За обычным прозрачным стеклом раскинулся на всю округу для общего удовлетворения и пользования, к общей радости и для безмерного горя, изумрудный, наречённый нами - луг, - он олицетворение безвременности.

На очень удачном месте, над сочной, мокрой от слёз и сожжённой вечным пламенем, травой, погибший мудрый дуб с седыми кольцами вознёсся.

Он был дряхлым, стар и сух, и не представлял ценности.

Под богатым плодами деревом, в густой и пышной тени лежала просто так, скромно, на голой земле, я,

чтобы не пострадала от избытка дневного губительного солнца нежная, прозрачная, фарфоровая кожа моя.

Иногда поливали мои цветы, чтобы душа моя не обожглась.

Это были тут вы, как всегда, в наушниках под музыку, развлекаясь и резвясь.

Меня всегда, бесконечно, тревожил и мучал глобальный вопрос о нашей современности.

Но сегодня что-то особенное беспокоило, что-то подсознательно замеченное.

Это отложилось в памяти, но пока не проявилось внешне.

Ах! Вот что, конечно!

 Они, все как один, были на кладбище в лакированной обуви.

Короткие красные юбочки, джинсы и непременно чёрные очки.

После моего захоронения были отблески погребения, -

много водочки, закусочки и, обязательно, в мою сторону разного рода шуточки.

А может даже и весёлые танцы.

Молодцы!

Воздух остановился, в одночасье кончился -

наконец на глине проявилось то, что я не смогла разглядеть доныне:

Я, после смерти, покойная,

блуждая среди живых, возненавидела всё, что любила при них. И их самих

****

Кладбищенский цвет с могильным оттенком вам к лицу. Имея воображение, деньги и амбиции, извращенец может выстроить вычурную драгоценность - дикий бесшумный танец смерти.

Он сегодня в настроении особенно. И это понятно: много гостей и все пьют вино. Хозяин слыл чудаком, был безумно богат. Говорят, сильно болел.

Ему было уже много - много лет, но он не старел.

На вечеринках своих он, бывало, деньги раздавал налево и направо.

Об этом знала вся округа, попасть к нему на церемонию раздачи денег было туго. И ещё, - те, кто туда попадал, - пропадал.

****

В главной зале, на стенах, картины автора "Смерть" сияли:

на них люди свои лица кривляли. Они, наверное, так отдыхали.

Очень даже по-современному выставочно!

Места свободного для новых шедевров было ещё предостаточно.

Да и имя автора для рекламы было выбрано безошибочно.

 - Пейте, гости дорогое вино. Оно, правда, отравлено, и не только выдержкой своей, ему лет сто... Не найдёте такого нигде.

 Все посмеялись над шуткой его и приступили к питью и лёгкой еде.

Помню, когда-то, очень давно, мы шли сквозь сгущающиеся сентябрьские сумерки, он мне поведал одно:

 - Когда перевалит за шестьдесят, начинаешь прощаться с друзьями; после семидесяти это происходит каждый день, постоянно. Раны зарастать не успевают и очень быстро организм ослабевает, так что впору уйти самому, дать всем, так сказать, фору... Вот так однажды и я поступлю, себя от разлук огражу и вечность найду.

Я под руку его с любовью взяла и с собой увлекла.

Тем временем, хозяин, с одышкой и бледный, вышел к собранию с потухшими свечами, хотелось казаться ему величаво - печальным. Но глаза горели неподдельным огнём. Много силы было во взгляде. Много предчувствия радости было в нём.

 И начал речами:

 - Когда перевалит за шестьдесят, начинаешь прощаться с друзьями; после семидесяти это происходит каждый день, постоянно. И раны зарастать не успевают. И очень быстро организм ослабевает, так что впору уйти самому, дать всем, так сказать фору... Каждый день проститься, а значит и сегодня. Вино всё выпито и есть повод повеселиться. Обиженным не уйдёт никто. Все без принуждения посетили мой дом и пили дорогое вино, зная, что смертельно оно. Правда, выборочно. Кто останется жить - унаследует и разделит поровну всё состояние моё. Что касается меня - мне безразлично, мне всё равно. Меня нет уж давно. Итак, остался час.

И время потекло, закапало. Люди сначала стояли молча.

В пол ноги вросли. Многие речь не понимали. Другие же вовсю плакали.

Изменить ничего невозможно. Слишком поздно.

И стали все страшно рыдать, волосы друг у друга на головах рвать.

От безысходности друг друга пинать и топтать. Кулаками стали других убивать...

Всё было, как ожидалось, той музыке под стать, которая заранее, именно к такой картине и выбиралась. И вот она нежно зазвучала, над кладбищем полилась.

Схватился за горло руками один, второй, дыхания не хватало, вращали дико глазами и ... молчали. Извивались в безумных агониях и танец смерти напоминали, на полу кривлялись, лица их ломались.

Третий, четвёртый... Весь оставшийся взъерошенный зал рухнул, как подкошенный. Хозяин стоял и хохотал! И как!

Рваный оскал! Вертел головой, поддержки в пустом доме искал!

И хохотал, хохотал, хохотал!!!

Я по привычке за камеру взялась и фотографии делать приладилась.

 Теперь мой друг подходит ко мне и зовёт танцевать, следующие слова произнеся:

 - Хладнокровное убийство в Высшем Свете. И мы с Вами за это в ответе. Как стоило им сюда войти, так сделали они свой выбор, другого пути им не суждено было пройти. Это дело - рутина, поверьте. Потом фотографии свои на стену примерьте. Должны, как всегда, подойти. Больная психика на поиски новых жертв толкает, которых он привлекает, помещая в газетах объявления, словами начиная:

 “Любят вино, любят музыку и танцевать. Любят фотографироваться и рисковать. За деньги готовы Дьяволу душу продать. И любят по поводу и без повода пропадать”.

Стена пополняется кадрами, которых скоро будет не счесть, ведь я не просто так получаю у Него зарплату.

 Я фотограф по имени Смерть.

****

Туда. Сюда. Между плачем и смехом. Без цветов, без пчёл, просто пустые жизни качели. Скрипели… Скрипели

Осенний сад унылый,

Усталый и

Отблестевший красотой,

Гладиолус милый.

Нет, я не предам.

В тишине каштаны и грецкие орехи.

Падают.

То тут, то там.