– Так как, говоришь, тебя звать? – в который раз уже спрашивал меня высокий худощавый дядька с огромной, черной в кольцах бородой. Сегодня он был без своей привычной холщовой сумки, в которую бережно складывал пустые бутылки, а держал необычный сверток.
– Борисом! – мне уже начинало надоедать десятки раз повторять ему свое имя…
…Это было двадцать один год назад. Мне – неполных семнадцать и, помимо учебы в школе, я подрабатывал дворником в жилищно-коммунальном тресте поселка Дербышки. Чтобы поспеть к восьми часам на занятия, приходилось вставать ни свет ни заря и, подобно урагану, носиться с метлой по дворам трех двухэтажных домов. О коротких минутах отдыха даже не думал – хотелось поскорее закончить уборку.
И тут, как назло, появлялся Он… Его старый черный меховой полушубок я мог узнать где угодно – вряд ли кто-то в конце девяностых годов еще носил такую ветошь. Аккурат без пяти минут шесть этот человек, словно неприкаянная душа, уставший и одинокий, выходил из тени кленового парка, вольготно раскинувшегося за проезжей частью. Сначала брел ко мне, приветливо здоровался и спрашивал, имея в виду пустые бутылки:" Ну, как? Есть что-нибудь?"
Я всегда старался загодя припасти для него пару-тройку "стекляшек", получив которые, он еще расспрашивал меня о погоде, учебе, планах на будущее, о том, как зовут, где живу, и только потом шел встречать приезжавшую на мой участок мусорную машину, чтобы поковыряться в ее баке.
Из этих коротких разговоров я знал, что звали его Виктором, он нигде не работал, проживал в каком-то разрушенном сарае на станции Дербышки, а питался… тем, что найдет. Он не воровал…
Виктор распаковал сверток – в нем оказалась наполовину пустая бутылка какого-то красного вина (и где он только ее раздобыл?!), отошел к скамейке у подъезда " двухэтажки" и взглядом пригласил подойти. Был он чем-то очень сильно расстроен, хотя это и не удивительно в его положении, но все-таки… Мне казалось, будто Виктор целиком и полностью смирился со своей жизнью "бомжа" и из-за этого особо не переживал. А сегодня… Большие умные глаза, восхищавшие меня своей неподдельной добротой и искоркой озорства, как-то враз потускнели.
– Посиди со мной немножко, молодой человек. Как, говоришь, тебя зовут? Ах, да , Борисом. Вспомнил. На вот, выпей немножко, пей, не стесняйся. Я ведь тоже не пью. Это сегодня просто невмоготу стало, замучила меня жизнь, хотя я, дурак, сам во всем виноват. Ни угла своего, ни семьи, а ведь когда-то все было…
Дядя Витя – так я его звал – поминутно прикладывался к остаткам жидкости, глухо плескавшимся в бутылке, и от этого хмелел на глазах…
– Сам я бывший военный, майор войск связи. Метался в свое время по всему Советскому Союзу. Уфимский, Пермский, Пензенский, Оренбургский гарнизоны. Это и не все, наверное, но сейчас разве вспомнишь? Последним был Самарский…
… Назначили меня начальником штаба части, принял я должность и стал хлопотать по поводу служебной квартиры – все-таки женат, две дочери подрастают. Представь себе, сколько лет в армии пахал, а из жилья видел только комнаты в полуразрушенных , обшарпанных общежитиях. В молодости от постоянных переездов и необустроенности был только в восторге – романтика, но с годами все больше стал посматривать за ворота части. И вот я – второй человек в полку после командира, а жить с семьей меня направляют в …палату санчасти. Хоть в юмористический журнал пиши, но мне тогда было не до смеха – слезами давился. Бегу к командиру, а он строгий, властный, нет, говорит, ничего другого, терпи. Наболевшее в душе за столько лет рвалось наружу, не мог я больше так жить…
Рядом со штабом располагалось добротное, из красного кирпича, офицерское общежитие, на последнем, третьем этаже которого, возле туалета, приткнулась комнатенка с распахнутой дверью. По-моему, она никогда не закрывалась. Глянешь в этот отнорочек,и первое, что бросается в глаза, – аккуратные ряды пустых водочных бутылок на полу. Сколько ж этих рядов-то было? Не помню, да и как вспомнишь, если армия « стеклянных солдатиков» стремительно пополнялась – мусор выносили редко, а пили часто, почти каждый день. И по любому поводу, а порой и без повода. В центре комнаты стоял заплесневевший от сырости деревянный стол, на котором в дырявых полиэтиленовых пакетах лежали зачерствевшие корки хлеба, надкусанные и брошенные ломтики колбасы и сыра, раздавленная и засиженная мухами помидорка. И бутылки, бутылки…
Народец подобрался под стать этому мрачному и жуткому месту – два спивающихся прапорщика, « пиджак»-лейтенант и старлей, который в выходные и свободное от службы время постоянно лежал на какой-нибудь из четырех кроватей, приткнувшихся по углам жилища. Он никогда ни с кем не пил.
После « новоселья» в санчасти я стал частенько навещать их, пристрастился к водке. Разговоры-сплетни были сплошь об армии: мизерное довольствие, старая, регулярно выходившая из строя техника, побеги и самоубийства солдат, строгости командования – всего, что было в те часы передумано, высказано, и не вспомнишь. Эта комнатенка-чуланчик с ее вечно пьяными обитателями стала мне родным домом. О семье, жене и двух дочерях, вспоминал я теперь редко, а если вспоминал – слезы ручьями из глаз бежали, локти кусать хотел. Эх, зачем я стал офицером?! Не мое это оказалось. Родине служить – оно , конечно, нужно, только вот муки танталовы наши в войну были бы понятны, но никак не в мирное время и в « небоевой» части. А тут страдаешь-переживаешь не столько за себя, сколько за близких. Что ждало меня в санчасти? Нервная, крикливая, изуродованная двадцатилетней моей службой жена и молчаливые дочери, сразу уходившие на улицу, как только я, сильно выпивший, пытался с ними пошутить или о чем-то заговорить.
Понимал, конечно, что долго так продолжаться не может, трагическая развязка рано или поздно настанет.
Как-то поздней осенью в части ждали начальника штаба Приволжского военного округа, генерал-лейтенанта…, как же его, не помню… Чистили, мыли и убирали целую неделю. В день приезда военачальника офицерам приказано было находиться в казармах на случай посещения их генералом. А я с самого утра убежал в комнатенку на третий этаж, принял на грудь и улегся спать, в чем был: в бушлате, шапке и берцах. Задремал немного, а сквозь сон слышу: зовет кто-то. Нехотя так открываю глаза – солдатик, дежурный по штабу, весь запыхавшийся, мокрый, почти кричал:
– Товарищ майор, сюда идут! Вас повсюду искали – не нашли!
Хоть я мало что соображал в тот момент, но каким-то шестым чувством уловил опасность для себя.
– А не встану, – говорю бойцу, немного подумав. – Надоело все. Пропадите вы все пропадом!
И уткнулся в подушку. Как мне хорошо тогда стало, многолетние тревоги, казалось, навсегда покинули меня, тело охватила сладкая истома. А где-то далеко-далеко вдруг послышался сиплый неприятный голос:
– Что это такое тут, полковник? Эта размазня – ваш начальник штаба?
Помню, меня стаскивали за ноги с кровати, тормошили, били, что-то кричали, матерились. На пол все-таки сбросили. Тогда я твердо встал на ноги и начал осыпать ругательствами сразу присмиревших и не на шутку испугавшихся генералов.
Закончилась эта история плачевно. Из армии меня вышибли с позором в два счета, а жена собрала вещи, взяла детей и уехала в Казань к родителям.
Помотался я в Самаре пару месяцев по стройкам, оптовым складам, рынкам, чуть окончательно не спился да и кое-как приехал в Казань. Одно-единственное отчетливо понимал – без семьи не проживу. Кроме нее, я, горемычный, не нужен никому. Только она сможет понять меня и помочь мне. Эх, как тяжело-то в трудную минуту без поддержки. А тогда, вечера напролет пьяный, валяясь на грязной кровати в офицерском общежитии, я и представить себе не мог, что в одночасье останусь один.
И вот явился я к жене примерно в таком виде, как сейчас перед тобой, полушубок, правда, был поновее, а в остальном – физиономия синюшная, опухшая, разбитая, костлявые сухие руки трясутся, сам, как тонкое деревце на ветру, раскачиваюсь. Словом, прогнала меня моя Ксюша, с дочерьми даже повидаться не дала. Не нужен, говорит, им такой отец… Остальное ты и сам знаешь – рассказывал тебе неоднократно…
Виктор встал и поплелся к кленовому парку, откуда еще час назад вышел ко мне. Несколько раз он порывался обернуться , но всякий раз, ловя мой недоумевающий взгляд, отворачивался. Я понял: он хотел сказать что-то очень важное и не знал, как это лучше сделать.
Небо нахмурилось – собирался дождь. Виктор подошел ко мне :
– Понимаешь, Боря, вчера вечером встретил у булочной старшую дочку, она все уговаривала вернуться домой, вроде бы и мать уже не против.
– Что же вы ответили? – вместо подбадривающих слов задал я глупый вопрос, наверное, полагая, что семье, в самом деле, не нужен такой опустившийся отец и муж.
– Повременил с ответом, подумать решил, с тобой посоветоваться. Знакомых, кроме тебя, у меня нет, ты один ко мне хорошо относишься и всегда слушаешь.
Я украдкой посмотрел на часы. Боже мой, уже половина восьмого, в школу опаздываю!
– Ой, мне некогда, сами смотрите, вам виднее! – равнодушно бросил я дяде Вите и, роняя то лопату, то метлу, поспешил к сараю.
– Боря! – его срывающийся голос умолял.
Я нетерпеливо обернулся. Дядя Витя, стоя возле скамейки, держал в одной руке мертвый стволок росшей у подъезда березки, которую уже успел кто-то сломать за ночь, а другой вытирал мокрое красное лицо.
Было холодно. Дождь так и не начался, но солнце не могло пробиться сквозь свинцовые тучи. Зарождающийся день нес с собой мрак и печаль.
2
После этого дня с дядей Витей мы больше не встречались. Закончив школу и отслужив два года в армии, я стал жить в другом районе Казани и в Дербышки наведывался редко. Как-то зимой 2003 года я в очередной раз приехал в поселок навестить родственников. Спускаясь по улице Главной к родному дому, обратил внимание на высокого человека, упорно потрошившего черные пакеты в мусорных баках. Вернее сказать, внимание мое привлек дырявый черный полушубок, который я узнал бы и через десять лет.
– Дядя Витя … это вы?
Мужчина перестал ковыряться в контейнерах и тупо уставился на меня. Боже мой! Такого отвращения при виде человека я еще ни разу не испытывал. Засаленные, слипшиеся волосы опустились до плеч, борода и усы прочно сковали все лицо и только два мертвых глаза выделялись на фоне этой черной гущи.
Дядя Витя ел йогурт, хотя правильнее сказать: облизывал выброшенную баночку из-под йогурта. Пальцем выковыривая засохшие и заплесневевшие остатки, он этим же пальцем жадно запихивал их в рот. Борода его вся была в грязно-желтых кусочках некогда питательного лакомства.
Тьфу, тьфу и еще раз тьфу! Я готов был плевать направо и налево, все внутри меня завертелось. А дядя Витя смотрел на меня и будто бы чего-то ждал. Вспомнить меня да и вообще кого-нибудь из близких он, наверное, уже не мог.
Я нащупал в кармане брюк несколько пятирублевых монет и нерешительно подал ему. Он взял, внимательно посмотрел на них, потом на меня и прошипел:
– Деньги? Зачем они мне?
И аккуратно, по одной, точно в копилку, стал опускать монетки в мусорный бак.
Покончив таким образом с « презренным металлом», он продолжил обедать.
Человек уходил безвозвратно. Остановить эту агонию души и разума уже никому, наверное, не под силу. Конечно, теперь я повзрослел и понимал, что надо было тогда до конца выслушать дядю Витю и помочь ему вернуться к семье. А теперь… Я видел результат своего равнодушия: передо мной стояло растрепанное жалкое существо, давно переставшее считать себя человеком.
Ровно падал пухлый снег. Ветер отдыхал. Сама природа, казалось, смирилась с трагедией дяди Вити и даже не пыталась протестовать.
3.
Последняя, третья, встреча с ним перевернула во мне все. Именно она натолкнула меня на мысль написать этот рассказ, хотя мне очень неловко за то, что, имея все шансы помочь человеку, я этого не сделал.
Май 2006 года. Дядя Витя работал дворником на том самом участке, где когда-то и я. Он узнал меня сразу, а я очень удивился, увидев его в серой спецовке, бодрым и подтянутым. Добрые, ласковые , живые глаза излучали настоящее человеческое тепло.
Мы долго разговаривали, сидя на той самой скамейке, на которой так нелепо расстались семь лет назад.
- Слушай – ка, Борь, а я ведь и впрямь опустился на самое дно, помирать собрался, да дочка старшая опять нашла и забрала – таки домой.
Он еще с полчаса рассказывал о том, как бросил пить, помирился с женой и устроился дворником. Хотел работать плотником в домоуправлении, на днях вроде бы должны были оформить документы. И еще о чем-то, но я не слушал. Какая разница для меня , как дядя Витя воскресал, возвращался к жизни, самое главное, что он жив, весел и счастлив. И рядом с ним любимая семья, которая все ему простила и помогла вновь ощутить себя человеком.
От волнения я забыл, а может быть, от стыда постеснялся взять у дяди Вити адрес, но не отчаиваюсь, надеясь еще с ним увидеться.
На всю жизнь я запомнил, что совсем не обязательно быть добрым. Трудно это и не каждому дано. Куда важнее - просто не делать зла. Но если есть хоть малая возможность помочь человеку, пусть даже словами, надо обязательно ею воспользоваться. Страшнее всего на свете равнодушие и легкомысленное отношение к людям, за которые обязательно придется ответить.
Сконвертировано и опубликовано на https://SamoLit.com/