Он делал так и в небеса вздымалася земля,

Он делал так и в небеса улетал человек,

Которого назвали врагом!» - этими пронзительными словами припева я, наконец, закончил свою нравоучительную песню; в зале стояла гробовая тишина, затем кто-то «жидко», очень неуверенно похлопал; эти хлопки поддержали офицеры, вначале робко, затем более уверенней; начались аплодисменты, и, вскоре, курсанты и солдаты «постоянки» устроили мне самую настоящую овацию, шумно аплодируя и выкрикивая: «Браво!»

Наступила очередь Лехи Грязнова. Он уверенной походкой настоящего артиста разговорного жанра вышел на сцену, картинно встал в позу Александра Сергеевича Пушкина (не хватало только его знаменитых бакенбардов) и начал свой поздравительный стих, видимо собственного сочинения, посвященный женщинам:

«Пол фунта правды, пуд коварства,

Три грамма верности, пуд зла,

Нахальства 10 килограммов,

Притворства 22 ведра.

1/8 грамма чести,

И постоянства один грамм,

Три тонны жадности к деньгам.

Теперь сложить все это вместе,

Добавить дури два ведра,

Поставить все в холодном месте,

И вот вам женская душа!» - понятно, что после таких стихов Лехе никто, особенно женская аудитория, не стал аплодировать, зато грянул грандиозный скандал. Дело в том, что стихи очень не понравились жене командира нашего учебного дивизиона Шутова. Не знали мы тогда, да и не могли знать о семейной трагедии несчастного полковника — у него жена была законченной истеричкой, к тому же больной шизофренией. С ней прямо там, на концерте, случился очередной припадок истерии; она требовала наказать, порвать, растоптать Грязнова за то, что тот публично осмелился оскорбить и опозорить всех женщин планеты Земля, да еще когда — в их самый Священный, сакральный День 8-го марта! Скандал кое-как удалось замять, а ни на шутку разбушевавшуюся жену Шутов, наконец, вывел из зала.

«Что же ты наделал, Сергей, - с осуждением и явной обидой сказал после концерта начальник клуба Ларин.- Ведь твой комбат Адамов уже со всеми договорился, чтобы тебя оставили после учебки киномехаником в моем клубе. Теперь об этом можно забыть — командир полка и полковник Шутов даже слышать об этом не хотят. Как же ты додумался — исполнить такую пацифистскую песню в самый разгар афганской войны? Теперь поедешь в войска, а Грязнов и еще дальше — руководством принято решение отправить его служить в ДРА». Это было экстраординарное решение для нашего артполка — хотя наше учебное подразделение, особенно минометная батарея, целенаправленно готовило команды для так называемого резерва Генерального Штаба, направляемые в Афганистан, существовала негласная Инструкция командования армии не направлять в район боевых действий лиц, имеющих высшее образование. В этом случае, по-видимому, начальство руководствовалось здравой логикой, что для государства очень и очень «накладно» превращать «законченных» специалистов в «пушечное мясо» в этой бестолковой, никому не нужной войне. Выяснилось, что инициатором этого «аутодафе» над Лехой Грязновым была сумасшедшая жена Шутова, которая своего добилась в полной мере, постоянными «накатами» на слабовольного и нерешительного в семейных вопросах мужа - Леху, действительно, отправили служить в Афганистан командиром орудия. К счастью, он вернулся оттуда живым и здоровым, к тому же имеющим боевые награды. Меня же решили отправить служить в родные места на Алтай; что называется, «под огородом» - в бийскую мотострелковую дивизию.

Гвардейская учебка ишимского артиллерийского полка навсегда останется в моей памяти как образец настоящей русской армии, какой она должна быть в идеале везде в нашем великом Отечестве. В ней был собран тогда весь цвет русского офицерства, его самого передового и образованного отряда - артиллерийской братии, которая смогла добиться того, что в 1987 году учебка по всем показателям была признана лучшим воинским подразделением в СибВО. Конечно, не обошлось здесь без хитрости и солдатской смекалки.

Так, комбат Адамов по большому секрету поведал мне, как они, офицеры ишимского полка, стали заранее, очень тщательно, готовиться к осенней призывной компании. Было решено собрать в учебном дивизионе лиц, имеющих высшее образование, причем преимущественно сибиряков. С этой целью во все военкоматы Сибири были направлены секретные депеши, что, дескать, производится набор в «элитные» войска, с просьбой организовать тщательную проверку кандидатов по месту их жительства. А я то еще удивлялся, зачем наш участковый в Барнауле ходил и пугал моих соседей, так подробно расспрашивая их о моем образе жизни, характере и вредных привычках.

Именно благодаря этому прекрасному воинскому коллективу, гвардейский артиллерийский полк издавна пользовался заслуженным уважением и любовью местного населения в Ишиме. Это я ощутил в полной мере, когда в марте 1987 года «загремел» в городскую больницу (в Ишиме не было своего военного госпиталя) с острым гайморитом — закономерным и вполне ожидаемым последствием того неудачного марш - броска. Женщины в больнице окружили меня такой любовью и лаской, что я очень удивлялся, если утром не обнаруживал на своей тумбочке очередные домашние сладости и деликатесы, которые каждый день несли мне со всех палат заботливые мамаши. За все время существования учебки во время «увольнительных» в город не было ни одного серьезного ЧП с участием курсантов. Совсем по - другому обстояли дела в соседнем полку внутренних войск, охраняющем колонию особого режима для особо опасных рецидивистов, дислоцированную в городе и известную в СССР своей радиоэлектронной продукцией, а именно - усилителем «Ишим - 003» и железным громкоговорителем — так называемым «колоколом», вывешиваемым в те, еще славные советские времена на столбах в деревнях, пионерлагерях, школах и войсковых частях. А ведь ребята, собственно, были и не виноваты, что попали служить в такое «злачное» место; между тем, местное население люто ненавидело «красноперых», поэтому в город солдат отпускали большими группами по 10 человек и только в сопровождении офицера. День через день во время построения нам зачитывали приказы и сообщения о страшных суицидах или неудавшихся попытках самоубийства солдат внутренних войск, совершаемых прямо на вышках во время несения караульной службы. В такие моменты я всегда с радостью отмечал про себя - как же мне, все-таки, повезло, что я попал служить именно сюда, а ведь мой боевой дед, правда от чистого сердца, хотел «законопатить» меня в охрану следственного изолятора города Барнаула, используя все свои фронтовые регалии и связи в органах госбезопасности. К счастью, тогда в СССР военкоматами неукоснительно соблюдался принцип экстерриториальности, и всех без исключения призывников направляли в другие регионы — служить подальше от дома. Так закончились мои полгода «новой», в общем - то счастливой, солдатской жизни и теперь предстояло узнать совсем другую армию.

В мотострелковую дивизию города Бийска, расположенного южнее Барнаула в двух часах езды на автомобиле, мы поехали втроем: я, Саша Каширский и Женя Мякишев — все земляки с Алтая. По дороге Мякишев, очень экзальтированный и беспокойный юноша, клялся мне в вечной дружбе и преданности, повторяя, как бесконечную мантру: «Серега, мы тебя в войсках никому не дадим в обиду!» Я только улыбался в ответ, прекрасно помня о поведении «дорогих землячков» во время моей драки с Мезенцевым.

В Барнаул мы приехали 8 мая 1987 года - стоял теплый майский день накануне великого Праздника Победы, а до поезда в Бийск было еще целых 3 часа. Я решил заехать к дедушке и бабушке. Старики моему приезду обрадовались безумно - дед с гордостью и большим пиететом поглаживал мои сержантские погоны, с неподдельным интересом военного человека разглядывая мою новенькую, с иголочки, «парадку» (перед выпуском в учебке нам выдали абсолютно новую парадную форму, при этом старшина Уколов чуть не плакал, сокрушаясь и жалобно причитая, что ее все равно украдут у нас в войсках в первый же день — так оно, впрочем, и случилось). «Подходяще, Серега! Подходяще!» - повторял довольный дед, рассматривая мои армейские фотографии с учебки, которые я, на всякий случай, решил оставить у стариков в Барнауле (и очень правильно сделал, иначе бы их в войсках постигла печальная участь «парадки»). Бабушка рассказала мне последние новости семейной хроники — тетя Рита вышла замуж за очень талантливого художника и скульптора Василия Рублева, переехав жить к нему в казенную мастерскую на Сулему - «спальный» район города Барнаула. Двоюродный брат Женя конкретно «задружил» с девочкой из машиностроительного техникума Оксаной Тисленко и в свои неполные 18 лет уже всерьез подумывал о женитьбе. В общем, жизнь шла своим, привычным чередом, и никому не было дела до моих армейских переживаний, в которых оказались спрессованные Временем вся моя личная История и весь мой уникальный армейско - доармейский Опыт.

В Бийск мы приехали ранним утром 9 мая. Я раньше много раз бывал в этом старинном купеческом городке, кстати, очень похожем на Ишим. Наверное, они все похожи — эти сибирские купеческие города. Попав в войска, в контрасте с благородной учебкой, мне показалось, что я попал в какой-то невероятный, изрядно отдающий сюрреализмом, паноптикум человеческих характеров и типажей. Из персонажей третьего артиллерийского городка, дислоцированного недалеко от вокзала, прямо напротив знаменитого Бийского котельного завода (так называемое, производственное объединение «Сибэнергомаш»), можно было с успехом собрать местный, с алтайским колоритом, музей Кунсткамеры (причем, Питерский музей здесь просто «отдыхает»). А сцена нашего знакомства с обитателями местной казармы в первый же день прибытия в бийский артполк очень напоминает известную сцену в тюремной камере из советского комедийного боевика «Джентльмены удачи», только с неповторимым кавказским акцентом.

Все происходящее вокруг смахивало на какой - то невероятный, просто немыслимый театр абсурда. Мы идем с Каширским и Мякишевым, как зомби, втянув головы в плечи, между рядами «одноэтажных» панцирных кроватей, на которых сидят обезьяны, самые настоящие человекообразные обезьяны, типа горилл или орангутангов - изрядно заросшие шерстью спереди и сзади, издающие какой - то жуткий обезьяний рык вместо членораздельной человеческой речи. Один из них, по - видимому, чеченец, с хрустом почесал грудь, с интересом разглядывая выпавший оттуда большой клок шерсти и пытаясь отыскать в нем заблудившихся мандавошек, громко, но лениво прорычал нам вслед: «Э, сэржант, скоро вэшаться будэш, ищи веревка! Ты еще не понял, куда попал, уебище?» Это он зря так говорит, совершенно зря - я уже все очень хорошо понял; причем, понял с первой же минуты пребывания в этом «изумительном» месте.

На «тумбочке», прямо по курсу, стоит двухметровый русский верзила, своей богатырской комплекцией очень похожий на сержанта Мержинского («Кличко») - дневальный по дивизиону, к которому внезапно подскочил проходивший мимо с полотенцем таджик, ростом и внешностью похожий на известного голливудского актера Дэни Де Вито, и нанес точный удар верзиле прямо в солнечное сплетение. Тот только громко хрюкнул и безвольно осел на тумбочке, при этом не сказав ни слова, хотя на поясе угрожающе висел штык - нож. Вечером верзила сдал наряд и, сидя на кровати, прямо напротив моей койки, тихо и устало произнес, как - будто в пустоту: «Завтра - «дембель»!» Все, приехали! Жуткая «картина маслом» была закончена - Творцом ли, Дьяволом — не знаю, но все же полностью закончена и выставлена на всеобщее обозрение! Я был окончательно сражен этой новой для меня, страшной, просто абсурдной реальностью.

А на завтра предстояло еще более интересное, очень познавательное знакомство с нашим непосредственным начальством — людьми не менее экзотическими, чем дикие обитатели казармы. Утром меня вызвали на рандеву в штаб полка, где начальником штаба полка майором Скоробогатовым я был торжественно представлен своему новому командиру дивизиона майору Бухтееву. Надо сразу уточнить, что дивизион — это «звучит слишком гордо» для такого «потешного» войска, каким являлся бийский «кадрированный» артполк. «Кадрированный» - это значит полк, который разворачивается до размера обычного воинского подразделения только в условиях военного времени. В мирное же время на одного целого офицера приходится половинка солдата. Особенно забавно видеть, как выглядит тревога в «кадрированных» частях: бегут заполошные офицеры (в Бийске их почему-то солдаты называли «шакалами»), держа в руках огромные чемоданы с документацией на резервистов; вся эта команда военных клоунов выстраивается на плацу, причем на двух офицеров полка с чемоданами приходится один калека — солдат, настоящий «слуга двух господ».

Майор Бухтеев, низкорослый лысый толстяк, похожий на маленького смешного хряка, с бабьей внешностью и голосом «кастрата Фаринелли», сразу же торжественно объявил мне, что, поскольку я - юрист, он будет доверять мне самые деликатные поручения в управлении дивизионом. По большому секрету, доверительно, почти как другу, Бухтеев поведал на «ушко», что очень скоро мне будет поручена весьма ответственная миссия - разобраться с неким сержантом Дзагоевым, который на днях должен вернуться из новосибирского дисбата (авт. - дисциплинарного батальона). Я изобразил радостное лицо от такого беспрецедентного доверия ко мне и заверил майора, что мы с ним, безусловно, «сработаемся», и я сделаю все, что нужно на благо «родному» дивизиону. Педерастическое лицо Бухтеева озарилось радостной улыбкой, и он, как колобок, покатился в казарму похвастаться перед офицерами в канцелярии дивизиона столь ценным кадровым приобретением для своего «потешного» войска. «Он еще не знает, с кем связался, кретин!» - зло подумал я в тот момент и вслед за Бухтеевым вышел из штаба. Там, возле штаба, я увидел еще одного замечательного персонажа из нашего дивизиона — майора Черкасова по прозвищу «Кадет», так как в далеком детстве он закончил московское суворовское училище.

Черкасов своим внешним видом и харизмой был очень похож на генералиссимуса Суворова Александра Васильевича, только «сильно измученного нарзаном». Не было дня, чтобы пьяный «Кадет» не попадал в разные неприятные истории с мордобоем и «членовредом», так что майор Бухтеев давно смирился с неизбежным и безропотно ходил в бийские районные отделения милиции вызволять своего неуемного сослуживца, почти как на работу.

Майора Черкасова очень не любили в казарме. Его изуродованный алкоголем мозг порой совершал такие пируэты, которые совершенно невозможно было предсказать. Особенно страшен был «Кадет», заступивший ответственным или дежурным по полку. А выглядело это примерно так: солдаты в Бийске, в отличие от «правильной» ишимской учебки, после «отбоя» сразу не ложились, а еще некоторое время бродили по казарме, курили и громко трепались. Никто не догадывался, что за дверями казармы в это время зреет самая настоящая буря, свирепое торнадо. Внезапно дверь в казарму открывалась и стремительной тенью в помещение влетала «волшебная» летающая табуретка, как у культового итальянского кинорежиссера Федерико Феллини вдруг, из ниоткуда, в кадре появлялись мотоциклисты, велосипедисты и прочие движущиеся объекты. «Так то Федя Феллини», - скажете вы, а здесь, в казарме, Вова Черкасов - «сам себе режиссер»! Хорошо, если удалось увернуться от летящего табурета, а если нет? Вслед за табуреткой в казарму залетал Сам. Моментально угомонившиеся «хачики» пускались на хитрость - из разных углов казармы они начинали тихо, вполголоса скандировать: «Черкасов - чмо, Черкасов — чмо!» В конце концов, «Кадет» не выдерживал, выхватывал из кобуры пистолет и, бегая, как угорелый, между солдатскими койками, начинал реветь диким голосом: «Да я - чмо, я - чмо, но пусть хоть один пидорас выйдет и скажет мне это в лицо!» На этом шоу, как правило, заканчивалось до очередного дежурства «Кадета».

Удивительно, но всем этим кавказско — азиатским стадом, как, впрочем, и всей Россией, «успешно» управляли всего два еврея: командир части полковник Елсукович и его правая рука — замполит подполковник Коротич. Это было самое настоящее «жидовское царство», как бы его метко окрестил сейчас Федор Михайлович Достоевский, где все руководство вверху было представлено московскими евреями — выпускниками столичных военных училищ, а внизу — спившимися и контуженными, а потому хорошо управляемыми русскими офицерами из Сибири и Урала. Единственной заветной мечтой полковника Елсуковича было побыстрей смыться из «проклятой Сибири», особенно невыносимой после престижной и комфортной службы в ГСВГ (авт. - группа советских войск в Германии). Обещанный ему перевод в Московский военный округ слишком затягивался по совершенно непонятным причинам, что вызывало у Елсуковича частые приступы бешенства, сменяющиеся шумными истериками. Тут явно попахивало тяжелой психиатрической клиникой — такого идиотизма, который устраивал данный командир полка, непосвященному трудно даже себе представить. Стараясь хоть чем - то занять себя (а его семья категорически отказалась переезжать в Бийск, оставаясь жить в Москве), он устраивал солдатам подъемы в 3 часа ночи, абсурдные ночные досмотры в казарме; часами сидел в засаде возле КПП, пытаясь отловить «самовольщиков». Не отставал от него и Коротич, соревнуясь с командиром полка в количестве отловленных после «отбоя» солдат.

Наш «потешный» дивизион, возглавляемый «кастратом» Бухтеевым, насчитывал всего 6 человек и представлял собой «мощную» интернациональную команду: двое русских - я и водитель Саша Шевелев, два азербайджанца — Аладдин и Вагиф, один напрочь «отмороженный» чеченец — Джамалов, один дикий полудурок - тувинец - Саян — Оол. «Картину маслом» вскоре должен был дополнить осетин Дзагоев, возвращение которого из дисбата с таким нетерпением ожидал весь полк. «Ничего, сэржант, скоро придет Дзагоев, он тэбэ покажет!» - пугал меня Аладдин, которого я только что «пропесочил» за какую-то бытовую мелочь. Этот Волшебник из «Тысяча и одной ночи» по совместительству «работал» еще «багдадским вором», пытавшись «обчистить» меня в первую же ночь пребывания в казарме. А дело было так.

Уже предупрежденный о казарменном воровстве, пышно процветающем в Бийске (здесь воровали абсолютно все — полотенца, портянки, подшивку; даже пропавшая тетрадь по английскому языку, которую я завел для подготовки ко вступительному экзамену в аспирантуру, вскоре обнаружилась использованной по «прямому» назначению в солдатском сортире) перед сном я положил военный билет с деньгами под подушку. Проснулся я поздно ночью от тревожного чувства, как - будто в ухо мне заползло какое-то насекомое. Кто - то явно шарил рукой под моей подушкой в поисках денег. Заглянув под кровать, я увидел там лежащего ничком субъекта в трусах и майке. Первым моим желанием было ударить солдата стоящим на тумбочке графином по голове, но я передумал — не хотелось в первый же день пребывания в части начинать с такого серьезного инцидента. Я сделал вид, что заснул и внимательно проследил, куда пойдет ночной воришка. Вор прополз под кроватями, собирая всю пыль, и, сделав вид, что возвращается из туалета, лег на крайнюю от окна кровать. Все ясно! Это был Аладдин Гасанов. Я сделал вид, что ничего не заметил, затаившись до времени. Знание — это всегда грозное, очень мощное оружие, которое надо уметь применять своевременно!

Еще одно обстоятельство стало сильно осложнять мою армейскую жизнь в Бийске — внезапно проснувшееся либидо. Дело в том, что в учебке эта проблема вообще не стояла — слишком велики были там физические нагрузки, чтобы думать о «прекрасном». Здесь же жаркое июльское солнце и отсутствие полноценных физических нагрузок сделали свое коварное дело — мои чресла переполнились жизненным соком, а «утомленная солнцем» плоть все более настойчиво и бесцеремонно требовала свое. И подходящий для этого случай не заставил себя долго ждать.

Однажды наш комбат капитан Широков отправил меня в центральный склад артполка за ветошью для орудий дивизиона. Начальником склада там была очень полная прапорщица Люся, лет так 30 — ти; с рябым некрасивым лицом и довольно комичной походкой «уточки», какой обычно ходят все полные женщины мира. Я зашел в душный, разогретый солнцем склад, и попросил у Люси ветошь. Женщина прошла в подсобку и в своей короткой форменной юбке весьма неосмотрительно, чересчур низко, нагнулась за ветошью, обнажив свой пышный «фасад», туго обтянутый чистым белоснежным бельем. В голове моей помутилось, и я, не долго думая, как ковбой, проворно оседлал Люсю, утопив ее рябое лицо в грязной пыльной ветоши. И как только бедняжка не задохнулась?!

Когда все закончилось, прапорщица задумчиво произнесла, закурив сигарету: «Таких наглых солдат у нас в полку еще не было!» «Извини...те», - смущенно сказал я и, на ходу застегивая брюки, поспешно направился к выходу. «Подожди, солдатик, ты забыл ветошь — эх, ты; совсем забыл, за чем пришел, мормышка», - беззлобно засмеялась Люся, и я понял, что инцидент на этом исчерпан. Больше мы с ней в интимной обстановке не встречались; однако, по кокетливым взглядам других прапорщиц в полку я понял, что наше небольшое эротическое приключение, благодаря Люсе, стало достоянием широкой общественности.

С командиром «условной» батареи нашего «условного» дивизиона капитаном Широковым — следующим замечательным персонажем нашего повествования - мы познакомились также при весьма экзотических обстоятельствах. А дело было так.

Как - то комбат заступил дежурным по части и повел наше обезьянье стадо на обед. Выглядело это всегда примерно одинаково: двери столовой с шумом распахивались, и «хачики» с ревом неслись к бачкам с пропитанием, вытаскивая оттуда самые вкусные куски мяса и разливая отвратительно приготовленный суп на столе и жирном полу. Широков попытался хоть как-то упорядочить это хаотичное «броуновское» движение, да не тут то было - «звери», как всегда проворно, уже расхватали самую съедобную составляющую этого так называемого супа. Не дожидаясь, когда меня, который день голодного, оставят еще и без сладкого, я запустил руку в тарелку с сахаром и захватил полную горсть «белой смерти». Незамедлительно последовал удар логарифмической линейкой по голове — не столько больно, сколько обидно. «Воронин, ведь ты же — юрист, какой пример ты подаешь для молодежи?» - с укором сказал капитан Широков. «Знаете, а ведь это вы, офицеры, виноваты во всем этом бардаке! Нам в учебке такое даже в кошмаре не снилось. Превратили солдат в стадо свиней, самых настоящих свиней!» - с возмущением, почти как Клим Самгин на баррикаде, толкнул я обличительную речь перед изумленной моим красноречием солдатней. Михаил Широков молча посмотрел на меня странным, изучающим взглядом и отошел к другому столу.

Как всегда, в этом хаосе мне не досталась столовая ложка. За ложкой я отправился в поварскую. Возле котла там стоял огромный двухметровый повар — армянин с черпаком в руках. Помня, как нас в учебке учили обращаться к младшим по званию военнослужащим, я подошел к нему и строго спросил: «Товарищ солдат, мне не досталось обеденной ложки!» От изумления черные, как смоль, густые сросшиеся брови армянина поползли вверх. Одной рукой схватив меня за грудки, он легко оторвал меня от земли, так что в воздухе, оставшись без опоры, по инерции я продолжал болтать ногами, и принялся лупить меня черпаком по голове, приговаривая при этом: «Товарищ солдат, товарищ сэржант, на тебе ложку, на, сука!» Из глаз посыпались искры, было жутко обидно и стыдно за свое беспомощное состояние. Внезапно армянин поставил меня на землю — в поварскую зашел капитан Широков, заподозрив неладное. «Воронин, что здесь происходит?» - спросил он, глядя на мой растрепанный вид. «Ничего не произошло, товарищ капитан, просто я зашел за ложкой», - бодро, насколько это возможно, ответил я, а повар услужливо протянул мне столовую ложку. Широков подозрительно посмотрел на нас обоих, и, ничего не сказав, вышел из поварской. Через два дня армянин подошел ко мне на плацу с виноватым видом и извинился: «Я не знал, что ты - юрист, такой взрослый парень. Спасибо, что не сдал меня «шакалу». Если нужна какая-то помощь, смело обращайся ко мне», - мы ударили по рукам и разошлись, довольные собой.

Прием пищи в бийском артполку всегда было экзистенциальным мероприятием — самой настоящей борьбой за выживание. Из 55 солдат в полку только 7 имели славянские корни. Мои «дорогие землячки» Мякишев и Каширский попали в соседний кавказский дивизион и, забыв про свои дорожные клятвы, не желая осложнять себе и без того трудную жизнь, полностью «легли» под чеченцев (я их за это совсем не осуждаю — в этой ситуации каждый выживает, как может). Я, как всегда, остался в полном одиночестве, в очередной раз доказывая всем, что, все-таки, даже «один — в поле воин».

Однажды, во время обеда, я как всегда остался без хлеба, мяса и масла. С голодной злостью глядя на чавкающих «зверей», я, недолго думая, нагло запустил пятерню в тарелку лысого азербайджанца по имени Азер, аппетитно уплетающего куски вкусной говядины - самого взрослого из сидящих за столом, очень похожего на легендарного Саида из культового советского фильма «Белое солнце пустыни». Азер в бешенстве вскочил из-за стола и со словами: «Я твой маму е..., я твой папу е...», - нанес мне не очень сильный удар в челюсть. «А я тебя е...»,- сказал я и опрокинул бачок с уже остывшим супом прямо ему на голову. Все сидящие за столом «звери»: узбеки, таджики, ингуши — разом вскочили из-за стола и, окружив меня, начали со всех сторон тыкать мне под ребра ложками. «Я вас, баранов, всех в дисбат «законопачу»!» - в бешенстве закричал я, отмахиваясь от них черпаком. В это время подоспел дежурный по части майор Черкасов (на этот раз очень даже вовремя), который в корне пресек эти «массовые беспорядки» в столовой.

После «отбоя» Азер вызвал меня в туалет (Господи, да у меня, наверное, де жа вю!), и начал свою вкрадчивую «персидскую» речь: «Воронин, ты знаешь на кого сегодня руку поднял? Я — иранец, перс!» - с гордостью произнес новоявленный ариец. «Что - то я не слышал о такой национальности в СССР - «иранец», - сказал я. - Азер, а ты зачем первым стал оскорблять моих родителей? У меня «железное» правило — в таких случаях сразу бить морду!» «Ладно, сержант, извини, я не знал, что ты — такой резкий. Я, как и ты, окончил очень хороший университет, только в Баку. И я тебя уважаю, ты — молодец, не испугался! Знай, что я здесь — в большом «авторитете»; если что — обращайся, всегда помогу, чем смогу!» - так, в очередной раз красиво, бескровно закончился этот дурацкий «едальный» конфликт — что называется, «много шума из ничего».

В июле 1987 года наш командир полка, прирожденный московский торгаш Елсукович, решил на нас заработать «калым» — на три недели «продал» меня и еще 10 солдат на бийское оборонное предприятие «Сибприбормаш». Это были, поистине, золотые деньки. Три недели цивильной кормежки по талонам в заводской столовой, а также возможность на обратном пути погулять по городу (с утра для солдат администрация завода подавала в воинскую часть автобус) — это дорогого стоит! Руководство предприятия определило нас в самый «проблемный» цех по производству столь необходимых народному хозяйству бензопил «Дружба-1» (наш юморной народ издавна в связи с этим «Дружбой — 2» называет обычную двуручную пилу). «Проблемным» этот цех был потому, что в нем были самые низкие расценки на всем «Сибприбормаше», поэтому в этом цехе соглашались работать только пожилые женщины, ученики УПК и вот теперь мы, солдаты — дармовая рабочая сила. Удивительно, не знаю почему, но это, в общем - то незначительное событие в жизни, прочно запало в мое подсознание, и спустя четверть века мне иногда снится и этот цех бензопил, и примыкающий к нему новенький корпус тогда секретного «гальванического» цеха. Вот уж, действительно, тайны человеческого подсознания непостижимы!

В цехе нас встретил испитой мужчина Петр лет 50 по прозвищу «Петруччио». Конечно, итальянского в нем было мало, кроме желания чего -нибудь выпить. Однако, в отличие от итальянских гурманов, Петруччио источал вокруг себя такой запах «амбре», как - будто его какие -то «доброхоты» - маляры от всей души покрасили изнутри жутко токсичной ацетоновой краской. Петруччио служил когда - то майором автобата в бийской мотострелковой дивизии, вышел в отставку и устроился в самый престижный на «Сибприбормаше» цех гальваники, в котором зарплата рабочих в то время в месяц составляла от 500 рублей и выше. За его алкоголические фокусы администрация предприятия периодически наказывала Петруччио рублем, переводя его на определенный срок в низкооплачиваемый цех бензопил. Работать ему там совершенно не хотелось, поэтому он очень обрадовался, когда увидел солдат, направленных ему в помощь. Это событие он решил отметить с помпой, и не успел я оглянуться, как 5 из 10 моих солдат (я был назначен командиром полка старшим группы) были пьяны, издавая вокруг себя отвратительный запах ацетона. Оказывается Петруччио угостил их своим фирменным «нектаром амброзия», приготавливаемого из клея «БФ». Для этого в банку клея в качестве абсорбента бросается щепотка поваренной соли, содержимое банки хорошо взбалтывается и из «заветной» спиртосодержащей жидкости удаляется образовавшийся в результате абсорбции каучуковый шарик клея. Я был просто в ужасе! «Вы все подохнете, болваны!» - гневно кричал я на пьяных солдат, а Петруччио только довольно ухмылялся пьяной ухмылкой и сангвинически успокаивал меня: «Да ничего не будет, мы уже здесь три года клей пьем и ничего».

На меня он не мог нарадоваться. Дело в том, что мне очень понравилась работа на сборке бензопил - самой квалифицированной операции в этом цеху, и я выдавал по две нормы за смену — «за себя и за того парня». За это после вкусного обеда в заводской столовой мне полагался послеобеденный сон. Я уходил на склад готовой продукции и, укрывшись грязной ветошью, под рев проверяемых мастером ОТК бензопил, забывался глубоким, но каким - то болезненным сном. Просыпался я всегда от одного и того же — меня со всех сторон, со всей дури «долбили» заводские комары — какие - то жуткие инопланетные мутанты, научившиеся жить и размножаться в сплошных бензиновых парах.

Но самым замечательным в этой краткосрочной командировке был, конечно, обратный путь с завода. Не доезжая до своей воинской части, я выходил на трамвайной остановке «Стадион «Локомотив» и уверенной походкой направлялся в расположенный здесь ДК «Химиков». Я уже знал, что в этом ДК находится прекрасный концертный рояль красного цвета. Я обнаружил его однажды на сцене, во время очередного «самохода» (в тот раз, помнится, пришлось проворно, дворами, уходить от военного патруля, как легендарный черно - бурый лис «Домино», петляя и ловко запутывая след среди однообразных бийских «хрущевок»), затрясся от радости, как наркоман в предвкушении долгожданной «дозы», и на два часа абсолютно выпал из реальности. На звуки музыки из подсобки выскочил звукооператор клуба, но, увидев за роялем «убогого» солдата, удалился, не сказав ни слова. С его молчаливого согласия, находясь в «самоходах», я стал частенько «заруливать» к своему красному Спасителю, чтобы целиком, хоть на час, отдаться своей Музе. Именно там, в ДК «Химиков», я сочинил свое самое сложное полифоническое, с весьма замысловатым полиритмическим рисунком, произведение «Фантазия на тему Джорджа Гершвина», которое на протяжении двух десятилетий не перестает удивлять и шокировать изумленных слушателей (см. фонограмма 4).

Наконец - то произошло главное «событие года» - из новосибирского дисбата вернулся рядовой Дзагоев. Кавказцы бийского полка устроили своему «заслуженному» земляку шумную встречу, а Аладдин, как змея, злорадно прошипел: «Ну все, сэржант, теперь вешаться будешь!» К тому времени я был уже закаленным бойцом — там, где мне не хватало силы в борьбе с напастями, справлялся хитростью, которой мне всегда было не занимать, поэтому меня трудно было чем - то удивить, а тем более испугать. Да и вообще, чем можно испугать человека, который с детства, как родное существо, не только не боится, а глубоко уважает и почитает Ее Величество Смерть, воспринимая ее как Начало новой Жизни!

Дзагоев «королем», в сопровождении «придворной свиты» зашел в казарму и, как на королевском троне, сел на заботливо застеленную дежурной «шестеркой» кровать. К нему тут же подобострастно подбежал Аладдин Гасанов и старательно принялся стаскивать с него сапоги, при этом что-то нашептывая ему на ухо, заговорщически показывая на меня. Я с любопытством рассматривал этого знаменитого героя армейских «комиксов», который за вымогательство и грабеж в казарме на год «загремел» в дисциплинарный батальон. Это был рослый, атлетически сложенный осетин, спереди и сзади густо заросший шерстью, с явными следами вырождения на лице (впоследствии мои наблюдения полностью подтвердились актом стационарной судебно-психиатрической экспертизы, проведенной в рамках очередного уголовного дела — шизофрения). «Вот что я вам скажу, сынки, - великодушно угощая благодарных слушателей дешевыми конфетами из солдатской чайной, начал он свой весьма поучительный рассказ. - Нет места страшнее новосибирского дисбата. Кто прошел его, тому не страшен Бухенвальд. Там сержанты такие звери, такие звери!» Тут я сразу вспомнил актера Александра Калягина в роли пьяной тетушки Чарли в фильме «Здравствуйте, я - ваша тетя»: «Там, в Бразилии, так много диких обезьян. Они как прыгнут!» Завороженные рассказом солдаты благоговейно взирали на своего кумира.

С самого начала своего появления в казарме Дзагоев стал устанавливать в дивизионе свое неформальное лидерство. Интуитивно чувствуя, что имею дело с не вполне адекватным человеком, я избрал тактику невмешательства, до поры до времени не ввязываясь в неизбежный конфликт с сумасшедшим осетином. Этим я окончательно рассердил и разочаровал майора Бухтеева, который ждал от меня активных действий, а точнее сказать - «стукачества», презираемого в отечественной армии во все времена и всеми народами. Комдив «бухтел» с утра до вечера, полностью оправдывая свою фамилию; как всегда, срываясь на фальцет «кастрата Фаринелли». «Хрен тебе, а не доклад, «ушлепок» несчастный!» - угрюмо подумал я, стоя в канцелярии дивизиона на очередном сеансе бухтеевского маразма, с любопытством глядя на распаленного собственным криком «кастрата».

Как и следовало ожидать, мое бездействие привело к тому, что Дзагоев окончательно обнаглел. Он стал гадить мне постоянно, по любому поводу, любыми способами. Он мог украсть у меня пилотку, одну портянку, один сапог — в общем, делал все, чтобы я, наконец, потерял свой «нерв». Я был готов к такому развитию событий, так как был уже «закален» казарменными кражами — в таких случаях я либо шел в соседний дивизион, либо в каптерку нашего же дивизиона и крал там недостающий предмет. Глядя на это тихое противостояние и явно сочувствуя мне, Саша Шевелев, водитель нашего дивизиона, сказал как-то: «Воронин, ну сколько можно терпеть выходки Дзагоева — ты либо подерись с ним, либо пожалуйся Бухтееву. Ведь это так долго продолжаться не может, народ в дивизионе совсем выпрягся и обнаглел из-за отсутствия власти!» «Всему свое время, Саша, я знаю, что делаю!» «Ну-ну, посмотрим!» - скептически заметил Шевелев и отправился в автопарк к своему любимому «мустангу» - автомобилю «Урал», в котором заботливо перебрал и перемыл своими руками каждый винтик. В конце концов мне удалось полностью притупить бдительность Дзагоева, и наступила фаза активных боевых действий.

Однажды утром после развода мы с Шевелевым и Саян - Оолом отправились в парк дивизиона. Как известно, главной задачей кадрированного полка является поддержание техники, находящейся на длительной консервации, в надлежащем состоянии. Иначе говоря, чтобы 18 наших 152 -мм гаубиц «Д-1» и 18 автомобилей «Урал» были всегда готовы сняться с колодок, на которых они висят без движения иногда по пять и более лет, и выдвинуться уверенной колонной к месту боевых действий. В этот день мы с Шевелевым и Саян — Оолом, как обычно, занимались МТО дивизиона — нашей автомастерской (авт. - материально техническое обеспечение). В МТО находятся верстаки, токарный станок, сверла и другой необходимый для ремонта орудий и автомобилей инструмент. Вскоре в парк приперся вальяжный Дзагоев с явным намерением по полной программе, наконец - то, разобраться со мной. Поднявшись по лестнице в будку МТО, он не стал тратить время на ненужные дипломатические пассы, а как Гитлер, без объявления войны, решил сразу же напасть на меня. «Сейчас я тебя урою, чмо!» - закричал он и нанес мне два точных, довольно болезненных удара. Один удар пришелся в мой правый глаз и рассек бровь, второй удар — в левое ухо, да так, что из него, как обычно в таких случаях, фонтанчиком брызнула кровь. Дзагоев остановился, оторопело глядя на красный фонтан, бьющий из моей ушной раковины. В глазах у меня потемнело, я схватил с верстака увесистый молоток и нанес им удар Дзагоеву прямо в грудную клетку. Он скрючился, после чего мощным ударом ноги я вытолкнул зловредного осетина из будки МТО, да так, что он, со всего маху, «загремел» тазовой костью о землю с высоты примерно 1,5 метра. Проворно спрыгнув с лестницы ногами прямо на лежащего Дзагоева, я с огромным наслаждением принялся крутить ему уши: «А - а, больно, ухи, мои ухи!» - смешно заголосил Дзагоев, и я тут же отпустил их. «Сережа, да хватит, все, успокойся, ты же - мужик, хватит ему!» - закричал Шевелев, вместе с Саян - Оолом растаскивая нас с Дзагоевым в разные стороны. «В следующий раз я убью тебя, обезьяна!» - тяжело дыша, злобно прохрипел я. «Воронин, я тебя уважаю, потому что ты - «старый»; я и шел сюда сказать тебе об этом, а ты налетел сразу», - жалобно промямлил Дзагоев и поплелся вон из парка, на ходу потирая свои многострадальные уши.

Это была победа - абсолютная, убедительная победа духа над коварным и крайне опасным врагом! После этого случая Шевелев смотрел на меня с явным уважением и гордостью за русскую нацию, которая, в очередной раз, в моем лице, доказала свою боеспособность и несгибаемую волю к Победе!

Саша, также как и я, воспитывался родителями - сибиряками в лучших традициях русского воинства, поэтому очень хорошо знал вкус и цену такой Победы. Он родился и вырос в сибирском селе Шушенском, что на юге Красноярского края, который хорошо известен тем, что там в свое время в длительной ссылке находился Владимир Ильич Ленин. В Шушенском, насколько я знаю, местные мужики до сих пор по праздникам дерутся «стенка на стенку», а некоторые из них, особенно отчаянные, как раньше их деды и прадеды, в одиночку ходят на медведя.

Саша, пожалуй, был единственной живой душой в этом доме сумасшедших под названием «бийский артполк». Особенно мы сдружились с ним, водителем от Бога, на учениях в пустыне Гоби, куда отправились с дивизионом летом 1987 года. Это был во всех смыслах запоминающийся вояж - настоящее эзотерическое путешествие по сакральным местам поистине планетарного значения. Вот только одна, небольшая зарисовка из этого путешествия, чтобы читателю было понятно, о чем я говорю.

Как только мы пересекаем пограничный переход в поселке Наушки, находящемся в 250 км от столицы Бурятии Улан-Удэ, то оказываемся в очень странной и очень загадочной стране Монголии. Наш курс — Южно - Гобийский аймак, а если короче — великая пустыня Гоби. Гоби - одна из величайших пустынь мира. Она растянулась огромной дугой на 1600 км — от Северного Китая до юго-восточной Монголии. Само название в переводе с монгольского означает пустынную, безводную и бесплодную местность. С древних времен эта местность была известна под именем пустыня Шамо. Ее площадь составляет 1, 5 млн. км и по территории примерно равна Аляске. Эти пустынные районы на протяжении уже 65 млн. лет остаются практически безводными и неизменными. За столь долгое время свирепые ветры выдули тонны песка с поверхности и обнажили кости доисторических динозавров, привлекающие внимание ученых со всего мира.

Эта сакральное место Земли, являясь естественной границей обитаемого мира, и сегодня остается абсолютно чистой от присутствия человека, и лишь на короткое время, ограниченное запасами воды, сюда проникают научно - исследовательские экспедиции; да еще мы - вездесущие военные. Пожалуй, это — самое малонаселенное место Земли в настоящее время.

Например, в Южно - Гобийском аймаке Монголии проживает всего 47 тысяч человек. И это особенно удивительно, что здесь, на краю Света, в самом безлюдном месте планеты, русский красавец - сибиряк Саша Шевелев едва не встретил свою Судьбу.

Девушку Таню, на которую вскоре так «запал» Саша, мы встретили по дороге в административный центр Южно - Гобийского аймака Даланзадгад, что в переводе с монгольского переводится как «город 70 колодцев». Мы шли последними (в армии из суеверия принято говорить «крайними») в колонне дивизионных «Уралов», когда увидели очаровательную русскую девушку, голосующую на дороге, и не поверили своим глазам — откуда здесь, в этом пустынном месте такое чудо? Я приказал Саше остановиться. Девушка попросила нас подвести ее в Даланзадгад. Я потеснился в кабине, девушка села рядом, и мы поехали догонять колонну. Таня (так нам представилась девушка) родилась и выросла в Даланзадгаде в семье потомков русских эмигрантов — так называемых «семеновцев», попавших в Монголию еще в те давние времена, когда белое движение в Забайкалье возглавлял атаман Семенов. Она была метиской, так как мама у нее — чистокровная монголка, а папа - русский. Однако русские гены все же пересилили монгольские, и азиатская кровь лишь слегка добавляла тонкого, неуловимого шарма яркой славянской внешности. Таких девушек в России называют «семеновками», и я помню, как наш бесноватый замполит подполковник Коротич истошно, как доктор Геббельс, вопил на своих идиотских политзанятиях: «Не дай вам Бог связаться в Монголии с этими «семеновками»! Это - самые настоящие вражины, махровая контрреволюция, убежденные антисоветчики!» И вот сейчас эта «вражина» сидит у нас в кабине, весело чирикая на чистейшем русском языке, и нам от ее присутствия становится так хорошо, так уютно, что лучше не бывает!

Мы уже долго едем по этой безжизненной пустыне, глядя на которую на ум приходят гениальные слова из стихотворения Михаила Юрьевича Лермонтова: «Пустыня внемлет Богу!» До чего же точно они передают суть этого космического явления! За окном мелькают скалистые горы, глинистые и каменистые гамады; наша машина с трудом взбирается на очередную крутую гору, объезжая обширную котловину с редким, выгоревшим на беспощадном (летом в Гоби +40, зимой -40 градусов по Цельсию) солнце оазисом. Здесь Таня просит Сашу остановиться по нужде, и, совершенно нас не стесняясь, задирает подол и доверчиво, по-детски, садится на корточки прямо возле «Урала». Продолжаем движение. Таня задумчиво смотрит на окружающий нас лунный пейзаж и говорит: «А хотите я вам расскажу, что говорят старики об этих местах?» «Конечно, хотим!» - в один голос воскликнули мы с Сашей. «Так вот, старики говорят, что это - волшебная пустыня, - таинственно начала девушка. - В ней нет ни птиц, ни зверей, потому что им здесь совершенно нечего есть. И вдруг случается чудо: едут путешественники по этой страшной пустыне, и какой-нибудь путник отстает от своих товарищей. Он пытается догнать их и чудится ему, что товарищи зовут его по имени. Он идет на их зов, а оказывается - это злые духи пустыни ведут его в такое место, откуда ему никогда не вырваться, где ждет его неминуемая гибель. В пустыне Гоби очень много злых демонов и горячих ветров, встреча с которыми не сулит ничего, кроме смерти. Вот почему все путешественники единодушно утверждают, что постоянно слышат демонов, играющих на музыкальных инструментах, а, чаще всего, на барабане. Те, кто встречаются с духами лицом к лицу, гибнут все до единого. Сколько не вглядывайся в пустыню, не узнаешь, как пройти через нее; и единственный указатель пути на ней - это высохшие кости на песке, когда - то погибших здесь путников». Таня закончила свой трагический рассказ; отвернулась к окну, чтобы скрыть от нас навернувшиеся слезы, печально глядя на стремительно уносящиеся вдаль пустынные ландшафты. Мы еще долго молчали с Сашей, потрясенные этой мрачной легендой пустыни Гоби. Наконец, я произнес: «Таня, я не пойму, что же тебя держит в таком мрачном месте? Почему не вернетесь на Родину, в СССР?» «Родители, дом держат, - ответила девушка.- Отец никуда не хочет уезжать - говорит в России нас не ждет ничего хорошего; все будут без конца попрекать нашим белогвардейским прошлым. За все свои 18 лет жизни я не была нигде, кроме озера Хубсугул на севере Монголии. Это — правда очень красивое место, а озеро переводится с монгольского как «синяя жемчужина». «Ты сама, как жемчужина, только розовая, в этом жутком, просто страшном месте!» - не удержался от комплимента Саша. Девушка ласково улыбнулась Шевелеву в ответ, с интересом и женским любопытством посмотрев на него. «Все -таки, она — прелесть, просто прелесть; настоящее сокровище в этом аду!» - подумал я.

Наконец, мы прибыли в Даланзадгад, где дислоцировалась советская мотострелковая дивизия — конечный пункт нашего назначения. Мы высадили Таню практически возле самого ее дома; перед этим Саша в своем солдатском блокноте аккуратно записал все ее координаты — и поехали дальше. В зеркале заднего вида я еще долго видел печальную фигуру хорошей девушки Тани, прощально машущей нам рукой, и вдруг мне стало очень грустно, почти тоскливо — стало жаль, нестерпимо жаль юности этой красавицы, так бездарно проходящей в этом безжизненном, Богом забытом крае.

По прибытию в дивизию мы с Сашей сразу же обратили внимание, что все артиллерийские тягачи у них почему - то разбитые и сильно покореженные. «В чем дело, а, воин?» - спросил у проходящего мимо водителя такого же разбитого «Урала» Шевелев. «Да ни в чем! - зло пробурчал водила. - Засыпаем за рулем, когда идем в колонне». Оказывается, ехать в колонне по пустыне — это самая настоящая пытка. Водители без конца засыпают от однообразия ландшафта и «таранят» впереди идущую машину.

А Саня то наш, кажется, здорово влюбился в Таню — влюбился, можно сказать, без памяти, с первого взгляда; к ужасу майора Бухтеева, собравшись жениться на ней и даже сообщив об этом решении своим родителям в Шушенское. Началась долгая, мучительная «проработка» со всех сторон этого вконец «зарвавшегося» парня. К этому процессу подключился комбат Широков. Тщетно он апеллировал к здравому смыслу солдата, который, похоже, уже давно покинул его - остались одни эмоции! День через день Саша бегал в Даланзадгад к дому красавицы и даже познакомился с ее родителями. Понимая, что его доводы к разуму «ослепшего» и «оглохшего» от любви Шевелева не принесут никаких результатов, Бухтеев пошел другим, проверенным путем.

Однажды, к родителям Саши в Красноярском крае пришли суровые люди в штатском, разъяснили щекотливость сложившейся ситуации и возможность международного скандала; посоветовали им - хорошенько, по — родительски настойчиво, воздействовать на своего сына — начинающего антисоветчика. Насмерть перепуганные родители стали бомбить Шевелева письмами с угрозами, родительским шантажом и жалобной мольбой. И он, наконец, не выдержал родительского натиска — вырвал вместе с чувством из своего сердца горячий кусок, а из головы - образ прекрасной Танюши. Насколько я знаю, Саша покорно вернулся после армии в родное Шушенское, женился там на местной скромной девушке и от души «настрогал» троих детей.

За время учений в Гоби я еще больше сблизился с нашим комбатом Широковым. Михаил Широков был личностью экстраординарной, очень интересной, причем во всех смыслах. Родом с Украины, он там же, в городе Хмельницком, в 1981 году с отличием окончил высшее артиллерийское училище и был направлен для дальнейшего прохождения службы в ГСВГ (Германию). Служба в Германии до глубины души поразила Широкова, и, попав в бийский артиллерийский полк, он никак не мог опомниться и освоиться в новой реальности. Сидя с нами в парке дивизионной техники, с голым атлетическим торсом загорая на солнышке, он мрачно смотрел, как мы с Саян - Оолом перебираем затворную часть нашей гаубицы «Д-1», и говорил, не скрывая сарказма: «Воронин, то, чем вы сейчас занимаетесь, это — даже не ранний феодализм, это — первобытно общинный строй. Нет, нельзя воевать на такой технике в конце ХХ века. У нас в Германии были только самоходные орудия, в которых уже стояли метео - баллистические сумматоры (авт. - прототип боевого компьютера; прибор автоматического наведения на цель, без участия человека вносящий поправки на ветер и угол деривации снаряда), и была автоматическая подача снарядов. Это же - просто песня! «В Берлине не жизнь, а малина!» - как поется в одном известном шансоне. А это что? Какой - то беспросветный мрак и жуть, - как говорила Эллочка Людоедка».

Ведя занятия с офицерами запаса на курсах переподготовки, Миша прямо говорил им: «Давайте смотреть правде в глаза и не лукавить! Я - военный человек, а, значит, моя профессия — убивать людей, хотя можно сказать и иначе - защищать свою Родину. И я должен это делать эффективно, грамотно и очень качественно. Ведь в чем глубинная философская суть артиллерии — убивать как можно больше людей меньшим количеством снарядов. Эта - суровая правда жизни. Хотим мы этого или не хотим, но армия создана для войны, а в мирное время, в условиях длительного бездействия, она неизбежно впадает в маразм, что нам прекрасно иллюстрирует великолепная история бравого солдата Швейка, рассказанная когда - то Ярославом Гашеком!»

Еще находясь в Монголии, Широков начал со мной активную работу, агитируя остаться в армии. «Ведь ты только подумай, Воронин, где ты еще сможешь за казенный счет съездить в такую экзотику, как пустыня Гоби, пострелять от души, а тебе за это, за твое же удовольствие, государство еще и заплатит; причем, большие деньги, которые ты никогда не увидишь на гражданке? В юности я серьезно занимался триатлоном (между прочим, мастер спорта), а ты знаешь, что такое триатлон? Это же «лошадиный спорт». Триатлон включает в себя плавание, велогонку и бег по шоссе. Однажды я здорово упал на велотреке и получил серьезную травму, так что пришлось уйти из большого спорта. Это был очень тяжелый момент в моей жизни. В одночасье рушились все мои жизненные планы, все мои юношеские амбиции. Тогда отец сказал мне правильную вещь: «У тебя, сынок, было всего два пути в жизни — либо спорт, либо армия. Значит, иди в армию!» Что я и сделал, о чем абсолютно не жалею!»

Как — то, в октябре 1987 года, я шел по мокрому осеннему плацу артполка и вдруг увидел, как ко мне, через весь плац, бежит, какой-то чересчур уж взвинченный, комбат Широков, заступивший накануне в наряд дежурным по части. «Ну, все, Воронин, пишите письма мелким почерком, - с нескрываемой обидой и злостью сказал он.- Тебя забирают в военную прокуратуру!» Оказывается, Саша Каширский, которого месяц назад уже забрали в военную прокуратуру, порекомендовал мою кандидатуру новому прокурору Бийского гарнизона Сергею Николаевичу Чепурнову, прибывшему к нам для дальнейшего прохождения службы из Краснодара. Прокурор сразу же направил в часть депешу, которая так расстроила Мишу Широкова. «Мы тебя никому не отдадим!» - исступленно вопил в канцелярии «кастрат» Бухтеев, размахивая своими руками — сосисками. - Мы тебя, урода, на «губу» (авт. - гауптвахта) «закатаем»; там тебя, засранца, никакой прокурор не найдет!» Так начался откровенный саботаж офицеров нашего дивизиона, не желающих выполнять приказ командира дивизии, которого подключил к решению моего вопроса Сергей Николаевич Чепурнов. В конце концов, потерявший терпение прокурор сам приехал в часть и устроил шумные «разборки» с командиром полка Елсуковичем. Тот вызвал Бухтеева, который шумно «расплакался», что ему не с кем ехать на учения в Юргу — дескать, солдат совсем не осталось в дивизионе. Решили пойти на компромисс — отложить вопрос о моем переводе до возвращения из Юрги. Так я, волею Судьбы и бийских военноначальников, отправился в свой «последний крестовый поход».

До Юрги, крупнейшего полигона СибВО в Кемеровской области, мы добирались в самых настоящих «теплушках» времен Великой Отечественной войны. Нам выдали суточный сухой паек, а на остановках возле эшелона солдаты хозвзвода выкатывали полевую кухню и кипятили чай. В нашей «теплушке» стояла печка - «буржуйка», которая изрядно коптила, поэтому двери в вагоне мы никогда не закрывали. Ночью, когда я встал по нужде и слез с деревянных нар, передо мной предстала абсолютно сюрреалистическая картина: «бьется в тесной печурке огонь» под уютное сопение спящих солдат; этот древний, в огромных щелях вагон, жутко раскачивающийся и громыхающий колесами в открытую настежь дверь; эта полусгнившая дверная перекладина, на которую можно осторожно облокотиться, со страхом вглядываясь в кромешную ночную тьму и собственную бегущую по земле тень. Меня опять не покидает ощущение «де жа вю» - где -то я уже это видел. Вспомнил — ну, конечно же — в старых хрониках военных лет и художественных фильмах про войну.

Юрга (в переводе с тюркского - «гнилая яма») полностью оправдала свое название, в день приезда встретив нас ледяным дождем и шквалистым, пронизывающим до костей ветром. При разгрузке эшелона возникла неожиданная заминка, невольным виновником которой вновь оказался я - «историческая» личность, в смысле постоянного попадания в нехорошие истории. Дело в том, что «Кадет» Черкасов до отправления эшелона выдал мне трехдюймовые гвозди, строго наказав - как следует закрепить «башмаки», фиксирующие движение, под колеса орудий и дивизионных «Уралов». Я выполнил его поручение с обычным рвением бравого солдата Швейка, от души «законопатив» десятисантиметровые гвозди в платформу состава по самые шляпки. Началась разгрузка, майор Черкасов попытался снять мои «башмаки», но не тут то было — «сделано в СССР - сделано на совесть!» «Еб...й Воронин, что ты наделал! - завопил «Кадет», безуспешно пытаясь поддеть «башмак» гвоздодером. - Да чтоб у тебя руки отсохли вместе с яйцами, лупень ты несчастный!» «Я же говорил вам, что вы еще горько пожалеете, что не пустили меня в военную прокуратуру и взяли с собой в Юргу», - заявил я Черкасову, у которого тут же отвисла челюсть от подобной наглости. Сзади напирали, смачно матерясь, другие дивизионы — по закону подлости наша платформа стояла прямо в центре эшелона. Наконец, с горем пополам, коллективными усилиями удалось отодрать мои «башмаки» от платформы, но, как говорится, «осадок остался». Начало «большого пути» было положено — весьма и весьма недурно для настоящей авантюры!

При разгрузке платформы возник еще один непредвиденный конфуз: наш водитель Аладдин Гасанов, по-видимому, в свое время купивший водительские права в Баку, дрожа от страха, как осиновый лист, наотрез отказался съезжать с платформы на своем «Урале» по узким, раскачивающимся во все стороны стапелям. Долго наблюдавший эту занимательную картину Широков вскоре не выдержал, и, здорово психанув, сам сел за руль «Урала», ювелирно съехав с платформы состава.

Разгрузив платформы и вагоны со снарядами, колонна, наконец, двинулась через Юргу в сторону полигона. Лагерь мы разбили в очень живописном месте - на обрывистом берегу реки Томь, прямо в центре березового околка. Природа здесь почти такая же, как на Алтае, и все же чем - то отличается — чем-то очень неуловимым в ландшафте и растительности окружающей местности, выбранной нами для бивака.

Разбив палатки и обустроив быт, до начала стрельб мы три дня ровным счетом ничего не делали, слоняясь по лагерю и тупо маясь от безделия. В такие моменты на ум идут всякие криминальные мысли и хочется, как Карлсону, слегка пошалить.

Однажды я предложил Аладдину сделать «налет» на офицерскую палатку, пока офицеры находятся на полигоне — накануне они завезли туда из Юрги ящик свежего «Жигулевского» пива. Аладдину идея очень понравилась, однако в палатку он идти отказался, оставшись на «стреме». Я «профессионально» забрался в офицерскую палатку, рассчитанную на четырех человек, пошарил в вещах Бухтеева и Широкова, не обнаружив там ничего интересного; зато у «Кадета» под походной кроватью стоял ящик пива, бутылка водки и вещмешок с тушенкой. Взяв две бутылки пива и банку гречки с мясом, я благополучно покинул палатку. Уютно расположившись на берегу Томи, мы открыли пиво и с наслаждением стали пить этот горьковатый «благодатный» напиток. Очень быстро «балда» ударила нам в отвыкшую от алкоголя голову. «Воронин, теперь ты стал таким же вором, как и я!» - заплетающимся языком радостно сообщил мне Аладдин, потягивая «трофейное» пиво - я уже успел ему рассказать про свое ночное открытие в казарме в первый день моего пребывания в части. Я довольно вытер пивные губы платком и изрек с нарочитым пафосом: «Нет, я даже вор гораздо лучше тебя!» Гасанов громко засмеялся радостным, заливистым смехом расшалившегося ребенка.

Свои набеги на офицерскую палатку мы повторили еще пару раз, дальше это делать стало опасно, так как офицеры стали замечать пропажу пива и каждый раз после возвращения с полигона обнюхивать нас. Однако трудно было что - либо учуять офицерскому носу из дурно пахнущих луком предусмотрительных солдатских ртов.

Особый предмет моей гордости — изощренные издевательства над толстым прапорщиком Саврасовым - интендантом столовой артполка. Это был ворюга, каких свет не видывал. Толстяк, по - видимому, страдал клептоманией, потому что тащил все, что попадалось на глаза. В Бийске, именно благодаря Саврасову, мы питались такой отборной падалью, что не дай Бог никому - он умудрялся неделями оставлять нас без рыбных консервов и тушенки, которые прапорщик, как заботливый глава семейства, каждый день, целыми сетками тащил из воинской части домой.

Как - то раз, проходя во время обеда мимо интендантской палатки, я увидел прапорщика Саврасова, который в предвкушении вкусной трапезы стоял возле входа в палатку и безмятежно курил. В моей иезуитской голове моментально созрел коварный план. Я обошел палатку с тыла и заглянул в окно — зрелище предстало просто изумительное: жареная картошка со свиными шкварками; 100 граммов водки, аппетитно накрытые соленым огурчиком и яичница, посыпанная зеленым лучком. Я по пояс влез в окно палатки, «махнул», не глядя, 100 своих «законных фронтовых» грамм; закусил огурчиком, и, набив полный рот картошкой с яичницей, поспешно ретировался. Но ведь очень хотелось посмотреть, какой эффект произвела на прапорщика моя хулиганская выходка! Я спрятался в кустах напротив палатки и стал с интересом наблюдать. Наконец, Саврасов докурил свою сигарету и зашел внутрь палатки. Через пару секунд его разъяренную тушу вынесло вон из палатки — как медведь, поднявшийся на дыбы, как огромное каменное изваяние стоял он на опушке леса, в бешенстве вращая головой в поисках неизвестного «лесного» вредителя. Через несколько минут он немного успокоился и, тяжело вздохнув, оставшись без обеда, усталой походкой побрел на ПХД (авт. - парко -хозяйственный день).

Наконец, начались долгожданные учения с боевыми стрельбами. По дороге на полигон «Кадет» Черкасов опять, в который раз, испортил мне настроение. Дело в том, что на очередной колдобине у нашего «Урала» с «мясом» вырвало фаркоп, гаубица с грохотом отцепилась и провалилась в лужу, погрузившись почти до казенной части ствола в грязную осеннюю жижу. Аладдин выскочил из кабины и начал, как всегда, по - бабьи причитать: «Сэржант, что делат, что делат?» Я попытался в луже отыскать фаркоп, но это мне никак не удавалось. Тут из кабины вышел раздраженный майор Черкасов и стал внимательно наблюдать за моими действиями. Внезапно, ни с того, ни с сего, со словами: «Как же ты меня достал, студент, чтоб тебя, б..., разорвало!» - он стремительно подскочил ко мне и нанес прибойником (деревянным досыльником для снаряда, похожим на бейсбольную биту) очень чувствительный удар по шее. В глазах моих потемнело. Я сорвал с орудийной станины лом и в бешенстве пошел на «Кадета». Однако в последний момент я одумался и начал, что есть силы, колотить ломом по казеннику орудия, да так, что лом изогнулся дугой. «Ну, убей меня, Воронин, убей!» - подначивал меня Черкасов, но я, уже обессиленный, опустился на станину гаубицы: из глаз обильно текли слезы - от боли и незаслуженной обиды. «Успокойся, Воронин, всякое в жизни бывает», - сочувственно сказал Широков, и мы все вместе принялись искать фаркоп в злополучной луже. Найдя его, мы, наконец, пристегнули орудие к «Уралу» и продолжили марш.

Прибыв на полигон, мы стали устанавливать, не спеша, «с чувством, с толком, расстановкой» нашу гаубицу «Д-1» и прицелочную пехотную пушку «ЗИС -76» на заранее выбранную Бухтеевым огневую позицию. Затем Бухтеев с Аладдином уехали на КНП (авт. - командный наблюдательный пункт), чтобы оттуда корректировать огонь нашего «условного» дивизиона, а мы остались с Черкасовым и Широковым оборудовать огневую точку.

Артиллерийские расчеты сводных армейских подразделений, согласно установленному на учениях боевому порядку, расположились от линии огня тремя небольшими эшелонами. Первый, самый маленький эшелон - наш убогий дивизион и еще пять 122-мм гаубиц горноалтайской дивизии, дислоцированной в то время в Ташанте. За нами шел дивизион «саушек» (авт. - самоходных орудий) - 152 мм «Гиацинтов - С» и 203 - мм «Пионов» из юргинской дивизии. Это — мощные самоходные орудия на гусеничной тяге, предназначенные для поражения не только живой силы противника на марше, но и его долговременных оборонительных сооружений. В этих орудиях уже тогда были предусмотрены мощная гидравлика, подрессоривание торсионного типа и метео - баллистический сумматор, о котором с такой ностальгией рассказывал Миша Широков. С одним из «Гиацинтов» на этих учениях произошел очень неприятный конфуз.

Капитан Широков приказал мне пробросить полевую связь до орудий горноалтайцев. Как только я размотал по всему фронту десятки метров телефонного кабеля, соединив его концы между собой клеммами древних, как мир, аппаратов полевой связи, внезапно, откуда ни возьмись, появился этот, совершенно очумелый, «Гиацинт». На башне «саушки» очень важно восседал здоровенный русский верзила, который в своем танкистском шлеме, как Будда, абсолютно ничего не слышал и почти ничего не видел. Своим мощным гусеничным шасси «Гиацинт» в одно мгновенье собрал в кучу всю мою 2-х часовую работу, намотав на гусеницы вместе с телефонным кабелем два аппарата полевой связи. Я побежал вслед за «убегающими» телефонами, истошно крича и размахивая руками, но ничего не слышащий верзила остановился только через 100 метров. «Ты что наделал, мудила?» - гневно закричал я на него, а он только виновато хлопал ресницами, выдергивая остатки телефонного кабеля из — под гусеницы. Пришлось начинать все с начала.

И, наконец, третий, самый дальний от нас эшелон — дивизион реактивной артиллерии из абаканской дивизии — установок залпового огня «Град», дальность стрельбы которого, в отличие от нашей архаичной гаубицы, больше 20 км.

«Гребень укрытия» (высаженная для снегозадержания лесополоса из высоких старых тополей) находился от моего орудия на расстоянии примерно 11 км. Пока офицеры устанавливали и оборудовали палатку для управления огнем, я, не торопясь, окопал и закрепил гаубицу, принявшись за аппарель и «щель» для снарядов. Имея под рукой приличный шанцевый инструмент из МТО, я довольно быстро выкопал небольшой (2 на 1,5 метра), уютный окопчик, который, как выяснилось позже, очень пригодится мне в эту морозную октябрьскую ночь. «Кадет» Черкасов лихо «оседлал» нашу пехотную пушку «ЗИС-76» и начал для корректировщиков огня исступленно, как маньяк, вести прицелочную стрельбу, закрывая одной рукой ухо, а второй вставляя маленький изящный снаряд этой миниатюрной и очень изящной, особенно на фоне тяжелой гаубицы, пушчонки в клиновидный затвор. Это он, между прочим, правильно делает, так как звук у «ЗИС» просто отвратительный — резкий, лязгающий, больно бьющий по барабанным перепонкам. Даже наше тяжелое орудие «Д - 1», производя во время стрельбы гулкий, басовитый звук, куда легче переносится (правда с открытым «во всю варежку ртом»), чем пронзительный визг этой маленькой пехотной пушки.

Наконец, все было готово, и наступило затишье перед боем. «Орудие к бою!» - закричал комбат Широков. - Прицел - «8-5», отражатель - «ноль», осколочно - фугасным, взрыватель - осколочный, беглый огонь!» - и пошла работа, настоящая мужская работа, благодаря которой только и появляется хоть какой-то смысл существования армии в мирное время. Стрелять «беглым огнем» - это, значит, производить один выстрел за 6 секунд. Примерно через минуту ведения такого огня солдат уже, как собака, «высовывает язык на плечо», с него градом катится пот, а ноги подламываются под тяжестью 50 - килограммового снаряда. А теперь помножьте это все на 7 (в кадрированном дивизионе я один «исполнял» все номера боевого расчета), и «картина маслом» будет полной.

К тому же, не следует забывать, что я уходил в армию, веся всего 57 кг. Как я уже говорил, 152 - мм снаряд моего орудия весил 50 кг. Образно говоря, мне приходилось с помощью увесистого деревянного прибойника с колена запихивать самого себя в узкое жерло гаубицы, да еще под углом примерно в 70 градусов — именно такой угол возвышения имеет орудие «Д-1» при стрельбе на 10 и более километров. Результат этой простой арифметики не заставил себя долго ждать - очередной снаряд выскальзывает из моих ослабевших рук и гулко падает на землю, а вслед за ним уже я, во весь рост, растягиваюсь возле орудия. Где - то сзади нас сильно ухают, сотрясая землю, тяжелые «Гиацинты» и «Пионы». По небу чиркают молнией, неуловимые, как тени, сигарообразные ракеты «Града». В общем, война - она и в Африке война!

Наконец, боевая стрельба закончилась и с КНП приехал наш «кастрат», шумно размахивая «крыльями» и захлебываясь словами от радости: «Вы представляете, Черкасов положил 8 из 11 мишеней! Мы там, на КНП, просто все охренели!» «Вот тебе и алкаш «Кадет»!» - удивленно подумал я. Дело в том, что в стрельбе на 14, 5 км, почти запредельной по дальности выстрела для нашей гаубицы, по инструкции допустимой является отклонение снаряда на 40 - 50 метров. Наш «чудо — стрелок», благодаря своему феноменальному глазомеру и природному артиллерийскому чутью, дал дивизионам такие точные координаты стрельбы, что они умудрились снарядами попасть в 8 из 11 деревянных щитов, что, конечно, просто невероятно!

Вечерело, и офицеры дивизиона засобирались в лагерь. «Воронин, мы тебя оставляем на охране объекта — смотри, не прое... оптику, ты с нами тогда вовек не рассчитаешься!» Черкасов при этом злобно ухмыльнулся, наверное, подумав: «Чтоб ты, падла, окочурился здесь от холода!» Это была месть, изощренная месть «шакалов», за то, что я покидал их и уходил в военную прокуратуру. «Ну, ничего, посмотрим, кто - кого!» - со злостью подумал я, провожая взглядом отъезжающую с офицерами машину.

Вскоре потянуло пронизывающим арктическим холодом — это суровая сибирская ночь настойчиво вступала в свои права. Надо было срочно найти решение этой проблемы. Я внимательно осмотрелся на местности и обнаружил вокруг орудия очень много превосходного подстилочного материала - тыквенной ботвы от убранного недавно урожая. Оставалась одна маленькая проблема — просушить ее от дождя. Я сбросил в свой окопчик пустые ящики из-под снарядов и поджег их. Высушенное, хорошо прокрашенное дерево вспыхнуло, как порох, дав много дыма и тепла. Я разложил на палках, прямо над костром, мокрую ботву, периодически снимая просушенную и подкладывая мокрую. Вскоре у меня образовалась довольно приличная кучка хорошо высушенной травы, которой теперь можно было выстелить дно моего окопа. Я с наслаждением лег на мягкую, еще теплую от костра, подстилку, сверху укрывшись бушлатом и тыквенной ботвой, и уснул глубоким, блаженным сном праведника. Проснулся я от голоса комбата Широкова, который смотрел на меня сверху вниз с удивлением и нескрываемым уважением: «Ты - прямо как индеец, Воронин, самый настоящий индеец в прерии! Молодец, смог выжить в суровых климатических условиях! Объявляю тебе благодарность!» К окопу подошел вечно недовольный, очевидно, с глубочайшего похмелья майор Черкасов. «Это так вы охраняете орудие, товарищ сержант!» - с явной издевкой, подчеркнуто официально, сказал «Кадет» и рысью побежал в палатку проверять сохранность орудийной оптики. Вышел он оттуда очень разочарованным и до самого лагеря больше не проронил ни слова.

В последний день учений выдался такой чудесный солнечный день, совершенно не похожий на обычный холодный октябрь в Сибири, что я решил по-человечески попрощаться с лесом и рекой, ставшими за это время такими родными и близкими. Зайдя в сосновый, самый настоящий «корабельный» лес на берегу Томи, я по - домашнему вальяжно разлегся на мягкой теплой подушке из опавшей хвои и уснул - так сладко - сладко, под пение лесных, по осени уже совсем немногочисленных птиц. Мне приснился родительский дом в Хабаровске - папа и мама, сидящие за накрытым обеденным столом на нашей любимой кухне — такие трогательные, до боли родные лица, что мне даже во сне стало нестерпимо грустно от ощущения нереальности происходящего.

Вернувшись из Юрги в свою, за полгода окончательно опостылевшую, воинскую часть, я, никому не говоря ни слова и ни с кем, кроме Саши Шевелева, не попрощавшись, деловито собрал в вещмешок скромные солдатские пожитки и, имея готовое предписание на руках, направился на свое новое место службы — в военную прокуратуру Бийского гарнизона. Так тривиально, очень буднично, начинался третий (юридический) этап моей армейской службы.

Сергей Николаевич Чепурнов, военный прокурор Бийского гарнизона, был родом из Краснодара, куда впоследствии был направлен для дальнейшего прохождения службы после окончания Московского военного юридического института - очень престижного в то время высшего учебного заведения в нашей стране. К нам из Краснодара он прибыл осенью 1987 года и сразу же решительно заявил о себе командованию бийской дивизии. Он стал регулярно, не по-детски, «дрочить» командира дивизии, прибывшего недавно с Кубы двухметрового верзилу, выбивая из него автомобиль, солдат и криминалистическую технику.

Сергей Николаевич был ярким южным красавцем 27 лет, с внешностью Аль Пачино, только покрепче и пошире в плечах. Являясь, безусловно, очень талантливым человеком, он сделал бы головокружительную карьеру в армии, если бы однажды осенью 2000 года, будучи в должности прокурора флотилии в городе Новороссийске, не исчез при загадочных обстоятельствах. Со слов его супруги, очаровательной и очень умной женщины, накануне исчезновения поздно вечером к Сергею Николаевичу пришли два милиционера кавказской наружности и увезли его в неизвестном направлении. С тех пор Сергея Николаевича Чепурнова больше никто не видел. Поговаривали, что у него были какие-то «темные делишки» с чеченцами, за что он и поплатился. Так ли это - теперь мы уже не узнаем никогда.

За три месяца службы в военной прокуратуре мне запомнилось только две вещи, о которых следует рассказать: тамошние крысы и дело «прапорщика Емельянова».

Бийские крысы - очень непростые крысы. Я никогда не видел более умного и наглого существа, чем крыса в городе Бийске. До сих пор с содроганием вспоминаю, как я проснулся однажды ночью в нашем кубрике на втором этаже «шконки» и с ужасом обнаружил на своей голове это омерзительное существо. Она деловито копалась в моем лысом черепе, пробуя его на зубок. Не помню как, но ударом кулака я сбил ее на подушку (эта была довольно упитанная серая крыса средних размеров), которая злобно посмотрела на меня (я хорошо запомнил этот умный, холодный взгляд ненавидящего существа) и, не торопясь, спустилась вниз; не спеша, вальяжно, прошлась по спящему Каширскому и удалилась в свою нору. На утро со мной чуть не случилась истерика — по дивизии ходила эпидемия туляремии (опасной инфекции, распространяемой грызунами), от самовнушения я начал чесаться и со всех ног побежал в медсанчасть. Женщина - военврач долго копалась в моей голове, и, не найдя никаких следов укусов, сказала раздраженно: «Шли бы вы, сержант, отсюда лечить свой застарелый сифилис! Делать мне нечего больше, как лечить ваши фобии».

Как - то раз я сидел в своем кабинете в прокуратуре и подшивал наряды. В соседнем кабинете прокурор допрашивал какого-то очередного свидетеля по уголовному делу. Внезапно раздался жуткий треск, шум и визг в деревянном простенке между кабинетами. Шумная возня продолжалась недолго, и, к моему ужасу, в моем кабинете явилась огромная крыса, каких свет не видывал. Она, изрядно покусанная своей соплеменницей (очевидно, две самки бились за гнездо для будущего потомства), направилась в мою сторону. Я, как легендарный джедай Оби-Ван (авт. - герой «Звездных войн» Джорджа Лукаса), взлетел над письменным столом и двумя ногами одновременно опустился прямо на голову крысы. Я стал неистово топтать ее, при этом она два раза, извернувшись, попыталась тяпнуть меня за ногу. На шум и гам прибежал Чепурнов, и, глядя на «охотничий» трофей в моих руках, изумленно произнес: «Однако, ломоть!» Разглядывая крысу, я обнаружил у нее набухшие соски, и мне, почему — то, стало жаль ее так и не родившегося потомства.

Война с крысами в армии, ожесточенная война не на жизнь, а на смерть, велась в Бийске денно и нощно, впрочем, без особых боевых успехов. По устоявшейся традиции за хозблок в прокуратуре отвечал я, готовя обеды на всю нашу немногочисленную прокурорско - следственную бригаду. Во время «готовки» все внизу, где - то неглубоко под полом, внезапно приходило в хаотичное движение. Искушаемые вкусными запахами, крысы шумно толпились возле выхода из норы, не решаясь выползти на «белый» свет. При этом они покусывали самую слабую крысу, вынуждая ее пойти на разведку. Вооружившись кочергой, я отхожу за дверь и начинаю с любопытством наблюдать за происходящим. Молоденькая крыса выползла из норы и, осторожно пройдясь по периметру комнаты, спустилась обратно в нору. После этого вышла крыса побольше, и они, уже с молодой, знакомой мне особой, деловито обошли кухню, обнюхивая ножки стола и стульев. И только после этого появился их «босс» - королева, огромная толстая крыса с непомерно длинным хвостом и воинственно вздыбленной холкой. И тут на сцене появляюсь я - «легендарный» зверобой со своей неизменной кочергой. Что есть мочи, я начинаю молотить крыс, причем, те две так и не решились скрыться в нору раньше королевы, которая со своим толстым задом плотно, как Винни-Пух, застряла в узкой норе, дав возможность мне спокойно расправиться со всеми «незваными гостями» по отдельности.

В январе 1988 года наша военная прокуратура оказалась в центре событий, вызвавших во всем Алтайском крае очень большой общественный резонанс и получивших название «дела прапорщика Емельянова». 31 декабря 1987 года прокурор любезно отпустил меня на два дня в Барнаул встретить со стариками Новый год. Когда я вернулся 2 января передо мной предстала жуткая картина — вся контора была заставлена картонными коробками с окровавленными тряпками; беспорядок и хаос царили во всех кабинетах. Навстречу мне вышел почерневший от недосыпа и нервных переживаний Каширский, который сердито бросил мне: «Ты еще не зае... отдыхать, а, «Курс»?» Я понял, что случилось нечто экстраординарное. А случилось следующее.

В новогоднюю ночь с 31 декабря на 1 января 1988 года прапорщик моего бывшего артполка Николай Емельянов, находясь в наряде по КТП (авт. -контрольно - технический пункт) в состоянии сильного алкогольного опьянения, выстрелами из табельного пистолета убил двух гражданских лиц. Я хорошо знал этого прапорщика. Он пришел к нам из пенитенциарной системы — долгое время Емельянов служил контролером в колонии общего режима города Барнаула (авт. - учреждение УБ-14/1, так называемая «Шинка») - и сразу же стал активно насаждать у нас жестокие тюремные порядки. Запомнился же мне это бесноватый «кусок» своими замечательными философскими «откровениями»: «Солдат - он хуже «зека», - любил повторять Коля Емельянов. - Он - полное «чмо», его надо е... и еще раз е...Может быть тогда, солдат станет человеком. А так нет, навсегда останется обезьяной! Хоть кол на голове чеши!» Емельянов был законченным алкашом, и я сразу подумал, что в этом кроется главная причина ночного происшествия. Так оно, собственно, и было. Сидя в новогоднюю ночь на КТП, Емельянов в одиночку «осушил» бутылку водки, заев ее для пущего эффекта таблеткой димедрола, и «отважного героя» потянуло на приключения. Он пошел прогуляться по улице Угольной, прилегающей к забору части, бросив пост и прихватив с собой заряженный пистолет. И «приключение» не заставило себя долго ждать. По дороге прапор встретил двух отвязных, пьянющих «в стельку» девиц, которые предложили ему «догнаться» «бормотухой» (авт. - дешевое, обычно яблочное, вино в СССР) и устроить салют в честь Нового, 1988 года. А потом случилось то, что в свое время, очевидно, случилось с печально известным майором Денисом Евсюковым — его «переклинило» на почве алкоголя. Этот «бухой в дрова», начисто потерявший рассудок прапорщик устроил самую настоящую стендовую стрельбу по «бегущим кабанам», начав палить без разбору во все, что шевелится: в девиц (к счастью, промахнулся), в какого - то старика, сделавшего ему замечание, убив его наповал; в молодого парня, которому, просто так, «на всякий случай» навылет прострелил бедро. Затем Емельянов сел в такси и приказал таксисту, которому в этот день как - раз исполнилось 40 лет, ехать в Барнаул, а когда тот наотрез отказался, произвел два выстрела ему в голову. Очевидно, у этого бесноватого прапора от перепоя окончательно «сорвало кукушку», которая и в лучшие то времена «редко бывала дома».

Вот такая «картина маслом»! Всю ночь Чепурнов и Каширский, фактически, шли по следам убийцы, осматривая еще не остывшие трупы старика и таксиста, по мере поступления сообщений об очередном убийстве. Легко понять состояние Каширского, которого «проколбасило» таким образом в течение всей этой бесконечной ночи «длинных ножей»!

Своими действиями Коля Емельянов добился того, что местное население Бийска устроило самый настоящий террор в отношении всех офицеров, имеющих такие же, как у прапорщика, черные погоны и эмблемы с перекрещенными пушками. Их стали лупить везде, где только они появлялись в военной форме. Понятно, что это скверно пахнущее дело сразу же попало на особый контроль Главной военной прокуратуры, поэтому Чепурнов, расследуя его, старался как никогда, а для нас это уголовное дело стало просто хорошей учебно - производственной практикой. Не каждому следователю еще выпадает такой случай - расследовать уголовное дело, находящееся на контроле ГВП — это дорогого стоит! В 1989 году Николая Емельянова, чтобы «не дразнить гусей», «скоренько» и «тихонько» расстреляли по приговору военного трибунала, который привели в исполнение в следственном изоляторе города Кемерово, имеющем на тот момент особый статус учреждения, исполняющего смертные приговоры.

Наступил апрель 1988 года, и нам уже пора, к великому огорчению Сергея Николаевича Чепурнова, отправляться на курсы подготовки офицеров наземной артиллерии в поселок Шилово Новосибирской области. В последний раз я зашел в кабинет начпрода дивизии — к очаровательной прапорщице Надежде — «чертовски привлекательной» женщине с несомненным шармом, хотя и бальзаковского возраста. Надя все три месяца моей службы в военной прокуратуре не скрывала своих чувств ко мне и фактически предлагала близкие отношения. «Ну ты и дурак, Сережа! Не был бы я женатым; эх ты, «Курс»!» - стыдил меня Каширский. А я просто боялся, почему - то очень боялся в то время женщин, особенно таких красивых и ярких, как Надя; не зная еще великого иранского пророка Заратуштру, который сказал по этому поводу такие замечательные и очень точные слова: «Настоящий мужчина - это всегда ребенок, а женщина для него — всегда игрушка, очень опасная и потому слишком дорогая!»

5 апреля 1988 года мы с Каширским прибыли в артполк, дислоцированный в поселке Шилово, что на юге Новосибирской области. Судьба за все время армии прочно связала нас с Сашей, поэтому мы решили на «дембель» уйти вместе, отметив это дело, как следует, в Барнауле - «столице мира». Я поведал Каширскому, что перед уходом в армию, специально для такого случая, предусмотрительно положил в кладовке, в надежном темном месте, бутылочку прекрасного болгарского коньяка - бренди «Слынчев Бряг» («Солнечный берег»), и сам Бог велел нам распить эту вожделенную бутылку с такой хорошей, армейской выдержкой. Идея Саше очень понравилась. Еще бы!

В Шилово никакой учебы на офицеров - командиров огневого взвода, понятно, не было и в помине. Оказалось, что нас, 35 «срочников» с высшим образованием, имеющих за спиной «гигантский» опыт стройотрядовского движения, командование СибВО специально откомандировало в Шилово, чтобы за 1,5 месяца построить там военный лагерь для резервистов — ожидалось широкомасштабное развертывание новосибирской мотострелковой дивизии. Все это время мы занимались привычным стройотрядовским делом - копали, пилили, строгали, строили, так что, кроме работы, там и вспомнить особенно нечего. И вот, наконец, случилось то, что рано или поздно должно было случиться - пришел долгожданный дедушка «Дембель»! И ведь мы знали, очень хорошо знали, что «дембель неизбежен», а он все равно подкрался незаметно — грянул неожиданно, «как обухом по голове»! 1 июня 1988 году, наконец - то, был подписан долгожданный приказ о нашем увольнении в запас, и вот мы с Каширским уже едем на стареньком венгерском «Икарусе» домой, проезжая такую родную алтайскую Тальменку.

По приезду в Барнаул выяснилось, что бабушка, как всегда, потеряла ключи от моей квартиры, которые я ей оставил на ответственное хранение. Мы тут же отправились с Каширским на Поток (почему - то нелюбимый горожанами промышленный микрорайон Барнаула, заложенный еще во времена Хрущева), где находилось мое холостяцкое «бунгало», и стали ногами, пугая соседей, методично «высаживать» дверь. Но эта продукция советского деревообрабатывающего комбината, к нашему удивлению, оказалась сделанной «на совесть» и спокойно выдержала наш солдатский натиск. На шум и гам вышел мой сосед по лестничной клетке старик Галацевич, который, с помощью топора и невесть откуда взявшейся у него «фомки», помог нам, наконец, открыть эту злополучную дверь. Я ринулся, первым делом, в кладовку, откуда извлек на «белый» свет вожделенный коньяк. Забрав «нехитрую» закуску, которую нам принес из дома наш любезный друг - старина Галацевич, мы с Каширским отправились в дендрарий — пожалуй, самое изумительное место в нагорной части Барнаула, расположенное на базе знаменитого на всю страну института имени академика Лисовенко.

В дендрарии мы выбрали для «сабантуя» также самое красивое и завидное место - на высоком скалистом обрыве, с которого открывался замечательный вид и на живописную обскую протоку, и на дачный поселок «Кораблик» - «нахаловку», появившуюся на карте Барнаула аж с 1905 года. На траве аккуратно расстелили клеенку, на которую в центре «стола» водрузили вожделенный «Слынчев Бряг». «Махнули» по первой, затем по второй за «успешное окончание службы»! Третий тост, стоя, «за тех, кто не вернулся». И вновь, как всегда после третьей рюмки, во мне проснулся и распушил хвост роскошный сибирский павлин. «А ты знаешь, что Бог Ра существует?» - я решил шокировать Каширского до конца, причем до самого «победного». Он посмотрел на меня, как на идиота, и промолчал. «Да нет, это - не аллегория никакая и не метафора для фигуры речи — Бог точно существует, я тебе говорю, иначе, без помощи Ра, мы бы просто не смогли пройти то, что, все - таки, сумели пройти в армии!» «Нет, конечно, что-то определенно есть там, наверху, - задумчиво сказал осторожный Саша. - Не знаю Ра ли, Иисус Христос или кто-то другой — наверняка должен быть!» «А давай выпьем, Саня!» - внезапно у меня созрел великолепный тост. «Выпьем за Великого Бога Ра, без которого Жизнь на Земле абсолютно теряет смысл, а человечество, как гигантский, совершенно неуправляемый корабль, остается без компаса и любой другой навигации в кромешной тьме необъятного Океана Вселенной!» «Как ты хорошо сказал, «Курс»!» - воскликнул Саша, и мы разом допили остатки бренди. Обуреваемый противоречивыми чувствами, да еще возбужденный крепким алкоголем, от которого совершенно отвык за полтора года армии, я взобрался на огромный серый валун, одиноко торчащий из - под земли на самом краю обрыва, и, что есть мочи, прокричал прямо туда, вниз, в самую Бездну:

«Я люблю тебя, Жизнь!

Я люблю тебя, Ра!

Да здравствует Жизнь!

Да здравствует Ра! Ура! Ура! Ура!»

И долго еще мое троекратное, победное «Ура!» (на древнеславянском языке гиперборейцев «Ура» означает «У Ра» или «С Богом!») раскатистым эхом разносится по необъятным обским просторам — всего лишь убогий писк комара, одинокого комара во Вселенной, живущего слабой надеждой, что «Кто-нибудь его, все-таки, услышит!»