять дней назад, когда все спали,

Вознес я взор свой утром к небесам.

Пурпурный свет божественной Эос

Еще лежал на горных склонах Иды,

Но вдруг прервав его, на перекос

Возникло облако, закрыв собою виды.

И вот уже не облако, а светлый бог

Спускался в гневе к лагерю с вершины

И содрогала землю поступь его ног,

И стрелы его лука были длинны.

Сев на корабль черный среди стана,

Рассыпав стрелы из колчана пред собою,

Стал в лагерь посылать их неустанно

И жалили они осиному подобно рою

И гибли от укусов и животные и люди.

Пока вся ярость Аполлона не утихнет,

Чума и смерть в ахейском стане будет».

«Так объясни, нам, жрец, причину лиха»,-

Прервав его, воскликнул громко Ахиллес,-

«Быть может жертву, обещав, вдруг позабыли,

Ее мы принести и возбудив тем гнев небес,

Так отдадим же богу дань, чтоб все мы жили.

Скажи же, не молчи, как победить заразу

Чем раздражен на нас бессмертный бог»?

Так Ахиллес взывал, к поникшему Калхасу,

Чей взгляд не поднимался выше ног.

И жрец, поддавшись общему настрою,

Собравшись с духом, наконец, сказал:

«Причину гнева сребролукова раскрою,

Когда бы защитить меня ты клятву дал.

Боюсь, слова мои, вождя сильно расстроят,

Он, не простив своих обид, и вскоре отомстит».

«Клянусь богами олимпийскими, не тронет,

Никто тебя, пусть даже виноват во всем Атрид».

Сказав так, Ахиллес взглянул на Агамемнона,

А прорицатель, сделав шаг вперед, заговорил:

«Не жертвы кровь причиной стала гнева Аполлона,

А то, что вождь верховный неразумно сотворил.

Вы помните, как старый Хриз – жрец Аполлона

За дочь свою богатый выкуп в лагерь привозил?

Взамен просил вернуть ее лишь из полона –

Прогнал Атрид купца и вслед лишь поносил,

Сказав, чтоб шел Хриз прочь и не гневил его,

Иначе, не спасет того ни мантия жреца, не сила

Даже бога, которому он служит уже много,

И к Аполлону Хриз воззвал, и сила отомстила.

И будет мстить, пока не возвратим мы Хризеиду

Отцу, без выкупа, направив с ней богатые дары».

Калхас присел, глашатай жезл вручил Атриду,

Тот с гневом выплеснул весь накопившийся нарыв.

Он с яростью смотрел на бедного Калхаса,

Который сжался на скамье под этим взглядом:

«Ты говоришь мне, что я должен без отказа

Отправить часть своей добычи Хризу на дом.

А может быть, ты некудышний прорицатель

И дело вовсе не в каком-то гневе бога»?

Но, прокатился шум, и люди восклицали:

«Верни вождь Хризеиду, а жреца не трогай»!

Под натиском толпы Агамемнон смирился,

Сказал, надменно посмотрев поверх народа:

«Велю, чтобы корабль сегодня снарядился,

Быков погрузят в дар хорошую породу.

Пусть будет Одиссей начальником в походе

И дочь вернет отцу, воздав и Аполлону честь,

Но был бы вождь ваш, ни на что не годен,

Чтоб выгоду свою от этой сделки не учесть.

Поэтому, вы возместить должны мою потерю

Позорно было б мне остаться без награды»,

Но Ахиллес, его презренным взглядом смерив,

Прервал: «О, алчный, были бы отдать мы рады,

Но, где нам взять ее, сокровищ у нас нет,

А все, что было, поделили мы давно –

Получишь вчетверо и боле от побед,

Вернется все к тебе сторицей все равно».

Вскипел Атрид, копьем ударив злобно о землю

«Лукавый, советуешь мне любоваться Идой*

Но, если мне не возместят потери, то велю

Забрать я Бризеиду* вместо Хризеиды».

«Коварный, жадный и бесстыдный пес,

Тобой и братом двигала лишь месть,

Приама сыновья не крали моих коз,

Жены моей не отбирали честь.

За твой позор и Менелая, отомстить

Пришел я к стенам Трои, ты ж грозишь,

За мою помощь злом мне отплатить,

Отняв, добытое в боях, пока ты спишь.

Сродни твоей корысти только трусость,

Ты делишь лишь добычу, а в поход

Идут другие, для вождя – не низость,

А только лишь обычный подлый ход.

С меня же хватит, долго это длилось

И, если б смерть могла решить наш спор,

То твое сердце бы сейчас остановилось,

И смыла кровь твоя, мою обиду и позор.

Но не хочу, чтоб кровь ахейцев лилась,

Нам хватит крови собственных врагов,

Рука не бьет, душа же не смирилась,

Я за тебя, Атрид, сражаться не готов».

И скипетр швырнув, сел Ахиллес на место.

Неодобренья шум, как стон повис среди рядов,

Тут в ярости вскочил Атрид, но старый Нестор,

Его остановил, чтоб не сказал он лишних слов.

И сам, поднявшись, обратился он к обоим:

«Как рады будут слышать сыновья Приама,

О том, что делите добычу свою с боем,

И спорите еще, кто в стане высший самый.

Послушайте меня: достойны оба вы почтенья

И Ахиллес, богинею рожденный, славный воин,

И ты Агамемнон, как предводитель населенья,

Сейчас же лучшее, чтоб каждый стал спокоен.

Ты, Ахиллес сдержи свой справедливый гнев,

Агамемнон наш вождь и выше всех в походе,

А ты, Атрид, отнять Пелида пленницу посмев,

Лишишь его того, чем сам он обладать свободен».

Так говорил мудрейший седовласый старец,

Но раздраженно возразил ему Агамемнон:

«Сегодня я позволю укусить свой палец,

А завтра может локоть откусить мне он.

По праву лишь рожденья мнит себя он первым,

Не повод это для того, чтоб оскорблять вождя,

Пусть лучше в чувство приведет свои манеры,

В своей палатке Бризеиды возвращенья ждя».

«Я не микенский раб, а человек свободный,

Приказы мне Атрид, не можешь ты давать

И пленницу отдам, хоть твой поступок подлый,

Мне дорога она, но за нее – не стану убивать.

Но я клянусь тебе, что в час, когда данайцы

В отчаянье Пелида призывать начнут,

От Гектора спасаясь, и свирепые троянцы

Вплотную к лагерю ахейцев подойдут.

Когда не сможешь защитить ты свой народ,

Тогда, скорее, в руках твой скипетр зацветет,

Чем Ахиллесов меч на помощь к вам придет», –

И взяв свое копье, герой покинул сход.

Уж огненные кони Гелиоса утонули в море,

Когда к скалистым берегам спустился Ахиллес

И звал он мать свою, богиню, в страшном горе.

Вдруг облако возникло, на камнях раздался плеск.

И очутилась рядом со своим печальным сыном

В одежде цвета волн морских прекрасная Фетида:

«Скажи мне, в чем тоска твоя, и по каким причинам

Сидишь один на берегу с таким унылым видом?

Открой мне сердце, сын, и я твою печаль развею»

«Несправедливое решение вождя лишило сна,

Атрид по праву власти взял добычу, что имею,

То Бризеида – пленница, прекрасна, как весна.

И должен, проглотив свою обиду, я молчать,

Не ты ли мне судьбу мою печальную открыла,

Иль в жизни долгой и безвестной мне скучать,

Иль выбрать краткую, тогда б ее покрыла

Бессмертья слава, но ее устал я ждать», -

Так матери своей, вздыхая безнадежно,

Герой отчаянье свое пытался передать

И выслушав, вздохнула мать: «Несложно,

Тебя мой сын понять, но, что ты хочешь»?

«Хотел бы, чтоб наказан был Атрид,

Чтоб вождь надменный пожалел бы очень,

О нанесенных мне потерях и обид.

Пусть Зевс дарит победу лишь троянцем,

Пусть оттеснят они ахейцев прямо к морю,

Пусть будет слышен о спасенье крик данайцев,

Пусть сам Атрид помочь попросит горю».

И увлеченный речью, Ахиллес пылал весь,

Фетида, слушая его, роняла капли слез:

«О, если б, все же сын мой ты не знал месть

И не терял друзей, что твой каприз унес»

Так думала она, прозрев событий гибель,

На то и боги, чтобы знать все наперед,

О, если бы судьба была, как флигель

И жизнь пошла туда, куда он повернет.

Потом вздохнула обреченно и сказала;

«Конечно, сын, я побываю на Олимпе

И просьба Зевсу за тебя наделает скандала,

Но не откажет громовержец своей нимфе.

А сам ты сможешь быть спокойным в скорбный час,

Когда Троянцы с Гектором к судам прорвутся,

Иль будешь ждать, когда Атрид красавицу отдаст,

Меж тем, как все ахейцы кровью захлебнуться»?

Закончив говорить, богиня Ахилесса попросила,

Быть у своих судов пока, и ждать решенья Зевса,

Сама же белым облаком над морем снова взмыла

И понеслась к Олимпу прямо к трону громовержца.

VII. Олимп

Покуда смертные влачат свое существованье,

Бессмертные проводят жизнь в веселье и пирах

И прежде, чем продлить свое повествованье,

Я расскажу о тех, кто попирает земной прах.

Высоко, на Олимпе обрели свое жилище боги,

Им дела нет до смертных дел людей убогих,

Сверкают золотом божественных особ чертоги,

Их бесконечен век – нектар* лишь для немногих.

В огромном зале, где сияли чудным светом,

Златые стены, за серебряным большим столом,

Сидели те, кого так чтут, и в мире этом,

Не выстроен, прекраснее богов бессмертных дом.

Все ждали Зевса, распивая свой напиток,

Струился от нектара тонкий аромат,

Вина земного, что когда-либо разлито,

Напиток вечный слаще был стократ.

Тяжелые шаги заставили дрожать посуду,

Чернее тучи в зал вошел хозяин дома

И олимпийцы, прекратив все пересуды,

От страха стихли в ожиданье грома

Был в гневе Зевс и отодвинул мрачно кубок,

Что виночерпий юноша пред ним поставил,

А Гера совершила опрометчивый поступок,

Чем недовольство мужа лишь прибавив

Прервать молчание, когда глава богов в печали,

Не каждый мог, но на правах жены, съязвила Гера:

«Опять общался с кем-то тайно в тронном зале,

Когда-то кончиться мое терпение и вера»!

Тираду это проглотив, супруг ответил грозно:

«В мои дела и мысли, Гера, лезть не стоит,

Что знать разрешено, узнаешь рано или поздно,

Секреты многие лишь время приоткроет».

Но Гера завелась поспорить не на шутку,

Да и какой жене заткнешь так просто рот,

Пусть муж и бог, но пляшет все ж под дудку,

Любой жены, ведь для него она: и царь и бог.

«Не говори мне ничего», – кричала Гера, –

«Я знаю с кем ты был, и, что ей обещал,

За Ахиллеса отомстить просила дочь Нерея,

И кто б еще тебя так просто навещал».

Взревел от гнева громовержец все же,

Подумав, что пора бы приструнить,

Жену, а то, принять кто-либо может,

За слабость это, и в безволье обвинить.

Сказал, пытаясь быть гораздо строже:

«Ты, что, следишь за каждым моим шагом?

Не зли меня, а то помочь никто не сможет

И для тебя мой гнев не станет благом».

Почувствовав нешуточность расправы,

Однако, не признав конечно пораженья,

Смерила все же Гера гнев свой правый,

Не изменив, в итоге собственного мненья.

И успокоить мать поднялся бог Гефест,

Хромая, подошел он к Гере, дав ей кубок:

«О мать моя, не стоит омрачать небес,

Не спорь с отцом, ты помнишь как он грубо,

С Олимпа за ногу швырнул меня так резко,

Когда посмел вмешаться в вашу ссору,

Что я весь день летал все по простору

И лишь с закатом пал на остров Лесбос.

Я повредил одну лишь ногу, ты ж не хочешь,

О, мать, моя, чтоб я сломал вторую»?

Понравилась богам Гефеста шутка очень

И кубок мужу Гера подала, прощение даруя.

Как вслед грозе светлеет небо, так и Зевса,

Лицо вдруг просветлело, и улыбка стала шире

И песнь забавную о хитростях Гермеса,

Спел Аполлон, сыграв на первозданной лире.

VIII.Поединок Менелая с Парисом

Меж тем, пока бессмертные пируют в небесах,

Земля дрожит от топота людей и стука колесниц,

Фемида* нынче вновь оценит на своих весах:

Падет ли Троя в этот раз перед врагами ниц.

Но нет среди данайцев грозного Ахилла,

Печальны и угрюмы, в бой идущих, лица,

Докажет ли Атрид, что не в Пелиде сила

И может он побед и без него добиться?

И два вождя, два брата, впереди у войска,

И правит Менелай четверкой лошадей,

Агамемнона рядом движется повозка,

И словно море, вслед за ними из людей.

Не нарушая боевой порядок, бок о бок,

С локрами шагают саламинские стрелки,

Для них вся битва, как судьбы подарок

Пусть даже шансы на успех невелики.

Сомкнув щиты, рекой текут одной Аргосцы,

А в колеснице Диамед – их славный вождь,

Как шашки на доске из колесниц пилосцев,

Построил Нестор, приводя в восторг и дрожь.

И возвышаясь над рядами словно башня,

Упряжкой правит сам Аякс Теломонид,

И гонит лошадей другой Аякс бесстрашный,

Друг детства великана – маленький Локрид.

Гордится своим войском Агамемнон

И не беда, что их оставил Ахиллес,

Сегодня победит он непременно.

Вот на холме у Иды, появился лес.

Видны крыши домов, дворец и храм Афины,

Над всеми крепость неприступная – Пергам,

Но, кто мог знать сейчас, что лишь руины,

Свидетелями будут грозным тем стенам.

И, заскрипев от собственного веса,

Открылись настежь Скейские* ворота,

Проведав, что не будет Ахиллеса,

Воспряла Троя от такого поворота.

И вышли из-под стен, желая поквитаться,

За Ахиллеса, нанесенные погромы,

Все те, кто так устал от боя укрываться

И с ними Гектор Приамид, огромный.

Идут неуправляемой толпою и вразброску,

Их колесницы мчатся в беспорядке, задевая,

Колесами друг друга и, мешая ходу войску,

С ахейским войском – разница большая.

И вот остановились, отойдя от стен троянцы,

И вышел из рядов их стройный один воин,

Держа в руке копье, он закричал: «Данайцы,

Есть среди вас храбрец, кто выбора достоин,

С Парисом в поединке насмерть биться.

Недолго ждал он, спрыгнув с колесницы,

К нему спешил на бой уже возница,

Узнав его, юнец готов был провалиться.

И задрожал он, перед оскорбленным мужем,

Желающим воздать за похищение Елены,

Соперник – Менелай, кто был так добродушен,

Что вора в дом пустил, дав почву для измены.

Парис вдруг вспомнил дружелюбие Атрида,

Как на пороге дома, улыбался он гостям

И похититель, побледнев и с чувством стыда,

Попятился назад, под смех толпы, и скрылся там.

Удар копья из бед всех, был бы наименьшим,

Чем брата грозный крик и слов его презренье:

«Несчастный, можешь только слабых женщин,

Ты красотой своей прельщать, и все твое везенье,

Которым ты обязан Афродите, вряд ли спрячет,

От гнева оскорбленного героя, и тогда познаешь,

Что значит воин настоящий, и на этот раз удача,

Не выручит того, кто жен чужих ворует, понимаешь»?

Так Гектор говорил, взбешенный, а Парис ответил:

«Прямолинеен брат мой ты и рубишь все с плеча,

Свой гнев, словно топор, обрушив, не заметил,

Что в злости оскорбил не только брата сгоряча,

Но также, ты презрел дары мне данные богиней,

Тем самым, показав и ей свое неуваженье,

И нет на мне вины, что я их просто принял,

А с Менелаем за Елену, я вступлю в сраженье.

Обрадованный Гектор встал между войсками,

Дабы остановить, готовую начаться битву,

Ахейцы, вскинув копья и прижав щиты руками

Сомкнув передние ряды, держались слитно

Еще немного и взовьются стрелы, но из строя,

На середину вышел вождь данайцев, сам Атрид:

«Остановитесь, воины, нас подождет ведь Троя,

Пусть скажет свое слово, Гектор Приамид»

«Мы все здесь вопреки своим желаньям,

Так пусть восторжествует справедливость

Парис, мой брат, желает биться с Менелаем,

А нам хранить лишь предлагает терпеливость

И кто из воинов двоих окажется сильнейшим,

Тот, и Елену в дом с богатыми дарами приведет,

Пусть поединок станет злом лишь наименьшим,

В кровавой битве, что смертям добавит счет».

Сказав так, Гектор бросил медный щит на землю

И ждал ответа, тут Менелай из строя крикнул:

Условие твое, о, Приамид, я с радостью приемлю,

Боюсь за то, чтобы Парис нас снова не покинул.

Поэтому должны наш договор перед богами,

Священной клятвой закрепить надежной,

Пусть царь Приам совместно с сыновьями,

Клянется бой признать и результат возможный».

В согласье с этим, понеслись к воротам Скейским,

Глашатаи, чтоб сообщить Приаму с битвы весть,

Был ошарашен царь, несясь к войскам ахейским,

Чтоб сохранить свою и сыновей любимых честь.

И стороны сошлись для клятвы очень скоро,

И от данайцев прибыл Агамемнон с Одиссеем

И царь Приам от всех троянцев с Антинором,

И крик животных тишину разрезал блеем.

Раздался хрип, и кровь на землю пролилась,

И клятву дав, черпали кубками они вино,

И добавляли в кровь, чтоб вместе с ней слилась,

Что для скрепленья слов необходимое звено

Остатки крови жертвенной и красного вина

Земля в себя впитала быстро без остатка,

Еще видна была вдали Приама седина,

Когда у стен Троянских началась та схватка.

Муж, опозоренный, не прятал своего лица,

А похититель взор не смел поднять, но верил,

Что Афродита вновь спасет его и до конца

Надежды в сердце не терял и был самоуверен

Затем он поднял длинное копье и с силою метнул,

Ударившись о медь щита, оно со звоном отскочило,

И Менелай свое копье в ответ послал, что было силы

Париса щит пробив, а тот его со злостью отшвырнул.

И, вынув меч, Атрид нанес удар по шлему,

Но на глазах толпы он разлетелся на куски

Парис был оглушен, а Менелай, решив проблему,

Сбил с ног врага и, взяв его в железные тиски

За шлем гривастый, поволок к рядам данайцев,

Париса спас ремень, который вдруг порвался,

Почувствовав свободу, бросился он зайцем,

Бежать, а шлем прекрасный, у врага остался.

Откинув шлем пустой, схватив копье чужое,

Преследовал ахеец неустанно наглеца

И замахнулся для броска, но облако большое,

Внезапно скрыло отступление беглеца.

И в тот момент, от поля взор свой отвернула,

И по ступеням со стены спустилась вниз Елена,

Париса бегство все внутри ее перевернуло,

Ведь Афродиты дар, по существу измена.

На лестнице окликнула ее знакомая служанка,

Из дома отчего, как будто, что в Лаконии далекой,

Но вдруг сказала та: «Иди к себе домой, спартанка,

Парис там ждет тебя давно, в печали одинокой».

Узнала тут Елена ненавистную богиню,

Что погубила жизнь ее по прихоти своей:

«Меня к нему ты посылаешь как рабыню,

Не стоит этот жалкий трус любви моей».

Так, в гневе, вся дрожа, кричала аргивянка,

Меж тем, ей отвечала грозно Афродита:

«Несчастная, даже последняя служанка,

Тебя счастливей будет без моей защиты.

Возненавидят все виновницу таких раздоров,

И, если отвернусь, не избежишь ты смерти,

Ступай – я не терплю подобных разговоров,

С Парисом обретете счастье вы, поверьте».

А меж троянскими рядами рыскал все Атрид,

Но очевидно стало, что опять сбежал Парис,

Сказал в сердцах Агамемнон: «Довольно нам обид,

Был поединок честным, победителя ждет приз.

Побег Париса наповал сразил троянцев,

И Гектор сам не находил ни слов, не сил,

И клятва не давала, проигравшим шансов,

Богам же Олимпийским, мир не нужен был.

И выбрав из рядов троянцев лучника ликийца,

Что другом был Париса и союзник Илиона,

Шепнул на ухо кто-то, чтоб сразил убийца,

Своей стрелою брата младшего Агамемнона.

И подняв лук огромный из рогов оленя,

И сребролукого призвав для пораженья,

Пустил стрелу в толпу без сожаленья

И та исполнила свое предназначенье

И Менелай упал с глубокой раною в боку,

Брат старший подоспел и поддержал его.

Тела из воинов напомнили движением реку,

Мир пал, две стороны не держит ничего.

И завязался бой, какой не знало время,

Как волны хлынули врагу наперерез,

Ряды ахейцев, но Троянцев племя,

Создало из щитов единый волнорез.

А над равниною гремел могучий голос,

Так сам Арес был вдохновителем троянцев,

Другой же, как труба, прекрасным соло,

Афины зов на битву поднимал данайцев.

За Илион стоял и Аполлон, и даже Афродита,

Последняя и так уже изрядно насолила,

Своей сестре, ведь та за яблоко еще сердита,

И видом тут своим, лишь только яд подлила.

Ее увидев, решила поквитаться с ней Афина,

Чтоб никогда уже не думала мешаться на пути

И пронеслась она над полем боя, как лавина,

Ей нужен был герой и Диамед вполне мог подойти.

И, разыскав аргосца, стала видимой ему богиня,

И тот узрел ее, в броне, с химерой* золотой

Над шлемом, что изгибалась грозно пасть разинув,

Плеча коснувшись, приказала: «Диамед, не стой!

Вперед иди, со мною, никто не устоит перед тобой,

Глаза открою, чтобы видел ты тела бессмертных,

Рази их всех своею острой медью, только в бой

Ты с Аполлоном не вступай, он не для смертных.

И Диамед, Афиной вдохновленный, разил врагов

И многих положил бездыханных у колесницы,

И мало, из троянцев кто сразиться с ним готов.

Брат Гектора, Эней из тех, кто пожелал с ним биться.

И уступал в искусстве воинском лишь Гектору Эней,

Но покровительство Афины не давало ему шанса,

А Диамед метнул свое копье как можно посильней,

Своим броском нарушив хрупкую иллюзию баланса

Неточным был полет, противник же собрался,

Ему, не дав опомниться, схватил аргосец камень,

Швырнул, в бедро попав Энея, и троянец сдался,

Но облако сиянием его закрыло, словно пламя.

И тут за пеленой увидел Диамед, как Афродита,

Накрыв троянца золотым плащом, уводит с поля,

Хоть не могла быть Зевса дочь в сражении убита,

Гарантию от боли не дает ни чья бессмертья доля

Копье пронзило длань, и заструилась кровь нетленной

Богиня вскрикнула, Энея отпустив, и жалуясь Ириде*,

Поспевшей в миг, чтобы увести, рожденную из пены.

И на Олимпе, вся в слезах, кричала Афродита об обиде.

Энея после бегства Афродиты, Аполлон собой прикрыл

И Диамед, совет Афины, помня, не пытался догонять,

А потому, утратил всю воинственность, и к битве пыл,

К тому же Гелиос* коней уж начал в стойло загонять.

Уже не слышен звон мечей о медные щиты,

Стал тише гневный крик, пыль битвы оседала

И к благодатным кораблям от этой духоты,

Ахейцев войско поле битвы покидало.

А на Олимпе плакала прекрасная богиня

И сетовала на жестоких к ней данайцев,

И утешал отец, сказав, что суть ее и имя,

Быть спутницей любви и брачных танцев.

Дела же бранные и шумной битвы,

Позволила б устраивать Аресу и Афине,

Людей безумства, как и их молитвы,

Он примет сам иль от себя отринет.

Неистовый Арес давно покинул поле.

И лишь у дуба старого невидимо стояли

Афина с Аполлоном, все сыграли роли,

В суровой битве, где участье принимали.

«Пора заканчивать нам этот день, Афина»,

А завтра пусть продолжат до паденья Трои».

«Что ж, дальновержец,* сраженья эта половина,

А дальше будет то, что суждено судьбою.

IX. Суд Зевса

Пришла пора исполнить, что обещано Фетиде.

И Зевс, с утра взирая на богов унылых лица,

С Олимпа свой отъезд заранее предвидя,

Во двор неспешно выкатил златую колесницу

Затем запряг в нее коней крылатых двух,

С густыми гривами и медными ногами

И сделав над Олимпом одинокий круг,

Взлетел над морем и пошел по над горами.

И проплывая над вершиной горной Иды,

В итоге выбрал склон холма Гаргара,

Отсюда расстилались на долину виды,

Где меж войсками начиналась снова свара.

Спустя два дня троянцы вновь решили биться

В войсках ахейцев, как и прежде, нет Пелида,

Сквозь пыль заметно, как уж начали тесниться,

К воротам городским потомки Приамида.

И мрачно, посмотрев на всю эту картину,

Потом переведя на небо взгляд, где Гелиос,

Уже коней своих привел почти на середину,

Взял в руки Зевс весы и задал свой вопрос.

Кому судьба покажется прекрасной дамой?

И в чашу каждую он бросил смерти вес,

И потянул ахейцев жребий до земли до самой,

И воспарил троянский прямо до небес.

Судьба решилась, повезло троянцам,

Сорвалась молния с рук громовержца

И пала в гущу войска, в «дар» данайцам.

Была жестока справедливость Зевса.

От ужаса ахейцы обратились в бегство,

Смешались некогда их стройные ряды

И не было спасения, одно лишь средство,

Бежать быстрее от сверкающей беды|.

Бежал Агамемнон, и даже мудрый Одиссей,

Небесной кары не страшатся лишь глупцы

И только Диамед попридержал своих коней,

И с колесницы спрыгнув, взял их под уздцы

За ними вслед, ликуя, мчались все троянцы,

Издалека стремительно сближался Гектор,

И ослепительно сиял его нагрудный панцирь,

На солнце, преломляясь в разноцветный спектр.

И Диамед его с улыбкой ждал, но не было возницы

И, оглядевшись, Нестора увидел возле колесницы,

Пытался тот отрезать постромки своих коней,

Никто не помогал ему, гнал мимо страх друзей.

И Диамед сказал: «Оставь коней, и перейди ко мне,

Мы остановим Гектора, и вновь троянцев сбросим,

Был Нестор стар, и помнил правило известное в войне,

Товарищей своих в беде, не мог он просто бросить.

И вожжи взяв рукой, другой закрыл щитом аргосца,

И колесницу развернув, навстречу Гектору погнал,

Троянский вождь уже давно заметил агниборца,

И, мчась во весь опор, заранее победу предвкушал.

И вот уже остались метры до сближенья,

Внезапно молния ударила им прямо в спицы

И грянул гром, вздыбились кони на мгновенье,

Но Нестор их сдержал: «Нам нужно отступиться,

Победы тут не одержать, Зевс не дает надежды»,

«Но скажут: испугался Диамед и враг будет доволен»,

«Такой нелепице, мой друг, поверят лишь невежды,

А может вдовы тех, кого лежать оставил ты на поле?»

И, повернув коней, возничий правил прочь от битвы,

Во след летели копья, стрелы, колкие насмешки,

Кричал и Гектор, и слова его, острее были бритвы

Аргосец трижды понуждал вернуться, но не мешкал,

Зевс громовержец, и трижды посылал с холма

Свой смертоносный луч, сопровождая громом.

Накрыла душу ярость от бессилья как волна

Как трудно отступать, когда твой дух не сломан.

Олимп затих пред проявлением могущества владыки.

«Ты видишь, о, Афина, как судьба несправедлива,

Прижаты к лагерю ахейцы и слышны троянцев крики,

Неужто, не поможем мы данайцам, ожидая терпеливо»

«Ты, знаешь, Гера, отчего сегодня Гектор побеждает?

Ахейцы бы давно разбили всех троянцев, но обещанье

Данное Фетиде, невольно Громовержца побуждает

За Ахиллеса отомстить, данайцев поражая в наказанье.

Не может все ж, отец о дочери забыть любимой,

Впряги своих коней, божественная Гера и с тобою,

Троянцев остановим, и верою зажжем неугасимой,

Сердца данайцев, к победе, поведя их за собою.

С вершины Гаргары их колесницу Зевс приметил

Разгневавшись неподчинением, призвал Ириду,*

Велел остановить богинь, при этом им заметил,

Что молнии его не станут украшением их виду.

Ирида взвилась к небу, и к богиням устремилась,

Услышав волю Зевса, те с неохотой покорились

И, повернув коней, признав главы богов немилость,

Вернувшись на Олимп, с решеньем примирились.

Склонился лучезарный Гелиос давно к закату,

Коней копыта застучали во дворе и колесница,

Вернулась Зевса, Посейдон, шагнул навстречу брату,

И приняв лошадей, к яслям отвел кормиться.

Войдя в палату, громовержец занял трон:

«С чего Вы так печальны Гера и Афина,

Что не смогли сегодня нанести урон

Троянцам, тогда и мне понятна ваша мина.

Ну что же, Гера, завтра ты опять увидишь,

Как буду истреблять нещадно я ахейцев войско,

До той поры с Афиною на поле ты не выйдешь,

Пока сам Ахиллес не станет биться стойко.

В тот миг, когда, до кораблей троянцы подойдут

И даже палубы судов коснется неприятеля нога,

Когда погибнет друг, и латы трупа подойдут,

Тому, кто смерть найдет от рук великого врага».

На землю ночь сошла, за лагерем костры горят,

Враги их разожгли, за рвом расположились,

За десять лет, что корабли ахейцев тут стоят,

Троянцы в первый раз в стенах своих не скрылись.

В их стане слышался веселья шум и громкий смех,

Мечтая вслух о завтрашних победах, сжигали на огне

Животных мясо в жертву, взывая не чинить помех

Богов, но ветер дым сметал, ведь о последнем дне

Для Трои, судьбе известно, и просьбе Зевс не внял.

Ахейцы в лагере с тревогою рассвета ожидали,

Вожди к Пелиду Аякса с Одиссеем посылали -

Агамемнон вернуть все предлагал, но тот не взял.

И кроме Брезииды отдавал и злато и рабынь

И при победе Ахиллес еще корабль мог нагрузить,

И говорил со страстью Лаэртид: «Только остынь,

Нам для начала нужно всех врагов сразить».

Но не уступчив был к просителям Пелид,

Дары не принял и сказал, что им самим

От Приамида защищаться предстоит,

А сам он уплывает, и советует другим.

Когда же передали просьбу от народа,

Смягчился Ахиллес, но не желал мириться,

Сказал, до той поры не будет ни с кем биться,

Пока сам Гектор не окажется у входа.

Агамемнон молчал, подавленный ответом,

Но всех взбодрил бесстрашный Диамед:

«Его бы лучше не просили мы об этом,

Он горд был, а теперь в нем вовсе света нет.

Пусть Ахиллес плывет домой, коль хочет,

Неужто все данайцы так бессильны,

На воине одном себе победу прочат,

С утра ответим же ударом сильным».

Еще Эос не вышла из морских просторов,

Как в лагерь спавший, просочилася Вражда,*

Так вестницу знаменья брани и раздоров,

Сам Зевс послал, когда ее никто не ждал.

Став на корабль черный Одиссея,

Воззвала к воинам богиня страстно,

Проникла в сердце каждому идея,

Что умирать, пожалуй, и не страшно.

И просыпались воины, готовые сражаться,

Призыв Вражды ахейцов вдохновил

И стали спешно все вокруг вооружаться,

Так крик победный предавал им сил.

И Агамемнон стал сбираться живо тоже,

Сегодня для данайцев день пройдет не зря,

Скрепил серебряными пряжками поножи

И латы лучшие – подарок кипрского царя.

Чередовались в них две полосы: златая с оловянной,

По ним до самых плеч чернея, извивались змеи

И при движении вождя порой игрою света странной,

Казалось, оживали и по латам продвигаться смели.

Войска ахейцев строились за рвом в порядок,

Вставали колесницы в длинные ряды

И приближались издали троянские отряды,

Катились волнами убийственной гряды.

И, вдохновленные вчерашнею победой,

Напали на данайцев словно псы,

Как будто крови человеческой отведав,

Всю жажду злости, кинув на весы.

Ахейцы пред угрозой накрепко сплотились.

Микенцы меднолатые щитами,

Прижались, чтоб через них не просочились,

Ни меч и не копье, даже местами.

А в центре Агамемнон в колеснице,

Меняет копья и крушит врагов,

Гигант Аякс заставил всех стелиться,

Он с братом Тевкром защищает ров.

В руках Аякса щит, что возят в колесницах,

Поднять такой не каждый мог бы так,

Но тяжкий груз его осилила десница

И Теломид сдержал немало уж атак.

Аргосцы справа от Атрида преградили путь

И итакийцы смелые стоят здесь насмерть,

Пройти сквозь них никто не смог рискнуть,

А кто посмел, тот побывал у смерти в пасти.

Но вот нарушен столь согласный строй,

В предплечье ранен вождь Агамемнон

И потеряв на миг сплоченности настрой,

Микенцы дрогнув, отошли, терпя урон.

Из схватки выплыла Атрида колесница,

Держась за рану, вождь подъехал к Одиссею:

«Друзья, не дайте Гектору победою упиться,

Крепитесь, я продолжать сраженье не сумею».

И кони унесли царя Микен от всех проблем,

А царь Итаки, осмотревшись вдруг, заметил,

Средь движущей толпы знакомый ему шлем:

«Эй Диамед, иди сюда», - и тот тотчас ответил:

«Иду к тебе, мой друг! Какая польза в этом?

Не выстоять нам даже вместе, троянцам снова

Зевс дает победу, и Гектор рвется следом.

И жаждет для себя он в битве славы новой».

И не закончив речь, метнул копье далеко,

Достигло цели, сбив кого-то с колесницы

И Одиссей врага пронзил мечом с наскока,

Но вот сам Гектор к ним бегом стремится.

«Идет к нам гибель, Лаэртид, закроем стену»

Швырнув копье, попал троянцу прямо в шлем,

Тот, сделав шаг назад, упал лишь на колено,

За ним Парис стоял, сияя видом всем.

Весь в латах золотых с огромным луком,

Не мешкая, пустил стрелу и поразил героя,

Она попала в ногу и, схватив его под руку,

Стал Одиссей аргосца выводить из боя.

И вот один Итаки царь перед врагами,

Сраженье увлекло подальше Приамида

И хоть удача это, но покинутый богами,

Он гостем вечным будет скоро у Аида.*

Враги же потихоньку окружали Одиссея,

Метнул один из них копье, пробив броню,

В боку оно застряло, но рука царя немея,

Ударила, и, загребая землю в пятерню,

Упал противник, воздух ртом хватая,

А Одиссей из раны, вытащив копье,

Залился кровью, смутно понимая,

Что кто-нибудь сейчас его добьет.

Теряя силы, из последних, крикнул,

Позвал друзей и те услышали его,

Аякс закрыл щитом и Менелая кликнул

И колесницу подогнал тот живо для него.

И Одиссей покинул битву и, прикрыв отход,

Аякс разил направо и налево, но не вышло,

К нему летел на колеснице быстрой тот,

Кто был для войска Илиона словно дышло.