Раздался звук, наподобие того, что Максимка слышал, когда гостил в деревне у бабы Таси. Она выносила во двор огромный, тяжелющий ковёр и стучала по нему пластмассовой палкой, похожей на теннисную ракетку.

         Папа вскрикнул и схватился за грудь.

         Затем звук повторился, и в ту же секунду с звенящим грохотом в комнату полетели мелкие осколки и что-то врезалось с фантастической скоростью в противоположную от двери стену, проделав крохотную дырочку в щите Капитана Америки.

         Папа быстро сполз по двери на пол, протянув по треснувшему стеклу широкую темно-красную полосу.

         Максимка забился под стол, заваленный пластмассовыми игрушками, и, зажмурившись, заткнул уши руками.

         Сквозь ладошки он услышал звонок мобильного телефона, а потом незнакомый голос.

         «Да!.. я это… неважно, короче. Говори, чё хотел… Уже нет… Ты меня задрочить решил? Для особо тупых повторяю в десятый раз: утром буду у тебя. Часов в десять. Мог бы и пораньше, да по ночи ехать не ахти. Удовлетворён?»

         Максимка зажмурился крепче, ещё сильнее, до звона, заткнул ладошками уши и уже не слышал, как «папин друг» закончил разговор, как он наткнулся в коридоре на вернувшуюся с покупками из бутика маму, как она приглушённо вскрикнула.

         И только ещё один хлопок, похожий на звук удара бабушкиной пластмассовой палкой по ковру, едва слышно пробился к Максимкиному слуху.

***

         Эскейпизм.

       Вряд ли я понимал истинный смысл этого слова до того, как попал сюда.

       Это суть жизни любого заключённого, если только он не чувствует себя за решёткой как рыба в воде.

       Бегство от окружающей меня действительности помогало сохранять рассудок. Скажу больше: иногда я бывал здесь абсолютно счастлив, без всяких скидок на реалии. Я открыл для себя мир Книг. То есть я хочу сказать, что по-настоящему открыл. Не пытайтесь понять, что это значит, думаю, я не смог бы вам объяснить, даже если бы сильно захотел. Поймите меня правильно, я отнюдь не намекаю на то, что вы не читаете книг (в конце концов, сейчас у вас в руках именно она, и вы скользите взглядом по этим строкам, а следовательно — ещё как читаете), я говорю о другом — о глубине погружения в написанное, о силе восприятия. И вот в этом вам ни за что не сравниться с человеком, загнанным в угол тюремной камеры, лишённым всего, закрытым в четырёх стенах на пятнадцати квадратных метрах, в окружении людей, разговоры которых невыносимы. Слушать их невозможно. Конечно, не все на моём месте сказали бы вам то же самое. Не последнюю (если не главную) роль играет ваша фантазия, то, насколько богато у вас воображение. Мне в этом вопросе несказанно повезло. Я всегда был мечтателем и фантазёром. И в этих стенах Книги превратились для меня в нечто большее, чем средство скоротать время или источник новых знаний. Они буквально уносили меня прочь отсюда.

       Большую часть своего срока я провёл в крохотной камере следственного изолятора. СИЗО. Но все называют его просто — тюрьма. Здесь вы будете находиться всё время, пока идёт следствие и суд. Тюрьма — это своего рода чистилище, откуда вы отправитесь прямиком в ад, после того как получите приговор. В лагерь. Иногда вы задерживаетесь тут всего на несколько месяцев. А случается, и на годы.

       Тюрьма.

       Сотни прокуренных бетонных коробок; на окнах — решётки. Зимой я спал в одежде. Летом хотелось снять с себя кожу от жары. Четыре метра пространства для передвижения. Но большую часть времени я сидел на своём спальном месте, чтобы меньше привлекать к себе внимания сокамерников. Им только дай повод. Когда для таких, как я, выделили отдельную камеру, «дышать» стало легче, но в целом ничего не изменилось: на годы мой мир «простирался» на полтора десятка квадратных метров, в среднем по два на человека. Узкое спальное место, застеленное серым жёстким «хозяйским» одеялом, — вот моя вселенная, в которой я жил больше трёх с половиной лет. В камере оставалась лишь моя оболочка, которая механически мыла полы, стирала вещи, запихивала в себя пищу, не чувствуя поганого вкуса, и ходила в туалет.

       Многие из нас мечтают дожить до того дня, когда с помощью компьютерных технологий сумеют окунуться в мир виртуальной реальности, какой её изображают в фантастических фильмах. Но послушайте, всё это давно есть. И всегда было.

       Помню, мне попалась в руки биография Александра Дюма-отца. «Кирпич» в тысячу с лишним страниц. Наверное, это было самое подробное жизнеописание, какое только может быть. Вероятно, автор собрал всё, что смог, о великом писателе и запихал в одну книгу. С помощью воспоминаний современников, исторических справок, архивных документов, газетных заметок и всего прочего он воссоздал несколько десятилетий жизни писателя практически пошагово. Некоторые сцены включали в себя описания того, сколько кружек чая было выпито Дюма в гостях у того или иного своего знакомого. Эти подробности, думаю, фантастически скучные для всех, кроме историков и самых ярых фанатов Дюма-отца, стимулировали моё воображение ещё больше. И я оказался в Париже позапрошлого столетия. Мне даже сложно назвать это фигуральным выражением. Я чувствовал запахи, пахло чернилами в чернильнице на рабочем столе и стеариновыми свечами; из окна в комнате писателя я видел голубей на карнизе дома напротив; слышал перебранку уличных торговцев и топот жителей дома по деревянной лестнице. А однажды я ощутил легкий хмель, когда «присутствовал» на одной из бесчисленных пирушек, устроенных щедрым и жизнелюбивым толстячком. Я пил и чувствовал вкус вина.

       Эскейпизм.

       Головокружение от креплёного красного, выпитого в весёлой компании французской богемы, приятней, нежели от удара головой о бетонную стену.

22

         Они вдвоём за столиком, Токарь и Винстон. Сильно пьяны. Под ногами валяется пустая бутылка водки. Ещё одна стоит перед ними на столе. Друзья шутят, смеются и между делом поглядывают в сторону стоянки. Ненавязчиво так поглядывают, исподлобья.

         Внимание их привлекает недавно подъехавшая легковушка. Из неё выходят двое. Цыгане. Третий — водитель — остаётся на своём месте. Двигатель не глушит. Один из двоих вышедших из машины достает сотовый и подносит к уху. Закончив короткий разговор, убирает смартфон в карман и, поставив ногу на бампер, закуривает. Второй цыган медленно расхаживает рядом, разминает затёкшую от долгой езды шею. Через несколько минут к мотелю сворачивает грузовик. Винстон пьяно всматривается в его номер.

Н142ТУ.

         Водитель фуры останавливается рядом с цыганским седаном, вылезает из кабины и здоровается с мужчинами. Разлив по стопкам остатки водки и опрокинув их в себя, Токарь и Винстон сцепляются руками на манер армрестлеров. В это время дальнобойщик распахивает фуру. Цыган, что помоложе и юрче, вскакивает на подножку и, лавируя между штабелями ящиков с яблоками, скрывается в полумраке прицепа. Второй цыган стоит рядом, «на подхвате».

         Отгрузка героина началась.

         Ящики один за одним перекочёвывают из грузовика в легковушку.

         Пошатываясь, «собутыльники» встают из-за стола и, придерживая друг дружку, зигзагами плетутся к магазинчику через дорогу, вероятно, намереваясь прикупить ещё водки. Они останавливаются для того, чтобы обняться или невнятно о чем-то поспорить и «совершенно случайно» оказываются рядом с машиной цыган именно в тот момент, когда те закончили укладывать последний ящик в багажник.

         Если бы каждый алкаш в нашей стране вызывал подозрение, вокруг жили бы одни параноики. Ну или алкаши. Поэтому на пьяную парочку глянули лишь мельком и тут же позабыли об их существовании. Тогда, перестав гоготать, они мгновенно трезвеют. Пóлы спортивных курток разлетаются в стороны, и в руках Токаря и Винстона появляются чёрные пистолеты, заряженные дротиками. Дальше — по оговоренной схеме. Всё происходит со стремительностью броска кобры. Первым делом «отключают» водителей. И ещё до того, как они упали, дротики впиваются в тела остальных наркоторговцев. Случайные люди, кто тут находится, бросаются к своим машинам, но Токарю и Винстону нет до них никого дела. Они быстро, но не суетливо заканчивают операцию. Ящики вновь меняют владельцев. Теперь они в багажнике машины Винстона. Покончив с погрузкой, друзья принимаются за «уборку». Вынужденная мера, с поправкой на Нину. Ни к чему ей видеть все это. Мужчины набивают цыганскую легковушку спящими телами, и, пока Токарь звонит Нине и говорит ей, чтобы она выходила (вещи уже давно собраны, лежат в «патроле»), Винстон отгоняет машину цыган подальше от входа в гостиницу, а после пересаживается за руль своей. Подмигнув Токарю, со шлейфом уезжает. Через пару минут исчезают и Токарь с Ниной. На всё про всё не больше десяти минут. О полиции не стоит особо беспокоиться: цыгане живы-здоровы, а о том, что их ограбили, они не обмолвятся даже под пытками. Так что в худшем случае — хулиганство. А хулиганство никому не интересно.

         Дело сделано. Осталось дождаться в условленном месте, когда Винстон скинет груз и привезёт Токарю его половину денег. И тогда: южное солнце, Нина в купальнике, холодные коктейли, прогулки на катере и капли солёной морской воды на стеклах темных очков «Гуччи»; и ночи, сладкие звёздные ночи…

***

         Токарь допил пиво и на всякий случай прокрутил сценарий в голове ещё раз. Он понимал, что, сколько бы он сейчас ни обдумывал детали, всего учесть не получится. Всегда что-нибудь да пойдёт не по плану. Но ему нужно было предусмотреть хотя бы те ситуации, которые могут обернуться полным крахом, непоправимые. В третий раз все обдумав, Токарь зевнул, поднялся из-за столика, сплюнул вязкую пивную слюну, сунул руки в карманы штанов и лениво пошёл в номер.

23

         Он вернулся, когда Нина заканчивала с макияжем. Ничего громоздкого, летний вариант: лёгкие тени, блеск для губ, ненавязчиво подчёркивающий их сочность. Невероятно длинные чёрные ресницы не нуждались в туши.

         Девушка сидела на кровати, подогнув по-турецки ноги, и держала перед собой миниатюрное зеркальце. Рядом лежала выпотрошенная косметичка. Из одежды на Нине были только шорты. Волосы спрятаны под чалмой из полотенца. Она встретила Токаря нежной улыбкой.

         — Куда ходил?

         — Да так, проветрился немного, — ответил Токарь, доставая из шкафа свою сумку.

         — Пойду и я ополоснусь.

         Он расстегнул боковой кармашек, вытащил из него шампунь. Залез в основное отделение и взял полотенце. На секунду замер в раздумье, тишком поглядел на Нину и, убедившись, что она на него не смотрит, разгрёб остальные вещи, обнажив дно сумки. Как и должно было быть, там лежали в ожидании своего часа три вида оружия: незарегистрированный тульский однофамилец Токаря с полной обоймой патронов калибра 7,62 и пара матово-чёрных пневматических револьверов-транквилизаторов фирмы «Глетчер». Такие револьверы были намного слабее большинства других своих аналогов, потому что имели крошечный дротик, с малым количеством действующего вещества. Но зато они были многозарядные, с барабаном на восемь патронов. Медведя, конечно, не завалят, но с человеком должны справиться. Во всяком случае, так заверял Токаря его приятель, Саша-Граната, который и привёз их ему. Токарь хотел взять пушки помощнее, но когда Граната узнал, что они понадобятся тому не для отлова диких зверей, он отговорил от этой идеи. «Такая штуковина, — объяснил Граната, — рассчитанная на крупного зверя, человека попросту прикончит. Так что бери «глетчеры». Я зарядил их «золетилом» своего собственного, так сказать, производства; увеличил в нем количество тилетамина и золазепама. Твой терпила вырубится секунд за тридцать. Я так понял, ты именно этого хочешь, раз обратился ко мне за «транками» а не за чем-то другим?»

         Да, именно этого он и хотел. Вернее, так было нужно. Эх, лучше бы черножопые не переносили место стрелки. Пускай на пустыре и негде было бы спрятаться (это-то как раз проблема решаемая, если пораздумать, прикинуть варианты), но там хотя бы их можно перестрелять, как куропаток, и никаких проблем.

         «Намудрил ты, Винстон, — с досадой подумал Токарь, — ох, намудрил».

         Убедившись в сохранности арсенала, он завалил оружие вещами. Взвизгнула молния, и сумка вернулась на прежнее место.

         Когда с полотенцем на плече он проходил мимо Нины, то остановился.

         Удержаться невозможно! Токарь отступил на шаг, встал за спиной девушки. Её смуглая кожа в душевой росе бархатом переливалась в заливающем комнату солнечном свете. Нина почувствовала его взгляд, отложила в сторону зеркальце, призывно выгнула спину, расправив плечи. Похожа на кошку, которая просит, чтобы её приласкали. Токарь положил руки ей на плечи, просто положил, но от этого прикосновения вздрогнуло все её тело.

         — Милый, — сладко выдохнула Нина и извернулась поцеловать его пальцы.

         Никогда, ни одна женщина не реагировала на прикосновения грубых пальцев Токаря так, как она! Он хотел сказать что-нибудь, что могло бы в полной мере передать его чувства к ней, но не нашёл слов. В который раз твердил старое:

         — Ты, наверное, не привыкла останавливаться в свинарниках вроде этого. Тебя должна окружать роскошь.

         Глаза Нины были закрыты. На губах еле уловимая улыбка.

         — Эта комната, — сказала она, — лучшее место на земле. Потому что в ней есть ты.

         — И всё-таки оно тебе не подходит. — Он пальцами провел по её лицу. — Но скоро мы снимем огромный дом. С бассейном и видом на море. Я видел это чёртово море только по телику.

         — Думаю, это будет чудесно.

         — А когда оно нам надоест — раскроем карту мира, ты укажешь своим красивым пальчиком туда, куда тебе будет угодно, и я отвезу нас в это место.

И прибавил уже лишнее, жалкое:

         — Ты не пожалеешь…

         Опомнился, умолк. Но Нина закончила фразу за него:

         — Я никогда не пожалею, что встретила тебя тем утром.

         Она провела языком по его пальцам, остановилась на среднем. Засунула его в рот. Токарь, отзываясь на инстинкт, ввёл палец глубже и оттянул назад, снова ввёл, задевая кулаком губы девушки, и вынул обратно. С нарастающими возбуждением и ненавистью вновь и вновь повторил это движение. Нина целиком отдалась игре. Постанывая, ласкала свою грудь, в такт голове покачивала бёдрами. Токарь убрал палец, и она, как голодная собачонка, нетерпеливо поскуливая, потянула за ним шею, жадно хлопала ртом, молила вернуть ей палец обратно в рот, и когда это произошло, она страстно заглотила его целиком. Лизала, как сладкий леденец, осторожно покусывала подушечку, ласкала языком. Токарь хотел влепить ей пощечину, но он этого не делал. К среднему он добавил указательный. Игривое настроение девушки сменилось похотливой серьёзностью. Она развернулась к Токарю всем телом, встала на четвереньки и по-кошачьи прогнулась. С остервенением Токарь засунул третий — безымянный — палец. Нина давилась, но всё же покорно продолжала сосать. Из недавней ранки на её губе засочилась кровь. Смешиваясь со слюной, окрашивала бледно-розовой пенкой пальцы Токаря…

***

         Впитывай, впитывай в себя эту кровь, Токарь, как последнюю призрачную надежду! Как единственно оставшееся доказательство непорочности её красивого ротика! Она бередит незажившую ранку твоими уродливыми пальцами, неумело обсасывая их. Утешай себя этим, ведь опытная женщина осознаёт границы своих возможностей и не станет калечить себя, верно? Тебе должно полегчать от подобной мысли. У тебя нет другого выбора, не так ли, дружище?!

***

         …Он протолкнул мизинец. Нина закашляла, безропотно подавила рвотные спазмы, но не остановилась. Красноватые слюни текли по её подбородку. Токаря трясло. Кружилась голова. От возбуждения немного поташнивало. Наконец, он решил прекратить это. Не вынимая пальцев изо рта Нины, схватил ими её нижнюю челюсть и вскинул голову девушки на себя.

         — Какого хера ты тащишь всё в рот, как какой-то ебанутый ребёнок?! — Он всверлился взглядом в её большие тёмно-зелёные глаза.

         Нина смотрела на него с испугом провинившейся гейши.

         — Мне покафалось ты этофо хотеф, — сказала она, замерев в позе сфинкса.

         Пальцы Токаря мешали ей говорить. Забава окончилась, но Нина даже и не пыталась высвободиться. Токарю серьёзно подумалось, что он мог бы выгуливать её таким образом, используя свою руку вместо поводка.

         Он её отпустил.

         Откашлявшись, Нина продолжала:

         — Это всего лишь игра, что в ней такого? Разве тебя самого не заводит? Я же видела, как ты смотрел на меня, когда я сосала твои пальцы.

         — Заткнись! Сосала она! А больше ты ничё, случаем, не сосала?! — Токарь зло и вместе с тем умоляюще всматривался своими страшными глазами с чёрными зрачками-бусинками в глаза девушке, старясь разглядеть в них и выудить на поверхность сострадание.

         Сработало. Нина изменилась в лице.

         — Кажется, мы уже с тобой это проходили, — сухо сказала она. — Ты снова оскорбляешь меня своими глупыми подозрениями.

         Она стянула с головы полотенце и обмотала им грудь, словно закрыла дверь перед носом незваного гостя.

         Окроплённая сладкой ложью, душа Токаря немного успокоилась. Он наклонился для примирительного поцелуя, но Нина увернулась.

         — Ты, кажется, собирался идти в душ.

         — Ладно, не греби, — извинился, как умел, Токарь, подобрал шампунь и пошёл в ванную.

         Под струями горячей воды он наскоро помыл голову. Губки для тела не было.

         Токарь налил шампунь на ладонь, смешал с водой и получившейся мятной слизью обмазал всё тело. Покончив с мытьём, долго стоял неподвижно, подставив под воду затылок, отрешённо разглядывал сливное отверстие душевой кабины. Тёплая вода распаляла, но не успокаивала. Токарь крутанул вентили в разные стороны, перекрыв горячую воду и пустив холодную.

         Так-то лучше.

         Водопроводный ливень заколотил, пощипывая прохладой, по монохромным куполам вымышленных кольщиком храмов; протекал ручейками сквозь колючую проволоку и без надобности орошал неувядающую розу ветров; поил Иисуса, умирающего на кресте меж Токаревских лопаток; смоченный водой, оживал китайский дракон. Его тело, покрытое чешуйчатой бронёй, обвивало ногу Токаря ниже колена: символ одержимости каратэ желторотыми бандитами девяностых.

         Холодный дождь понизил температуру бурлящей крови до нормальной. Возбуждение спало вместе с эрекцией и злобой. Можно было выходить.

         Токарь вытер полотенцем только лицо и руки. Остальное высушит проклятое солнце. Зачем помогать ему, лишать себя нескольких минут наслаждения свежестью. Не надев трусов, он влез в брюки, собрал остальные вещи, и уже открывая дверь, остановился перед запотевшим зеркалом.

         Церкви на его груди больше десяти лет; фольклорная рептилия вгрызлась в ногу ещё до того, как он получил аттестат зрелости; звёзды, Иисус, колючая проволока — Токарь уже и не помнил, как давно они появились. Но ни разу, ни единой мыслью не приходило ему на ум стесняться их. До этой минуты.

         В комнату он вернулся в футболке.

24

         К вечеру утихла жара. С заходом солнца заморосил уже не нужный мелкий дождь.

         К тому времени Токарь спустился вниз, заказал ужин в номер; за пятнадцать минут, что его готовили, успел послать подальше местную проститутку, поинтересоваться у администратора, обслуживают ли они шалаву — в смысле обедов — из отдельной посуды или же из общей, намёками подтолкнуть того к правильному ответу и рассказать анекдот про пидораса и колбасу, после чего, прихватив водку, вернулся в номер.

         До середины «Немирова» ужин протекал в комфортной тишине. Домашним уютом позвякивали столовые приборы.

         Пара неотвратимо хмелела. Потекли истории.

         — Ну и прикинь, — размахивал Токарь сигаретой не хуже темпераментных испанцев, — нам уёбывать надо, а Кислого, ишака бухарского, эта дурбола разгонять начинает потихоньку. Я на него смотрю, ну вроде норм пока. Спрашиваю: «Ты как?» «Порядок» — говорит. Ну хер с тобой, думаю. А мусора уже на пятки наступают, ещё немного, и пиздец. Короче, улепётываем дворами. И вдруг этот, сука, идиот — Кислый — останавливается посреди улицы и кричит нам с Винстоном: «Пацаны! Стойте!» Мы по тормозам. Оборачиваемся, смотрим на него. А он стоит и пальцем в стену дома тычет. И улыбка такая дебильная-дебильная. Мы ему: «Хули ты замёрз, индеец, бежим!» А Кислый всё стоит, на стену показывает. Надо, говорит, через портал уходить, пока он не закрылся. Подходит к дому и упирается своей тупой башкой в стену. В рот мента ебать! Приплыли. Телепортировался, видимо. Легавые уже совсем близко! Ну чё делать? Возиться с этим мудаком обдолбанным нет времени, всех повяжут. Ну кликнули его ещё пару раз, а толку-то — стоит ебалом в кирпич и не шевелится. В общем, дёрнули без него. Сам виноват. Знал ведь, куда идет, что, может быть, на скоряках уканывать придется. На кой хрен так надо было ухуяриваться?! Он тех колёс три штуки сожрал, когда с одного маму теряешь.

         Токарь замолчал, чтобы проглотить стопку водки, и, морщась от спирта, замахал руками, словно не хотел, чтобы Нина перебила его на самом интересном месте рассказа. Но Нина и не собиралась. Она вообще слушала его вполуха, больше сосредоточенная на еде.

         — А в аканцове, ха-ха-ха, нас всё-таки скрутили, через три квартала, а этот, сука, гений конспирации оклемался и ушёл себе спокойно домой! Как падлу менты не спалили, хуй его знает. Правда, тогда темень была, но всё равно.

         Закончив историю, Токарь погрузился в воспоминания.

         — Да-а, — протянул он после некоторого времени, — ночка выдалась та ещё. Там среди ментов Рембо один был. Пидор трёхдырый открыл огонь на поражение. Одна пуля мне чуть скальп не срезала, вторая прошла в сантиметре от сердца. — При этих словах Нина взглянула на Токаря, будто увидела его впервые. — Рейнджер сраный. Но мы ведь не на Западе, у нас такие алавердесы не канают. Я, когда оклемался, такую телегу на него накатал, махом погоны осыпались, чуть сам на нарах не оказался. Эй, — наконец Токарь заметил странный взгляд Нины и расценил его по-своему, — на мусора заяву накатать — это не стрёмно.

         А Нина задумчиво протянула:

         — Ты мог бы погибнуть в тот раз.

         Интонация в её голосе была прозрачней родниковой воды. Токарь услышал сожаление. Оно и понятно: девочка сожалела о нелёгкой судьбе своего милого.

         Чиркнула Зиппо. Комната заполнилась табачным дымом.

         — Мог, — глубоко затянувшись, сказал Токарь. — Хотя… ты знаешь, порой сдохнуть не так-то просто, как кажется. Я знал одного петушка…

         Он стушевался. Куда его понесло! Не с корешами в пивнушке сидел.

         — Ты чего замолчал?

         — Да… чушь всё это, неинтересно тебе будет.

         Нина крестом сложила вилку и нож на пустой тарелке, облокотилась на стол и опёрлась подбородком в сложенные вместе пальцы.

         — Послушай, я же не идиотка и не с Марса сюда прилетела. Я прекрасно понимаю, что ты сидел. И мне видно, что тебе неловко по этому поводу. Я знаю, ты переживаешь, что можешь испугать меня своим прошлым, что оно оттолкнёт меня. Но ты ошибаешься. Твоё прошлое ровным счётом ничего не меняет в моем отношении к тебе. Для меня важно настоящее. И будущее. Наше будущее.

         Немного неприятен был Токарю её тон, точно он сидел на приёме у психотерапевта, но смысл слов пришёлся по сердцу. Дышать стало легче.

         — Так что рассказывай давай свою историю, — улыбнулась Нина.

         — Сдохнуть, говорю, иногда не так и просто. Я знал одного петуха, э-э, так в тюрьме называют опущенных…

         — Опять ты за свое. Я что, по-твоему, иностранка? Кто, скажи мне, в нашей стране не знает, кого в тюрьме называют этими самыми петухами? Вся наша современная культура построена вокруг любви и уважения к преступному миру. Музыканты, писатели, режиссёры — все из кожи вон лезут, чтобы рассказать нам как можно больше хорошего о бандитской жизни. Привет от Джозефа Овертона. Так что, прошу тебя, милый, будь собой. Не подстраивайся под меня. Мне будет так проще.

         Последняя фраза показалась Токарю совсем бессмысленной, по крайней мере, он не уловил, к чему она, но уточнять не стал. Подумаешь — бабу не понял, тоже новость. Когда он их понимал-то?

         Он кивнул.

         — Так вот, я и говорю, этот придурок взял здоровенный гвоздь и вхуярил его себе по самую шляпку прямо в лёгкое. И ничего с ним не сделалось. Насколько я знаю, жив-здоров остался. Ты чего, Нин? Тебе плохо?

         Девушка сидела, зажмурившись и опустив голову, словно у неё случился приступ мигрени. Большим и средним пальцем она массировала виски.

         — Голова немного закружилась. Скоро пройдёт. Всё-таки водка — это не для женщин. Принеси, пожалуйста, водички.

         — Ага. Я сейчас.

         Токарь метнулся к умывальнику.

         — Держи.

         — Спасибо.

         Дрожащими руками Нина приняла протянутый Токарем стакан с водой. Отпила, выбивая о стекло дробь, несколько глотков. Глубоко вдохнула. Уняв дрожь, слабо улыбнулась.

         — Может, тебе лучше прилечь? — предложил Токарь.

         Нина помотала головой.

         — Не обращай внимания. Сейчас пройдет.

         Она всё ещё была бледна, но в целом ей действительно стало легче.

         — В следующий раз бери для меня вино, — сказала она с шутливой укоризной.

         — Сама же просила чего-нибудь покрепче! — со смехом напомнил ей Токарь.

         Нина ответила ему в тон:

         — Ну мало ли чего я там просила, я ведь девушка. Разве ты не знаешь, что мы часто сами не знаем, чего хотим?

         — Хех, это точно. Но… а вообще странно, — на лице Токаря появилась обеспокоенность. — Ты точно в норме? Просто не похоже, что дело в бухле. Ты даже пьяной не выглядишь. Может быть, это давление, я не знаю.

         — Да всё уже прошло. Иди ко мне.

         Нина потянулась к Токарю, и они поцеловались. Страстно, как могут только недавние любовники, не успевшие выпить и половину того нектара, что смазывает шестерёнки миллиардов людей на всем свете.

         — Так на чём ты остановился? — спросила Нина, расцепив объятья и сев обратно за стол. — Что там за ужасная история о самоубийце.

         — Э нет, не о самоубийце. Как раз наоборот, он хотел жить. Поэтому так и поступил.

         — Не понимаю. Наверное, он был совсем не в себе.

         Токарь ощерился.

         — А то! Бак потек у него основательно. На зоне таких, как он, называют «рабочими». Это такие петухи, которых… ну… — Токарь выразительно похлопал ладошкой по кулаку, на манер забивания клина, — ты понимаешь.

         Нина кивнула.

         — Его насиловали.

         — Нет! Это гадский поступок. За такое сам в «гарем» уедешь на раз-два.

         Запихав в рот здоровый кусок жареного мяса, Токарь пояснил:

         — «Рабочие» должны сами, добровольно, подставлять нам свои дырки.

         — «Нам»? То есть ты тоже?..

         Токарь задумался. Глядя в стол, он медленно пережёвывал мясо, пытаясь найти, как ответить на вопрос Нины. Наконец он сказал:

         — Ты просила меня быть с тобой откровенным.

         — Я и сейчас прошу.

         — Да, и я тоже. Ты говорила, что догадалась о том, что я сидел. Но сколько я сидел, как ты думаешь?

         — Думаю, немало.

         — Почти двадцать лет, с короткими перекурами на свободе.

         Странно. Токарь ждал, что от услышанного у Нины глаза на лоб полезут, однако она вовсе не удивилась. Лишь сказала, кивнув:

         — Примерно так я и думала.

         — Значит, ты должна понимать, хоть ты и не мужчина, что такое двадцать лет без женщины.

         Нина согласно моргнула.

         — Я понимаю, и ты не думай, не осуждаю. Я вообще, если честно, просто так об этом спросила. Давай вернёмся к тому сумасшедшему. Зачем он так поступил с собой?

         — А затем, — скривил Токарь рот в плотоядной улыбке, — что если бы он этого не сделал, его бы просто убили. Забили, как собаку. Не было у того пидора других вариантов.

         Девушка недоумённо сдвинула брови.

         — Ай, — махнул рукой Токарь, — неважно, короче. Ты всё равно не поймёшь.

         — Почему это? Мне тоже довелось, так или иначе, столкнуться с тем миром. Мой погибший… э-м-м… приятель, — вспомнив о том, какой Токарь ревнивый, подобрала Нина подходящее слово. — Забыл?

         — Да, действительно. Ну хорошо.

         Токарь плеснул в стопку водку и, громко выдохнув, резко выпил. Весь этот питейный ритуал он проделал скорее просто по привычке, потому как градус он всё равно не ощущал. Сейчас ему хотелось другого.

         Токарь был героиновым наркоманом уже давно. Правда, сам он себя таковым не считал. Он полагал, что наркоман — это тот, кто не может обойтись без дозы ни дня; кто не умеет себя контролировать, не знает меры. Токарь же, с того момента, как он впервые пустил героин по своим венам, сразу научился делать это таким образом, что никому и в голову не приходило, что он под кайфом. Кто сидел — все так умеют. По-другому и не получится, когда вокруг тебя круглыми сутками мусора ходят. По этой же причине не всегда удавалось разжиться в лагере героином. А значит, частенько приходилось «перекумаривать» и уходить в завязку на долгое время. Это не особо-то и трудно, никакой трагедии, какую стараются привить обществу все эти доморощенные борцы с наркотиками. Нету дури, да и хрен с ней, Токарь перетерпит. Но тем не менее многолетнее употребление героина давало о себе знать.

         Токарь чувствовал, что у него начинается «ломка».

         — За свою жизнь я побывал в разных лагерях, — ёрзая на стуле, заговорил он. — В одних сидеть — одно удовольствие: менты ручные, управа с проверками не появляется, трубу прям в кармане носишь не таясь, с бухлом все рóвно. Чё бы так не сидеть. А в других… — он повернул руки запястьями вверх, давая Нине разглядеть белесые шрамы от бритвенных порезов, — приходилось вскрывать себе вены, чтобы добиться лишней пайки хлеба. Но для петуха жизнь в любом лагере — это всегда жопа. Они жрут отдельно от остальных. Спят на самых дерьмовых местах. Моют полы и стирают наши вещи. Они — не совсем люди.

         Токарь скосился на свою сумку, где у него лежал небольшой пакетик с героином, пенициллин и чёрная от огня железная столовая ложка, и смахнул ладонью выступившую на лбу испарину.

         — Тебе жарко? Открыть окно? — участливо спросила Нина.

         — А? Нет. Нормально. Мне нужно в туалет, — вставая из-за стола, сказал Токарь. Он подошёл к сумке и скрытно вытащил оттуда свой «набор». После чего заперся в ванной.

         — Этим получеловекам, — продолжил он чуть громче, чтобы его было слышно через закрытую дверь, — этим тварям нельзя говорить с нами на равных, и тем более повышать голос. На разных зонах разные правила. Где-то им запрещают смотреть мужикам в глаза, когда те с ними разговаривают. А бывают и такие зоны, где петухам нельзя ходить в полный рост, — вспомнив эту картину, Токарь коротко хохотнул. — Это очень забавно. Шмыгают по бараку, как тараканы, туда-сюда, туда-сюда. Кто давно сидит — приноровились, бегают на корточках быстро, на гномов похожи.

         Раствор был готов. Токарь втянул его в шприц и принялся нащупывать вену на шее — единственном месте, где они ещё хоть как-то прощупывались. Не считая паха. Но в него колются совсем конченые торчки. Токарь помнил поговорку: «Открыл пах — открыл крышку гроба».

         — Да, везде по-разному, — говорил он. — Но одно неизменно: им не место среди людей. Они — животные, — найдя пульсирующую жилку возле плеча, Токарь вогнал в неё иглу, вдавил поршень шприца до упора и уже негромко, себе под нос произнёс:

         — Хуже животных… А-а-а-х-х…

         Несколько секунд он стоял с закрытыми глазами, унесясь сознанием куда-то далеко, а затем вернулся в реальность. Распихал по карманам ложку, пустой пакетик и баночку с пенициллином. Закурил.

         — Но у «гребней» есть одно оружие, против которого даже сраная базука покажется всего лишь игрушкой...

         Он вышел из ванны, и растирая лицо руками, плюхнулся в кресло.

         — ... Это они сами.

         Как Токарь и рассчитывал, Нина не заметила его состояния. Он прекрасно знал свою дозу и никогда не перебарщивал с ней.

         — Да, они сами, — повторил он.

         — В каком смысле?

         — Они — как бацилла. Зараза. Если, скажем, какой-нибудь ублюдок плюнет мне в лицо, я вобью его челюсть в его же глотку и пойду себе умываться. Но если плюнет один из этих педрил, — Токарь поднёс растопыренные пальцы к макушке, изобразив петушиный гребень, — тогда уж хрен отмоешься.

         По-ученически сложив руки на столе, Нина слушала Токаря очень внимательно. Это ему льстило. Наконец-то и он мог рассказать ей что-то новое, чего она не знала. Сейчас Токарь ощущал себя кем-то вроде мудреца, познавшего всю жизненную мудрость, перед которым сидела юная, наивная слушательница и, дивясь, внимала каждому его слову. Вот уж действительно, что там живопись или какая-то опера и прочая ерунда? Оно, конечно, всё здорово, но что от таких знаний толку, если при этом ничего не смыслить в той жизни, которая нас окружает? Нина, при всей своей кажущейся независимости, была обыкновенной девчонкой, которая на самом деле ничего ещё не знала, а поэтому боялась всего на свете и нуждалась в мужской защите.

         Мысли текли ровно и неторопливо в задурманенной голове Токаря.

         Мужская защита… Ну вот же оно, вот! Всё оказалось так просто!

         С того времени, как они познакомились, он не переставал задавать себе один и тот же вопрос: почему Нина выбрала его? Ведь он не был ни красавцем, ни самым умным, но она всё равно обратила внимание именно на него, заметила в огромной толпе и улыбнулась. Почему? Да потому, что его девочке был нужен правильный мужик, с достойными понятиями. Она попросту устала от всех этих сладкозадых попугаев, которые наверняка всегда кружились вокруг неё, распушив свои перья. И может быть, он, Токарь, был не лучшим из людей, но по крайней мере он способен защитить Нину от любого, кто хотя бы просто подумает о ней плохо. Раскроит череп кому угодно, пускай хоть этим кем угодно окажется боксёр-тяжеловес. А если кулаками не справится, то у него всегда с собой его верный, как собака, тэтэшник. С Токарем Нине нечего бояться. И Нина это поняла, как только его увидела, почувствовала каким-то особым, женским чутьём. Вот и весь ответ.

 Окрылённый тем, что Нина слушает его, раскрыв рот, Токарь закончил своё объяснение менторским тоном:

         — Это, Нинок, целая философия. Так просто тебе её не понять.

         — Но это же бред, — негромко произнесла Нина.

         — Нет, это правда, — нахмурившись, и уже другим, серьёзным тоном возразил Токарь.

         — Расскажи мне, что сделал тот парень.

         — Он сделал то, за что убивают. Это насекомое помочилось в баночку для анализов, а затем — на глазах у всего плаца — выплеснуло всё до последней капли в лицо одному из тех, чьей шлюхой оно было. Я думаю, гад и меня бы угнал в гарем, ведь я был первым, кто его «распечатал», но к тому времени я уже освободился. Мне эту историю дружбан мой рассказал, Винстон, который завтра к нам присоединится ненадолго. Он как раз…

         — Винстон? — перебила его Нина, удивленно округлив глаза. — Англичанин, что ли?

         — Ага, — прыснул Токарь, — прям Сэр на всю голову. Слушай, ну чё ты вечно всё усложняешь? Винстона так зовут из-за его любимых сигарет. Угадаешь, каких?

         — А что, — с одобрением сказала Нина, — пожалуй, звучит неплохо. Винстон. Надо было тебе, милый, курить «Марко Поло».

         Токарь сложил руки на груди и, задумчиво причмокивая, пристально посмотрел на девушку.

         — Тебе не нравится мое имя? — спросил он. — «Винстон», значит, звучит тебе «неплохо», а «Токарь» что, выходит, «плохо», да?

         — Да нет же, я вовсе не это имела в виду. Просто пошутила, вот и всё.

         Какое-то время Токарь продолжал молча смотреть на Нину, а потом, улыбнувшись и сладко, с хрустом потянувшись, сказал:

         — Имён мало, а народу в тюрьме… К примеру, нужно тебе маляву отправить дружбану своему, скажем, Андрею, и что? Как его искать? Сколько Андреев сидит? А если ты даже не знаешь, в какой он камере? По имени-отчеству? Маляву менты перехватят, а там: «Андрей Владимирович, отправь мне “по мокрой” пару грамм планчика, мы с пацанами разогнаться хотим…» А снизу ещё можно приписку сделать: «Камера номер двадцать один, спрашивает Антон Аркадьевич, такого-то года рождения…». Вот так-то. А ты говоришь «глупость» и «бессмыслица».

         — Мда… — задумчиво и совершенно искренне протянула Нина, — я как-то… — она дёрнула головой и хмыкнула. — А ведь действительно. Мне это и в голову не приходило. — Она ещё раз хмыкнула, слегка удивлённая своей недогадливости, а потом сказала:

         — Ну хорошо. Извини, я тебя перебила. Так что там Винстон?

         — Ну так я и говорю. Он тогда этапом проезжал через тот лагерь и видел всё собственными глазами. И как животное мочу вылило в лицо бедолаги, и как потом его менты спасали, когда мужики принялись рвать его в клочья.

         Токарь расплылся пьяной улыбкой, видимо, вспомнив о том, как ему повезло оказаться на свободе раньше, чем у психа-самоубийцы крыша поехала, а Нина встала из-за стола и принялась ходить по комнате, о чём-то размышляя. Потом остановилась, резко повернула голову к Токарю, смешливо сверкнув газами, достала из сумочки телефон и принялась что-то в нём печатать.

         — Кому ты там пишешь? — лениво осведомился Токарь.

         — Секунду.

         Девушка быстро нажимала пальцами на экран телефона.

         — Скажи, каким интернет-ресурсам ты доверяешь?

         — Ты о чём?

         — Ну, например, «Википедия»? Я всегда пользуюсь ею. Очень удобная штука. Вводишь любое незнакомое слово или понятие и через секунду получаешь развёрнутый ответ, с картинками, ссылками и всем таким прочим. Я, если признаться, до сих пор не устаю удивляться и радоваться, когда вспоминаю, что ещё не так давно ничего такого и в помине не было. Нашим бабушкам и дедушкам, если их интересовал какой-нибудь вопрос, приходилось идти в библиотеку и перелопачивать огромное количество книг в поисках ответа, тратить на это целый день, и ещё не факт, что получится найти то, что им нужно. А сейчас любой тупой лентяй может прослыть эрудитом, если только этого захочет. Определённо, с современными возможностями, в частности с интернетом, мы легко можем быть более образованными, чем наши предки. По-моему, это очень здорово. Ну вот, например, вводим понятие «гомосексуализм», и вуаля! Получаем точное определение.

         Токарь посмотрел на Нину, и улыбка его сделалась ещё шире.

         — Я тебе и без всякой «Википедии» скажу, кто такие пидорасы.

         И пока он произносил это, до него дошло, к чему клонила Нина. Уголки губ, поднятые до ушей, теперь поползли вниз и остановились чуть ли не у самого подбородка, исказив лицо Токаря гримасой ненависти и злости.

         — Нет-нет, погоди, — весело отмахнулась Нина. Она оторвалась от телефона, взглянула на Токаря и, будто не заметив перемены в выражении его лица, продолжила как ни в чём не бывало. — Давай лучше прочитаем. Та-ак… впервые это слово было употреблено на немецком языке, бла-бла-бла…— пропустив ненужное, пролистала текст ниже, — ага, вот: термин «гомосексуалист» используют для обозначения людей, испытывающих половое влечение к лицам одного с ним пола, — Нина ещё раз крутанула текстовую ленту, — … предпочтение представителей своего пола в качестве сексуального партнёра.

         Отложив телефон, она уставилась на Токаря с таким лицом, будто спрашивала: «Ну, милый, что ты на это скажешь?»

         На мгновение на втором этаже в четвёртом номере придорожного мотеля, что стоит на двести пятидесятом километре трассы М 34, повисла тишина. Но уже в следующую секунду Токарь яростно завопил: «Ты чё буровишь?!» и вскочил с кресла, едва его не опрокинув. Вслед за ним резко поднялась со своего места и Нина, смело вскинула подбородок, и когда Токарь в один прыжок подлетел к ней, процедила сквозь зубы:

         — Не вздумай меня…

         Она не договорила.

         Точным, коротким ударом в лицо Токарь сбил её с ног. Нина упала на пол. Из рассечённых губ заструилась кровь, моментально окрасив ворот светлой футболки в алый цвет. Девушка повертела глазами из стороны в строну, пытаясь оклематься, после чего несколько раз встряхнула головой, оглядела одежду и спокойно заметила себе под нос:

         — Ну вот. Это были последние чистые вещи.

***

         Думаю, вы догадались, о ком рассказывал Токарь перед тем, как глупышка Нина решила в очередной раз поиграться с огнём? Да, это я, тот самый ничтожный смерд, который облил мочой своего повелителя.

       И теперь я собираюсь воткнуть в себя огромный гвоздь.

       А что ещё мне остаётся? Токарь всё правильно объяснил Нине: несерьёзные раны мне могут залатать и в местной санчасти. Я должен находиться на грани жизни и смерти — вот тогда меня увезут «на больничку» в срочном порядке. Мне кажется, здоровенный гвоздь в лёгком — это достаточно серьёзно.

       Почему я выбрал именно этот вариант? А какой ещё? Ну правда, какой? Перерезать себе вены? Вот что я вам на это скажу: фигня. Фигня полная. Прыщ на заднице — и тот в сто раз опаснее для жизни, чем порезанные вены. Люди здесь «вскрываются» по поводу и без, в знак протеста и с искренним желанием сдохнуть, шутки ради и от отчаяния. И ни один ещё не умер, насколько я помню.

       У меня вообще сложилось впечатление, что от этого невозможно умереть.

       Я знал одного парня. Выпускник МГУ, работал в какой-то там московской газете. Его посадили за торговлю спайсами. Назовем его Андреем (между нами — это его настоящее имя). Так вот, он три недели копил таблетки, которые ежедневно получал в медицинском кабинете следственного изолятора, а потом разом все их сожрал. Очнулся он через двое суток. Всё его тело с головы до ногбыло покрыто зелёнкой и лейкопластырями. Когда он спросил, что произошло, ему ответили, что он пытался себя убить. Андрей этого не помнил, но помнил его сокамерник Олег (чисто вымышленное имя, просто я в упор не помню, как его звали). Олег не видел, как Андрей обожрался таблеток, зато он прекрасно видел, что было дальше: бывший журналист разобрал одноразовый бритвенный станок, достал лезвие и стал кромсать себя им как попало: по ногам, рукам, шее, животу. На одном только запястье левой руки он сделал двенадцать порезов. Всю камеру залил кровью.

       И лёг спать.

       Нет, это мне не подходит.

       Таблетки? Ну, сделают мне промывание, и дело с концом. Да и нет у меня с собой никаких таблеток.

       Ещё можно «крестов» наглотаться. Берёшь пару небольших гвоздей, связываешь их ниткой крест-накрест и проглатываешь. Но, во-первых, эта мысль только сейчас пришла мне на ум, поэтому «креста» у меня с собой нет, и сделать мне его не из чего. А во-вторых, подобный план ничем не лучше моего; такой же безумный и опасный. Потом, опять же, пока рентген (на слово они ведь мне не поверят), а это — время. А у меня его нет. Мне надо валить отсюда.

       Что ещё? Петля? Не-а. Получится либо наглухо, либо откачают на месте. Да и какая, в сущности, разница — гвоздь в лёгкое, таблетки или петля на шею. Главное — результат. А результат должен быть такой: я практически убиваю себя, и местное начальство экстренно этапирует меня в больничный лагерь.

       Такие дела.

       Расстегиваем рубашку… Упираем гвоздь в тело… чуть ниже… так… прекрасно. Нужно нащупать зазор между рёбрами. Это не совсем легко. Чёрт его знает, в ребро бы не попасть.

       Я давлю пальцем. Не очень-то и сильно, но чувствую, как лёгкая боль растекается по всей левой стороне грудины. Что же я тогда должен почувствовать, когда воткну гвоздь? Ох, блин.

       Ладно.

       Теперь осталось только шарахнуть со всей дуриладонью по шляпке.

       Раз…

       Два…

       Вы ещё здесь? Уходите. Нечего вам на это смотреть.

       Три…

24

         Поднявшись с пола, Нина спокойно подошла к столу и, достав из пачки сигарету, сказала будничным голосом:

         — Подай зажигалку. Я свою где-то потеряла.

         Лицо её не выражало никаких эмоций. Нельзя было сказать, что она сейчас испытывала. Но это говорило Токарю, пожалуй, больше, чем если бы Нина расплакалась, устроила истерику или набросилась на него с кулаками.

         Токарь понимал, что в этот раз он явно перегнул палку. Вряд ли такое сойдёт ему с рук. Сходило, и не раз сходило. Только не теперь. Кто были те девки, которым прилетало от него? Шалавы. Дешёвки, привыкшие к такому обращению. Они, конечно, Нине не ровня, нечего и сравнивать.

         «Дурак! Идиот! Что ты наделал?!!» — проклинал себя Токарь, протянув ей Зиппо.

         От ненависти, от ослепляющей злобы, которые затмили его рассудок, когда Нина буквально назвала его педиком, не осталось и следа. А вместе с ними улетучилась и героиновая эйфория. Они сменились чувством глубочайшего раскаяния в тот самый миг, как только кулак его взлетел в воздух. Но было уже поздно. Всё, что успел сделать Токарь, так это немного смягчить удар, в самый последний момент отдёрнув руку. Если бы он ударил Нину в полную силу, она бы сейчас вряд ли стояла на ногах и курила. Правда, это ничего не меняло. Она его не простит. Но почему она так спокойна?! Хотя, конечно, — она слишком породиста, чтобы закатывать скандал и реветь. Вот сейчас она неторопливо докурит, соберёт свои вещи и, не глядя на Токаря, словно его вовсе нет в этой комнате, навсегда уйдёт.

         Нужно было что-то делать! Попытаться её остановить. Хотя бы попробовать, пока она ещё здесь.

         — Нина, Ниночка, ну прости меня, — задыхаясь, зашептал Токарь,— я дурак!

         Он подошел к ней, остановился в нерешительности за спиной.

         — Ну ты тоже хороша. Думать ведь надо, что говоришь.

         «Не то, не так!» — мысленно укорил себя Токарь и вновь затараторил невнятное:

         — Прости, я кретин! Безмозглый кретин!

         Нина продолжала стоять неподвижно, и хотя сигарета её уже лежала, докуренная и затушенная, в пепельнице, девушка не торопилась уходить. Это придало Токарю уверенности. Он осторожно прикоснулся к её плечам. Нина позволила это сделать. Тогда он поцеловал их. Девушка отозвалась лёгким трепетом, подалась спиной назад. От плеч Токарь перешёл к шее. Его поцелуи становились жарче, прикосновения рук — резче. Обхватив её талию одной рукой, он с силой развернул Нину лицом к себе и впился губами в её окровавленные губы.

         Нет, она никуда не уйдет. Она его, только его!

         — Ты моя!

         Токарь пылко хватал её упругую грудь, бёдра, плечи, вцеплялся в волосы; руки его метались по прекрасному Нининому телу, и нигде он не мог задержать их даже на секунду. Он хотел трогать её везде одновременно.

         — Приглуши свет, — с придыханием сказала Нина, — не хочу, чтобы ты смотрел на меня такую, — она провела тыльной стороной ладони по разбитым губам.

         — Прости меня.

         Токарь щёлкнул выключателем, и номер погрузился в сумрак. Слабый свет, пробивавшийся через зазоры в двери ванной комнаты, тускло выхватывал из темноты силуэт Нины.

          Обвив шею Токаря, девушка вспрыгнула на него. Комната стала им тесна. Словно ураган, их переплетённые тела сносили всё на своём пути. Кружки, тарелки и бутылки летели на пол и, разбиваясь, жалобно звенели. Не в силах больше ждать того, чего он ждал с первого дня их знакомства, Токарь бросил Нину на кровать и принялся развязывать штаны. Он хотел навалиться сверху, но Нина его остановила. Уперев подушечку стопы в его грудь, девушка лукаво покачала головой, и когда Токарь недоуменно покосился, серебристо рассмеялась. Впрочем, она тут же прекратила, и произнесла чувственным, требовательным голосом:

         — Нет. Я хочу, чтобы ты трахнул меня так, как делал это там. Я кончаю от анала, милый.

         У Токаря задавило в висках. Возбуждение смешалось в нём с презрением, любовью и ненавистью к ней. И этот дикий, безумный коктейль отравлял и в то же время оживлял его душу. Вскочив с кровати, он за волосы поднял Нину на ноги и сдавил ей челюсть своею огромной пятернёй. Нина сладко взвизгнула.

         — Ударь меня, если хочешь, — прошептала она с придыханием.

         — Ты чёртова извращенная сука.

         — Да. Но я твоя и только твоя чёртова извращенная сука.

         Её глаза мерцали похотливым огоньком. Она медленно провела рукой по волосам Токаря, а потом, ухватив их, дёрнула его голову назад.

         — Но тебе это нравится, не отрицай.

         — Не смей меня так хватать!

         Токарь швырнул Нину животом на стол, приспустил её шорты, свободной рукой вытащил, как шпагу, налившийся член из штанов.

         — Я сама, — Нина пропустила руку между своих ног, обхватила член Токаря и помогла ему войти в себя.

         — Так?! Тебе хочется так, да?! — говорил Токарь, осатанело двигая бёдрами. — Любишь, когда тебя в очко долбят?! На! На! НА!

         — Да! Да! О боже!

         Токарь вдавил голову Нины в стол и вогнал член в анус девушки так глубоко, как только мог.

         — Ах! — закричала она, и уже было не разобрать, был ли это крик боли или иступлённого наслаждения.

         — Ори! Громче ори, сука!

         Не помня себя, Токарь начал хлестать наотмашь по круглым ягодицам Нины.

         — А так?! Так тебе нравится?!

         — Ещё! Сильнее!

         Хлеща ладонями что есть мочи, одуревший Токарь прижигал нежный участок тела девушки до тех пор, пока на нём не начали образовываться кровавые следы, но и после этого он не остановился.

         — А! — вскрикивала Нина на каждый удар. Она плакала, но не просила остановиться. Её ягодицы покрылись кровяными подтёками.

         — М-м-м-м, — в беспамятстве стонала она, закусив кулак.

         С каждым яростным проникновением Токарь врезал бёдра девушки в край кухонного стола, на котором она лежала распластанная, как половая тряпка, перепачканная остатками ужина, уперевшись лбом в лакированное дерево.

         — Так?! Так?! — вопил озверевший Токарь.

— Сильнее… — слабым голосом сказала Нина.

         Токарь кончил в неё. Это был самый сильный оргазм, который он когда-либо испытывал. Его лихорадило. Бешено колотилось сердце. В ушах стоял оглушающий звон. Он с трудом держался на ногах и, чтобы не рухнуть на пол, опёрся руками об стол. Перевёл дыхание.

         Нина открыла глаза.

         — Тебе было хорошо? — еле слышно прошептала она обессиленным голосом и сама ответила. — Да, тебе было, — облизнула пересохшие губы и усмехнулась, — хотя я и не уличная девка, а твоя Нина.

         Токарь молчал, бессмысленно таращась на её спину и чуть ниже спины, туда, где сквозь кровь багрянцем вырисовывались контуры его ладоней. Ему захотелось поцеловать Нину, но вместо этого злобно сплюнул в её сторону, попав девушке на волосы.

         — Собака, — сказал он, натянул штаны и, покачиваясь, вышел из номера, шарахнув за собой дверью.

***

         Оказывается, не так уж это и больно. Зато выглядит весьма убедительно. Если сейчас я не сдохну, то спасу себе жизнь. Вот такой вот дурацкий парадокс.

       Особенно эффектно получается, когда я сплёвываю кровь. Очень по-киношному смотрится. Глядите: Тьфу.

       Мерзость! И вы только полюбуйтесь на эту лужицу! Снова абрис кита, чтоб его! Забавно даже. Может, кто-нибудь из вас в курсе, что это значит?

       Наверное, ни хрена это не значит.

       Интересно, я умираю или нет? Я ведь никогда до этого не умирал. Кто его знает, как оно там на самом деле происходит. Вот сижу я сейчас здесь, весь такой живой, с гвоздём в теле, чувствую себя относительно хорошо, не вижу никаких тоннелей с ярким светом в конце, а потом: раз — и помер.

       Блин, надо было читать медицинскую литературувместо бесполезных буниных и иже с ними.

       В одном из бараков парень жил один. Разумеется, раб, как и я. Сидел он всего ничего: правил игры ещё не выучил.

       Ему говорят: «ты петух», он отвечает: «дальше что?» Ему говорят: «ты обиженный», он в ответ: «ты повторяешься, говори, чего тебе надо». Его спрашивают: «сосать будешь?» «Пошёл на хрен», — бросает тот гневно и получает ногой в голову. Всего один раз. Вообще-то эти сволочи за подобные слова забивают до полусмерти, а иногда (вернее — частенько) и до смерти, но в тот раз, видимо, не очень-то хотелось ублюдкам отмороженным заморачиваться.

       К чему я это всё.

       Через пару минут мой приятель уже пил чай как ни в чём не бывало. А вечером умер. Впал в кому и умер.

       Эх, да чего там! В конце концов, ведь вы держите в руках не детективный роман. Незачем закручивать интригу. Скажу прямо: я тоже умру. Сегодня. Через пару часов. И знаете, я буду этого хотеть.

       А теперь немного о хорошем… кхе-кхе… тьфу…

       На нашей планете стало на одну тварь меньше. Не в прямом смысле конечно. Но можете мне поверить, для него все кончено. Я говорю о том тупом садисте, в рожу которого я сегодня плеснул мочой. Вы бы видели его глаза, когда он всё понял. Когда он увидел в моей руке пластмассовую баночку для анализов, которую я спёр из санчасти… Клянусь, клянусь вам, друзья, он отдал бы всё на свете за то, чтобы в баночке оказалась серная кислота вместо мочи! Сдирая кожу с лица, он был бы счастлив.

       Ну уж нет, приятель. То была моча. Самая настоящая. Свежая. С резким характерным запахом и солоноватая на вкус. И это видели по меньшей мере человек сто. Отвертеться а-ля «не попал» или «это был яблочный сок» не получится.

       Зря смеётесь. Чем выше у человека статус в тюремной иерархии, тем более нелепые встречаются порой отмазки.

       В прошлом году к нам привезли молодого раба. Спартак — по силе духа. Клинический идиот — в своей наивности. «Какое вы имеете право, — кричал он, — заставлять нас ходить в полуприседе, мыть полы, бить и оскорблять нас, унижать и… насиловать!» Тут он, как правило, получал пиздюлей по полной программе, ибо такого поклёпа никто терпеть не станет. «Кто это тут кого насилует?!», «Кого ты в нас увидел, а?!», «Хуй давно снят с вооружения. Подставлять жопу — добровольный выбор каждого петуха!» «Двойные стандарты! — кричал Спартак. — Мы все равны в этом месте!» Здесь его опять обрабатывали чем придётся (ногами, в основном), потому что, ну в самом деле, это уже ни в какие ворота! Недочеловек сравнивает себя с порядочными арестантами. Раб с патрициями. Его сложно было сломить. Последствий он не боялся. Его били не только чужие, но и свои. Рабы не любят строптивых рабов: своим поведением такие, как он, угрожают шаткому благополучию остальных. Спартак давал отпор, его били ещё сильнее.

       Однажды трое блатных в очередной раз объясняли ему, что он не прав, подкрепляя свои аргументы ударами ногами. Зажатый в угол раб — к тому моменту не столь сильный духом, каким был полгода назад — от отчаяния и ненависти применил единственно доступное ему оружие против тех садистов: свою слюну. Она «ядовита», наша слюна. Попадая на кожу порядочного арестанта, она отнимает у него жизнь. Ту, относительно нормальную жизнь, которой может жить в тюрьме человек, оставаясь равным всем остальным заключённым. Она опасней ножа, вируса Эбола, альфа-излучения, цианида. Страшнее самой смерти. Эта слюна обращает человека в раба.

       Помимо горе-Пугачёва и тех, в кого он плевался, всё происходящее видел ещё один человек, обыкновенныйработяга. Он ещё даже не успел переварить масштабы случившегося, как ему уже объяснили, что ничего не произошло. Раб промахнулся. Или даже вовсе не плевался, а только хотел, но тут же схватил по зубам. А если мужичок вздумает растрепать хоть кому-нибудь о том, что произошло тут в действительности, его попросту объявят интриганом (такое вот слово), а, как известно, «интриган — хуже пидораса». «Куда уж хуже», — подумал работяга и согласился с ребятами.

       Посовещавшись, местный блатпарламент в порядке исключения снял мораторий на изнасилование, и дерзкий непокорный раб стал… шлюхой. С красивым именем Диана.

       Он никогда не откликается на своё новое имя. Вот и всё, на что хватает теперь его непокорности.

       Все в лагере знают эту историю. Все в курсе, как оно было на самом деле, но помалкивают в тряпочку. Где доказательства? Слова Дианы против слов блатных и одного работяги, который на кресте поклянется, если понадобится, что шлюха лжёт.

       Поэтому, если уж ты собираешься изничтожить, «забобрить», превратить в жалкого раба какую-нибудь сволочь — делай это при большом скоплении свидетелей. Как я.

       Я не дал ублюдку возможности выкрутиться. Парасотен глаз видела, как я сделал из человека животное. Пара сотен глаз узрела настоящую магию: волшебное зелье в одно мгновение превратило бога в червя.

       Коварное предательство любимой шлюхи.

       Шлюха…

       Мне начинает нравиться это слово.

       Чёрта с два я бы признался вам в этом, но я ведь умираю, не забыли? Скоро я исчезну из этого сраного мира. Поэтому мне уже всё равно. Плевать. А кроме того, вы же читаете эту книгу, а значит, в любом случае всё узнаете. Токарь и Нина будут говорить обо мне ещё не раз.

       Ну и пусть.

       Я — шлюха.

       Но я стал ею не сразу. Сначала меня сделали рабом.

25

         Бар на первом этаже придорожного мотеля работал круглосуточно. Трасса никогда не спит. Не спит и бар, готовый встречать заезжих посетителей даже глубокой ночью. Ведь, как правило, только ночью дальнобойщики и просто путешествующие на машинах могут позволить себе, заглушив мотор, пропустить по стаканчику пива или чего-нибудь покрепче.

         Когда Токарь допил вторую бутылку водки, время приблизилось к пяти часам утра. Кроме него, бармена и официантки, клюющей носом перед телевизором, в зале не было никого. Бармен — молодой мужчина, внешне очень сильно похожий на того, кто заселял Токаря и Нину прошлым днём. Вероятно, сын. Позёвывая и обречённо поглядывая на часы, он выслушивал пьяную исповедь перебравшего постояльца четвёртого номера, деликатно кивая в нужных местах. Правда, когда бармен понял, что Токарь не обращает никакого внимания на то, слушают его или нет, он совершенно открыто стал раскладывать пасьянс на экране своего смартфона, периодически, с равными промежутками, говоря «угу», даже не задумываясь, к месту оно или нет.

         Токарю нужно было выговориться. Хоть в стенку.

         — Вот такие вот, кентишка, дела, — заплетающимся языком говорил он. — У меня от нее башка взрывается, понимаешь. Я не знаю… Иногда я смотрю на неё, и она мне кажется такой беззащитной, такой… такой…

         Токарь защёлкал пальцами, силясь подобрать подходящее слово. Пальцы его не слушались, и вместо щелчков получалось только шуршание от трущихся друг об друга пальцев.

         — Чистой? — наобум подсказал бармен, который, как ни старался не слушать, всё равно улавливал какие-то обрывки из болтовни Токаря.

         — Во-во! Чистой! Точно! Тогда мне хочется защитить её от всего на свете, от всего этого говённого мира. Я никогда ни к одной тёлке такого в жизни не испытывал, а ведь я знаю её всего пару дней, прикинь. А иногда она ведёт себя так, что мне просто охота её убить. Взять свою сумку, достать из неё пушку и засунуть дуло прямо ей в рот.

         У токаря развязался язык. Где-то, в глубине пьяного сознания, он понимал, что сболтнул лишнего, упомянув об оружии, которое, как теперь знает бармен и официантка, у него есть. Но ему было плевать. И, вероятно, работникам гостиницы тоже, потому что никто из них даже бровью на это не повёл.

         — Как она меня заводит, уф-ф! У меня, когда я с ней рядом, яйца звенят не переставая. Если б ты её увидел, ты бы меня понял. Слышь меня, нет?

         — Угу.

         — Хули «угу»?

         — Слушай, друг, — не выдержал бармен, — ты извини, но мне работать надо.

         — Да? — театрально удивился Токарь и повертел головой, оглядываясь вокруг. — Ты ведь бармен, верно? Твоя работа — обслуживать посетителей. А здесь, кроме меня, никого больше нету. Значит, я — вся твоя работа. Так что не гони.

         — У меня всегда много работы.

         — Да ты в телефон рылом уткнулся! Чё ты мне лепишь?

         — Хамить не надо, пожалуйста, — разозлился бармен, но Токарь уже о нём забыл. Прищурив один глаз, он старательно целился горлышком бутылки в стопку и бормотал недовольно:

— Сидят в своих телефонах, как будто они их жизни обучат. Забери у вас интернет, вы и помрёте. Ни костра развести не умеете, ни еды добыть. Один ютюб только на уме, — расплескав часть водки, он всё же наполнил стопку, поднял её перед глазами и глубокомысленно изрёк:

         — Лучше б книги читали. Знания-то — они ведь в книгах.

         И уже совсем горьким голосом что-то понятное одному ему:

         — Куда мы катимся? Поколение петухов.

         Хлопнул стопку, встряхнулся, посмотрел на официантку.

         Надо сказать, что женщина эта была, что называется, жизнью потрёпанная. Немного за сорок. Дешёвый макияж. Обвислая грудь, обтянутая застиранной водолазкой. Круги под глазами от ночного графика работы. Вероятно, когда-то она была привлекательна, может быть, даже одной из первых красавиц в своём маленьком селе, где она родилась и провела всю жизнь, но теперь от былой внешности не осталось и следа.

         Она весь вечер поглядывала на Токаря. Ей нравились такие, как он. Настоящие мужики. Он напоминал ей первого мужа. Даже внешне были похожи. Она выскочила за него в восемнадцать. Когда он напивался, то частенько её поколачивал, но разве это так уж и страшно? Подумаешь. Всем известно: бьёт — значит любит. Зато как он потом извинялся, прощения просил! Да и бил-то чаще из ревности. А это уже совсем другое дело. Сама, дура, виновата. Повод, значит, давала.

         Женщина перехватила взгляд Токаря на неё и улыбнулась в ответ.

         Тогда Токарь переключил своё внимание на официантку и принялся уже ей рассказывать о своей злосчастной любви.

— А знаешь, как мы познакомились? Прям как в твоих говённых сериалах.

         Официантку это нисколько не оскорбило. По крайней мере, виду она не подала. Токарь был ей симпатичен, по опыту она знала, как нужно вести себя с такими мужчинами, чтобы сегодняшняя ночь завершилась чем-то приятным. А может быть, и не только ночь. Впрочем, она понимала, что рассчитывать на что-то большее, чем простой перепихон, не стоило. Ведь этот мужчина был тут с какой-то кралей. И, судя по его словам, был в неё по уши влюблён.

         — Перед ней валялась эта её сломанная туфля, — рассказывал Токарь, — и она смотрела на неё так… растерянно… я заметил её, и — веришь, нет? — дыхание перехватило. Я точно помню, чтó тогда подумал. Я подумал: «Если сейчас пройду мимо, не попытаюсь с ней познакомиться, всё — пиши пропало». Да, так я подумал. А ещё я подумал, что всё, о чём я там подумал, это ни хрена не меняло. Ибо, — он удивлённо крякнул, не ожидая от себя подобного слова, — …ибо... — негромко повторил он ещё раз, пробуя это новое для него слово на вкус, и, немного сконфузившись, заключил: — Я зассал. Я понял, что никогда в жизни не рискну подойти к ней. Я — сорокалетний мужик! Каких только баб я не трахал за свою жизнь. Мне всегда было плевать на них всех. А тут стою и обламываюсь как какой-то, блять, прыщавый школьник. Чё, это нормально?

         Официантку немного задело то, что Токарь говорил «их» вместо «вас», будто совсем не считал её за женщину, но потом подумала, что это даже хорошо. Возможно, тем самым он хотел отделить её от тех куриц безмозглых, которые у него были раньше. Она хотела что-то сказать, может быть, предложить ему выпить вместе (её смена как раз подходила к концу), но Токарь продолжил пьяную речь, не дав вставить женщине ни слова.

         — Нормально это, я спрашиваю? — повторил он, и, устало вздохнув, сам же ответил. — Нормально. Нормально. Потому что, ну, по совести, с какого, сука, перепугу ей обратить на меня внимание? У меня, блять, вместо зубов советская кофеварка, — Токарь демонстративно оскалился, показывая свои коронки, — и собор во всю спину. Но всё же она замечает меня и улыбается так… как будто она всю жизнь только меня и ждала.

         Токарь встал из-за стола, взял стопку и бутылку водки, присел к женщине. Продолжая рассказывать, он наполнил стопку и пододвинул к официантке. Та охотно приняла и умоляюще посмотрела на бармена, не против ли он. Парень флегматично пожал плечами.

         — Потом мы гуляли весь день; она повредила ногу, когда чёртов каблук сломался, и я носил её на руках. А вечером, проводив её до дома, я уже точно знал, что, хорошо это или нет, но теперь будет всё по-другому, по-новому. Как раньше, больше не будет никогда.

         Официантка урвала паузу в рассказе Токаря и незамедлительно ею воспользовалась.

         — За знакомство.

         Чокнувшись, Токарь допил прямо из бутылки остатки водки. Громко выдохнул и осоловело уставился на женщину.

         — Тебя как звать?

         — Рита, — проворковала официантка. — Но ты можешь звать меня Марго.

         Токарь не удосужился представиться в ответ.

         — Так вот, Марго. На следующий день мы снова встретились, и снова эта улыбка, этот взгляд… Отвечаю, мужик, — он обернулся к бармену, — так смотрят только по уши влюблённые женщины. Поверь мне, братан, если бы тебе повезло оказаться на моём месте, ты бы рехнулся от счастья. Короче, меня накрыло. Накрыло, как в жизни ещё не накрывало. Всё, Токарь, — подумал я, — допрыгался. Теперь эта девочка либо будет с тобой, либо тебе пиздец. Я не знаю, как это объяснить. Я просто понял, что без неё вся моя оставшаяся жизнь будет похожа на тюремную баланду — такая же уродливая и безвкусная. Не то чтобы я так прям и подумал. Скорее, просто почувствовал. И я подошёл к ней. Нужно было быть осторожным, следить за своей метлой, чтобы не спугнуть её. Но я почему-то знал, что мне нечего бояться, что это судьба. Я предложил ей поехать на юг к морю, и знаете, что она сделала? Она взяла мою руку, поднесла к своим губам и поцеловала. «Поехали, сказала она, милый». Она все время называет меня так. Каждый раз, когда я слышу это «милый», у меня учащается пульс и я начинаю потеть, как шлюха в церкви.

         Встав с места, Токарь начал расхаживать кривым шагом по помещению, жестикулируя пустой бутылкой в одной руке и пачкой сигарет в другой.

         — «Я люблю английский рок, милый». «Милый, приготовить тебе кофе?» «Трахни меня в задницу, милый».

         Пустая бутылка из-под водки со свистом рассекла воздух и угодила в вазу с геранью. Раздался противный грохот разлетевшегося вдребезги стекла. От неожиданности официантка взвизгнула. Бармен вскочил на ноги.

         — Спокойно, Рембо, — сказал Токарь, вскинув руку с зажатой в ней пятитысячной купюрой над головой, — братва гуляет — бутылки бьются. Относись с пониманием.

         Подмигнув женщине, он подошёл к насупившемуся бармену и прибил ладонью деньги к столешнице.

         — Дай-ка ещё бутылку.

         — Шёл бы ты лучше отсыпаться, дружище.

         — Я сейчас её сам возьму.

         Нельзя сказать, что бармен испугался и поэтому уступил наглому и дерзкому постояльцу. Парень он был не из трусливых. Роста высокого. Плечистый. Да и работёнка такая, что порой приходилось ввязываться в драки: кто отказывался платить по счёту, кто, перебрав лишнего, сам начинал искать повод для мордобоя. Всякое бывало. Но всё же было что-то такое в лице Токаря, что заставило его не спорить в этот раз. Хочет нажраться — да и чёрт с ним. И потом, на деньги он явно не скупился, поэтому пускай хоть всё тут разнесёт в пух и прах, главное, чтобы после этого покрыл с лихвой убытки. Любой каприз, как говорится.

         Забрав бутылку, Токарь тут же, не отходя от барной стойки, сделал большой глоток.

         — Безумная тварь, — растирая тяжёлые веки, проговорил Токарь. — Знаете, кого долбят в задницу? Блядей! Их долбят в задницу, а потом, прикола ради, бьют со всей дури по хребту и смотрят, обгадятся они или нет.

         — Зачем? — удивилась женщина.

         — Что за идиотизм, — не поверил бармен своим ушам.

         — А чё такого-то? Потому что это весело! Чего ещё с такой делать? Под венец вести, что ли?

         Токарь загоготал. Но, просмеявшись, его лицо сделалось серьёзным и задумчивым. Он молча опустился на стул. Угрюмо уткнулся глазами в центр стола. Было видно, что в эту минуту его одолевали какие-то тяжкие раздумья. И когда бармен уже обрадовался наступившей тишине, а официантка, наоборот, расстроилась, решив, что Токарь выдохся и теперь ей точно уже ничего не перепадёт, он внезапно заговорил тоном человека, принявшего очень важное решение.

         — Да пошло оно всё к херам! Нина может делать всё, что ей захочется, ясно тебе?! — он яростно сверкнул глазами на бармена, будто тот с ним спорил или собирался это сделать. — Я поеду с ней на юг, на север, хоть в жопу глобуса, и мне плевать на вас всех!

         Он хотел сделать ещё глоток, но непослушные руки выронили бутылку на пол. Выругавшись, Токарь потянулся за ней. Потерял равновесие, рухнул на пол.

         — Плевать, плевать, — повторял он, лежа на полу, даже не пытаясь подняться.

         К нему подошла официантка.

         — Вставай, глупенький, чего разлёгся, — помогая Токарю подняться, сказала она.

         — Рита, Ритунь, — стеклянными глазами Токарь уставился на обвислую грудь женщины, — ты хорошая баба, понимающая в жизни…

         — У меня смена закончилась. Проводишь меня до дому?

         — А как же! Вечер только начинается!

         Вцепившись руками ей ниже спины, Токарь подтянул женщину к себе и начал целовать.

         — Ну перестань, не здесь, — несерьёзно сопротивлялась она, подставляя под его поцелуи поочередно то губы, то щёки. — Какой ты, а!

         — Хочешь, махнём на юга? Хочешь?

         Женщина звонко рассмеялась. Придерживая шатающегося из стороны в сторону Токаря, она обратилась к бармену:

         — Олежа, запиши на меня бутылочку красного «бетанели»!

         Село, в котором жила официантка, находилось в получасе ходьбы от гостиницы. Но можно было дойти и быстрее, через пролесок, выходящий к небольшому кладбищу, а от него уже рукой подать до самого села. Обычно женщина старалась не ходить этой дорогой, как-то страшновато, но сегодня — особый случай. Сегодня ей не терпелось оказаться дома как можно скорее.

         Прохлада раннего утра отрезвляла Токаря. И если сначала, когда он только вышел из бара с Ритой в обнимку, он был полон желания и решимости завалить её в койку, то теперь, шагая неизвестно куда, через лес, в какую-то деревню, в гости к этой Марго, он проклинал всё на свете. Шесть утра! Похмелье и усталость навалились на него разом. Во рту пересохло. Хотелось спать. В одной футболке было зябко. Болела голова. Одним словом, наступило то состояние, когда измотанный гулянкой организм больше не в силах был веселиться, и все мысли были только о кровати и мягкой подушке.

         Марго что-то щебетала, рассказывала о своей работе, о том, какие порой попадаются жлобы-посетители — ни копейки на чай — но Токарь её не слушал. Он остановился посреди опушки, закурил и, сделав пару затяжек, с отвращением выбросил сигарету.

         — Ты что остановился?

         — Ничего.

         Он собрался идти назад, в свой номер, где была его Нина.

         — Я пошёл.

         — Как? — растерялась женщина. — Мы почти дошли.

         Ей не хотелось, чтобы он ушёл. Она так истосковалась по мужчине! Более или менее симпатичные мужики давно не обращали на нее внимания, а всех прочих, кто совсем уж рожей не вышел, Рита сама отшивала, по старой памяти.

         — Раздевайся, — вдруг сказал Токарь.

         Женщина зарделась.

         — Прям тут? Котёнок, я тоже тебя очень хочу, но потерпи пару минут, за тем поворотом…

         — Сними свою чёртову водолазку.

         — Да холодно ведь, — сказала она, стягивая водолазку через голову. — Ну, иди ко мне.

         Рита потянулась к нему для поцелуя, но Токарь отвёл от неё голову.

         — Снимай джинсы. Я хочу увидеть твою задницу.

         — М, хочешь увидеть мою задницу?

         Она провела руками по бёдрам. Расстегнула ремень. Через босоножки стащила джинсы.

         — Ну как? Теперь ты.

         Женщина стояла перед ним в одних трусиках и босоножках. Бледная кожа. На дряблых боках растяжки. Вислая грудь, с торчащими колом от возбуждения и холода, сосками.

         Токарь брезгливо поморщился.

         Нужно отметить, что фигура этой женщины была вовсе не безобразна: её ноги достаточно стройны, чтобы их можно было без стеснения облачать в узкие джинсы. Грудь, хоть и утратила прежнюю форму, но всё ещё смотрелась неплохо. Округлые ягодицы. Широкие бёдра. Она походила на постаревшую порноактрису, сохранившую налёт былой сексуальности. Ещё совсем недавно Токарь бы поимел её с огромным наслаждением. В этом лесу или ещё раньше, в туалете гостиничного бара, уперев головой в сливной бачок унитаза. Теперь же у него была Нина. Он невольно сравнивал официантку с ней. И от этого сравнения Рита превратилась в его глазах в отвратительного уродца, в бледное подобие женской красоты. Он понял, что его не просто не заводит вид её обнажённого тела. Его воротило.

         — Одевайся и проваливай, — сказал Токарь холодно.

         Он ушёл прежде, чем официантка начала плакать.

26

         Вернувшись в номер, Токарь аккуратно прикрыл за собой дверь. Нина спала на животе, скинув одеяло на пол. Комнату заливал свет утреннего солнца. Её выстиранная одежда висела на раскладной сушилке, вмонтированной в шкаф. Как только Токарь щёлкнул замком, девушка приоткрыла глаза, подтянула на себя одеяло до спины и снова погрузилась в сон. Токарь успел увидеть её обнажённые ягодицы, истерзанные до крови, до бордово-красных гематом. Он скривился, как от зубной боли.

         «Бедная моя девочка».

         Подошёл, стараясь не шуметь, к кровати. Присел на самый краешек. Поглаживая волосы Нины, долго смотрел, как она спала, потом лёг рядом, обнял и забылся похмельным болезненным сном.

***

         Я стал рабом через неделю после того, как попал сюда. И все семь дней я упорно шёл к этому сам, не подозревая о надвигающейся трагедии.

       Не вникая в примитивную философию местных законов, я спорил с каждым встречным-поперечным, указывая, по тупости своей, на убогость их убеждений. Тогда — в самом начале — я ещё имел право повышать голос. И я повышал. В ту пору моим самым частым восклицанием было «ну что за бред!» Ужасающие по своей абсурдности открытия ожидали меня на каждом шагу. В каждой фразе моих сокамерников. Среди прочего, например, я узнал, что глагол «трахать» — это одно, а «трахаться» — это совершенно другое. «Мужики трахают, — снисходительно объяснили мне, — а бабы трахаются». «А мужчины не трахаются, что ли?» — чесал я затылок. «Трахаются», — кивали мне и добавляли: «Если они пидорасы». «Что за бред», — выдыхал я в сотый раз и зарывался с головой под одеяло, чтобы тихо пропеть реквием по очередному семантическому выкидышу.

       Камера — это всего одна комната около восемнадцати метров. Бывают и больше или, наоборот, совсем крохотные. Но все их объединяет одно: открытая «долина». Поэтично звучит, не находите? «Долиной» называют туалет. А открытая она, потому что находится тут же, в камере, в углу, рядом с выходом, и отгорожена «долина» всего одной бетонной перегородкой метровой высоты, так называемой «скалой». Никаких дверей такой туалет не имеет, и поэтому зэки вешают большое банное полотенце или простынь между скалой и несущей стеной камеры, чтобы хоть как-то отделить «долину» от жилой площади. Ну, не в этом дело. Вся соль тут вот в чём.

       Идя в туалет по-большому, вы обязаны предупредить об этом всех остальных. «Не ешьте!» — должны вы громко выкрикнуть. Если вы этого не сделаете, вам набьют морду, потому что по вашей милости кто-нибудь запросто мог «забобриться», то есть слопать скудную, и без того отвратительную, тюремную еду в то время, как вы опорожнялись. Допустим, это справедливо — получить по зубам, если перед походом на долину забыть сказать «не ешьте». Ну в самом деле, кому было бы приятно обедать, когда в метре от него, отгородившись всего лишь полотенцем, кто-то справляет большую нужду? Но даже если вам на это наплевать, если вы не из брезгливых, вы всё равно должны немедленно прекратить жевать, услышав команду «не кушайте». В противном случае вас заставят сожрать кусок мыла — пройти своего рода ритуал очищения. И вот этого я не учёл. Я просто не знал. Меня никто не предупредил. Потому что я был всем противен. Мои новые «друзья» только и ждали, когда я оступлюсь, чтобы можно было вдоволь поржать надо мной. А сам я не догадался, в силу своего фантастического скудоумия. И брезгливым я, как назло, не был. Поэтому, когда я впервые услышал заботливое «не ешьте», я мысленно поблагодарил идущего на «долину» за его манеры и продолжил давиться мерзким завтраком.

       Что было дальше, я думаю, вы и так уже поняли.

       Под гомерический гогот я проглотил кусок мыларазмером с крупную вишню. В промежутках между рвотными спазмами я повторял одно и то же, как попугай:

       «Что за бред».

27

         Телефон трезвонил нагло и настойчиво. Видимо, на том конце провода догадывались, что абонент ещё спит, и хотели это исправить.

         Токарь разлепил глаза и нащупал в кармане брюк мобильный.

         — Алло, — просифонил он в трубку.

         Звонил Винстон.

         — Бухал? — спросил он вместо приветствия.

         — Да. Ты приехал?

         — Еду. Скоро буду. Так что давай, поднимай свою жопу и жди меня.

         — Хаашо, — зевая, сказал Токарь, положил телефон и взглянул на часы.

         Без четверти двенадцать.

         Нины в кровати уже не было. Решив, что она в душе, Токарь громко позвал ее. Никакого ответа. Он прислушался. Из ванны не доносилось ни звука. Девушки не было в номере. «Ушла!» — подумал Токарь, вскакивая с кровати. После вчерашнего раскалывалась голова. Тряслись руки. Он схватил телефон. Позвонил.

         Нина ответила не сразу. Лишь на пятый гудок. Но когда Токарь услышал её голос, у него отлегло от сердца. Первое, что сказала девушка, было:

         — Доброе утро, милый.

         — Нинок, ты где?

         — Не волнуйся, я рядом и никуда не уехала. Ведь у тебя поэтому такой встревоженный голос?

         Девушка верно догадалась. Токарь боялся, что после того, что он вчера с ней сделал, она оставила его навсегда. И когда он набирал её номер, он был уверен, что это бесполезно, что она не ответит на звонок, а если и ответит, то только для того, чтобы послать его куда подальше. Однако Нина ответила. И не только ответила, но сразу же поспешила его успокоить, мгновенно уловив в голосе Токаря беспокойство.

         Он облегчённо откинулся на подушку и закурил. Правда, его немного раздражило, что Нина видела его насквозь. И то дурацкое, глупое положение, в которое он сам себя только что поставил. Как ребёнок, который, проснувшись, не увидел маму и начал рыдать, пока та не прибежала и не успокоила его. Но всё это мелочи. Даже в чём-то приятные, потому что, наверное, из таких мелочей и строятся настоящие отношения.

         — Нин, ты это… вчера…

         — Не надо, всё нормально. Я ведь была не против.

         — А всё-таки, ты где?

         — Внизу, на улице. Вышла подышать свежим воздухом. Погода чудесная. Не хочешь погулять немного?

         — Не знаю. Не уверен. У меня башка по швам трещит.

         — Ну тогда я принесу тебе кофе. Тут, на удивление, варят неплохой кофе. Чашечка быстро приведет тебя в чувство. А ещё лучше — я куплю тебе «доширак». Не знаю, что они туда добавляют, но эта лапша — лучшее средство от похмелья!

         — Лучше пива бутылочку. Ледяного.

         — Хорошо. Целую.

         — И я тебя.

         Сразу после разговора телефон Токаря пискнул, уведомляя о новом сообщении. Ему пришла фотография. Нина отправила селфи: свёрнутые трубочкой губки, голова наклонена слегка набок. Она посылала ему воздушный поцелуй.

         Токарь открыл фронтальную камеру. На экране появилась мятая физиономия с припухшими веками, красными, воспалёнными глазами, недельной щетиной с проседью. Пересохшие губы. Он попытался широко улыбнуться. Стало только хуже: картина дополнилась металлическими зубами. Такое «селфи» разве что к личному делу можно приложить, а не Нине отправлять.

         Он закрыл фотокамеру, бросил телефон на кровать и, кряхтя, начал стягивать с себя одежду, в которой и заснул сегодня утром.

         Ледяной душ немного оживил его. Подставив лицо под струи воды, Токарь напевал припев группы «Бутырка».

         — Моя подружка с центра, а я — с окраины. Ведёт себя примерно, а я неправильный…

         А потом из лейки на него обрушился кипяток. Токаря ошпарило до самых костей.

         По крайней мере, именно такая мысль пришла бы в голову любому, кто бы находился в тот момент рядом и видел, как Токарь, с дикими глазами, вылетел из душевой.

         Проклиная всё на свете, он схватил телефон, открыл фотографию Нины, которую она только что отправила ему, и похолодел.

         В нашей памяти сохраняется всё, что мы когда-либо в неё заносили, даже если делали это неосознанно. На огромных складах сознания пылятся миллионы нужной и ненужной информации, которую мы получаем каждую секунду нашей жизни. Эти склады настолько огромны, а информации поступает такое неимоверное количество, что мы попросту даже не знаем, что именно там хранится. Иногда, блуждая по этому бесконечному хранилищу, мы спотыкаемся обо что-то важное, волнующее. Например, находим среди хлама забытую улыбку давно умершей матери или стихотворение, написанное нами в третьем классе и посвящённое девочке за соседней партой. А порой набредаем на совершенно бесполезное. Пароль от домофона в квартире, в которой давно не живём; имя на бейдже охранника супермаркета; любимый алкогольный напиток соседа, хоть мы с ним и не пили ни разу вместе. И ещё бог весть какой мусор.

         Напевая в душе и не думая ни о чём, Токарь бесцельно слонялся по захламленным лабиринтам своей памяти, и наткнулся на только что отправленную Ниной фотографию. Стал разглядывать её во всех подробностях. И увидел то, на что не обратил внимание сразу.

         За спиной девушки стояла машина. Большегруз. МАН. Чёрного цвета. Камера Нины выхватила и номер.

         В надежде на то, что ему показалось, Токарь увеличил изображение.

         Н142ТУ.

         — Сука! — отчаянно завопил он, запрыгнул в штаны и вытряхнул на кровать содержимое своей сумки. С запасной парой нижнего белья, джинсами и спортивной курткой, вывалились три пистолета.

***

         Мои новые «друзья» терпели меня недолго. Всего неделю. На восьмой день, заклеймённый, я отправился в рабство.

       Мне, человеку непосвящённому, это казалось настоящим безумием. Но обо всём по порядку, иначе вы ничего не поймёте.

       В последний день моей человеческой жизни в нашем маленьком миролюбивом сообществе зашёл разговор на животрепещущую тему. Секс. В беседе я, разумеется, не участвовал, как старался не участвовать и во всех прочих беседах этой компании, но слушать был обречён.

       Давайте на время забудем о литературных нормах языка, обязательных в любой прозе. Я хочу, чтобы вы в полной мере прочувствовали то, что чувствовал я в то роковое утро. И не только тогда, но и каждый день до этого, пока наконец, не в силах больше выносить их полоумного трёпа, я не вставил свои две копейки. Ровно столько, оказалось, нужно засунуть в чудовищный автомат по перемолу человеческих жизней, чтобы запустить его.

       Я просто вынужден передать вам их разговор дословно, без художественной полировки. Стенографически точно. Иначе вы меня не поймёте.

         Отрывок будет коротким, так что вы уж потерпите. Хотя, если вы читали Уэлша… вот кто вообще не парится по поводу монологов своих героев, пересказывая их болтовню с максимальной аутентичностью.

       Да что ж это я! Опять понесло куда-то в сторону.

       Итак.

Рассказ о нервном срыве, превратившем меня в тварь дрожащую.

Глава первая, она же единственная

(Имена людей, любезно подтолкнувших меня в пропасть, я сейчас не вспомню, поэтому выдумываю их на ходу.)

       — Ну и, короче, прикинь, Вась, такая хуйня, — начал Сизый, — порем мы эту кобылу по очереди с корешем, ну и всё, а мы ещё планчика такого прям ебейшего курнули. Ну и такая хуйня…

       — Да, ща бы планца было б заебись, — Лимон мечтательно закатил глаза.

       — Ваще бля буду, — согласился Сизый и продолжил: — Ну и всё, короче. Кент мой уже, я хуй знает, часа три уже, наверное, пилотку эту порет, а я на кухне сижу. Ну там ва-а-аксочка, закусон, хуё-моё. Сижу, хуярю в одно ебало.

       — Да-а, ща бы ваксы, хоть один пузырик, — протянул Рыжий, облизывая губы.

       — Ну и всё, — Сизый сделал три быстрых затяжки, чтобы сигарета не отвлекала его от рассказа, и затушил окурок в самодельной пепельнице. — У меня уже шляпа дымится, ёбаное всё, план отпускает помалёху, а Васяга мой всё порет эту дичь и, походу, закругляться не собирается.

       — Обкуренным можно всю ночь пороть, — со знанием дела сказал Малой, — хуй кончишь.

       — И тут, прикиньте, — Сизый обвел взглядом слушателей, — вылетает из комнаты эта тёлка, голая, шары навыкат, пирог свой потирает, по ебальнику слёзы текут. «Всё, — говорит, — я больше не могу, мне уже больно». Да ты че, лань, ебанулась совсем?!

       «Га-га-га!» — взорвалась смехом камера.

       — А следом за ней выбегает кенток мой. Тоже голый. С надроченным.

       «Га-га-га!» — сотрясались стены.

       — Хватает её и обратно в комнату, короче, тащит. Сучка скулит: «Ты мне уже все там до мозолей натёр!» Да нам по хуй, мать, ты чё, ебанулась? Значит, смазывай свою духовку, и полетели дальше!

       Сизый делает небольшой глоток чифира и закусывает половинкой шоколадной конфеты.

       — Давай, говорю я ей, раз у тебя пирог болит (га-га-га!), мы тебя в пеку отпорем. Ха, тёща ёбаная, на всё согласна, лишь бы мы от пилотки её отстали. «Хорошо, — говорит, — я ещё и отсосать могу».

       — Дэнуннэхуй!

       — Пидораска мастёвая!

       — Фу-у-н-н-э-эхуй, хуесоска!

       — Ну и всё, короче, кореш мой отпорол её в очко, а я на клык навалил, спустил ей на каркалыгу. Ну и всё, сидим, короче, потом, планчик тянем. Выходит из комнаты эта мастёвка нараскоряку — проводите, говорит, меня, мальчики. Прикиньте? Мы ей: «Иди нннэээхуй отсюда». А у нас, короче, ваксы уже ни хуя не осталось, полбутылки от силы. И тут эта сосалка хватает водяру и делает глоток! ёбаная ты псина! Забобрила последнюю бухашку! Я к-а-а-к въёб ей в голову. Пошла в пизду, пидорша ебучая, сосалка мастёвая!! Куда хватаешь?! Дичь рыдает: «Я всего глоток». Да ты теперь эту бутылку в очко можешь себе забить, ебло ты хуесосное!! Хули мы теперь пить будем, ты, блять, уёбище?? Короче, выкинули мы её на хуй, ебучку тухлодырую…

       — Что за бред? — простонал я из под одеяла. Эта фраза вырвалась из меня как икота. Я не смог её сдержать. Я идиот.

       В камере повисла пауза, ознаменовавшая собой начало конца. До того, как я превращусь в низшую форму жизни, оставались считаные минуты. Всего четыре реплики отделяли меня от неминуемой катастрофы.

       Реплика первая: «В смысле?»

       «Вы готовы были убить эту бедную дуру только за то, что она сделала глоток вашей водки? При том, что, как я понял, этот глоток был единственным, что она у вас взяла за те адовы муки, которые вы ей устроили». Примерно так я и сказал. Мне, кретину несчастному, казалось забавным иногда дразнить их красноречием. И это была вторая реплика.

       Реплика третья: «То есть ты драл тёлку в рот, а потом полоскался с ней из одной посуды?»

       И, наконец, реплика четвертая: «Что это, блять, за вопрос? Конечно!..»

Конец.

       После этого оставались ещё кое-какие формальности в виде «официальной» малявы от блатных, в которой ясно, чётко и безапелляционно подтверждался мой новый статус и было популярное объяснение моих новых прав (их нет) и обязанностей (мыть полы, передвигаться на корточках, жрать в углу, отдельно от общего стола, не прикасаться к чужой посуде и ещё много всякого «забавного»). И уже ничего с этим нельзя было сделать. Никак не изменить. Если уж кого-то «официально» объявляли петухом, то назад, к людям, пути у него не было.

       Конечно, скорее всего, кому-нибудь и удавалось выкрутиться, ведь чудотворная сила больших денег и связей никуда не делась, но мне увидеть подобное не довелось ни разу. Зато я видел мастеров спорта по боксу, которые терпеливо стояли с кружкой в руках возле чайника, и ждали, когда кто-нибудь из господ нальёт ему кипятка, ведь в камере не положено иметь больше одного чайника, поэтому у рабов его не было. И борцов видел, драящих сортир. И бизнесменов. И даже одного двухметрового спецназовца.

       Потому что никто не может переть против многотысячной армии. Куда уж там Средневековью со своим жалким «молотом ведьм».

       Правда, богатеев и здоровяков местная «власть» старалась сразу брать под свое крыло. Им не устраивали провокаций; даже наоборот: всячески оберегали от попадания в рабство. Нужно заботиться о пополнении казны и рядов силовой структуры. Но я не был ни денежным мешком, ни бойцом. Я был музыкантом. Безмозглым придурком с идиотскими принципами. Я не мог называть белое чёрным. Не умел притворяться, будто разделяю их суждения; не хотел выдавать себя за одного из них, как это делали другие, с алюминиевыми хребтами. Такие легко мимикрировали под окружающую среду. Они запросто надевали маски и носили их до самого своего освобождения.

       Но я убеждён — эти маски за годы ношения врастали в кожу, становились частью того, кто под ними укрывался. И сорвать такую маску было уже нельзя. Эти люди становились ровно теми, за кого изначально себя лишь выдавали.

       Конечно же, вся эта философская ерунда пришла мне в голову потом, после того, как я перестал быть человеком, выполняя роль всего-навсего защитного панциря. Знал бы я, насколько сильно мой длинный язык может испортить моё положение — облепился бы теми масками, как красный рождественский грузовик гирляндами. Помните: «Праздник к нам приходит, праздник к нам приходит…» — нет? Да и чёрт с ним.

       Так о чём это я? Ах да.

       Я стал жалким недочеловеком совершенно справедливо,Обращенный в раба по букве неписаного закона. А нравится мне этот закон или нет, это мои личные проблемы. Главное — он был. И здесь жили только по нему.

       Да о чём мы вообще говорим, друзья мои, если даже проходя тесты в кабинете лагерного психолога, мнеприходилось отвечать на унизительный, нелепый вопрос: «Кто по жизни?» Клянусь, формулировка именно такая: «Ваше образование? Семейное положение? Кто по жизни? Посещали ли вас мысли о суициде?»…

       К психологу нужно ходить каждые полгода. Стандартная практика. И каждый раз этот вопрос из уст молоденькой девушки-аспирантки вгонял в меня в ступор. Я начинал заикаться и мямлить, словно я сделал что-то очень постыдное и теперь должен сознаться в этом. «Кто по жизни? Что? Вы серьёзно? Может, хотя бы формулировку поменяете?» — «Такой вопрос. Не я составляла тест. Отвечайте, пожалуйста». — «Интересно бы увидеть того, кто составлял. Явно не Эмиль Франкл», — старался я укрыться за юмором и образованностью. «Вы будете отвечать?» — «Да буду, буду… Господи… я это… ну, в общем… пет… пет…» — «Ясно. Следующий вопрос…»

       Ясно ей. Ну хоть на этом спасибо. Психолог как-никак.

       Я прямо-таки вижу ваши глаза, в которых написано: «Ну, это уж ты перегнул палку в угоду художественности».

       Если бы. Если бы.

       Низведённый до положения раба перестаёт быть человеком даже в глазах тех, кто находится здесь по долгу службы. В личное дело ставится соответствующая отметка, и вот — ваш статус теперь становится официальным. На вас начинают смотреть по-другому. Не только заключённые, но и сотрудники охраны, врачи, женщины из бухгалтерии и сонные, безразличные к вашим проблемам психологи. Все, кто оказывается по эту сторону колючей проволоки, узнав, что вы есть, начинают коситься на вас. Они брезгливо морщатся или стыдливо отводят взгляд, когда вы, ещё не сломленный, ещё помнящий, каково это — быть человеком, протягиваете им руку для приветствия. И вот вы стоите, как идиот, с протянутой рукой, и глупая, растерянная улыбка застыла на вашем лице. Вы теряете жизненные ориентиры. Вы и сами больше не уверены в том, что вы нормальный, полноценный человек, такой же, как и все. Вы защищали психику от помешательства тем, что говорили себе: «Их законы безумны! Правила — абсурдны! Мир по ту сторону забора не живёт по ним. Мне нужно продержаться сколько-то лет в этом сюрреалистическом бреду, и я вновь окажусь там, где никто не будет смотреть на меня как на ничтожество только лишь потому, что я пил из одной кружки с гомосексуалистом или целовал в губы женщину после орального секса. Я человек! Я оступился и несу наказание, но я человек!»

       Но вы НЕ ЧЕЛОВЕК.

       И чем быстрее вы это поймёте, тем целее будут ваши кости.

***

       Сотрудники системы, оберегающей обычных граждан от преступников, системы, которой дóлжно стоять выше примитивных несправедливых правил, царящих в серых стенах тюрем, системы, олицетворяющей порядок государства и его прямые высшие директивы, системы, главным и единственным приоритетом которой является посильный вклад в выполнение задач гуманизма, — так вот, сотрудники этой самой системы живут по тем же законам, что и те, за кем я каждый день стираю бельё, мою полы, выношу мусор.

       Это открытие для человека, не знавшего до поры сего чудовищного мира, в котором ему «посчастливилось» оказаться, может свести с ума. Осознать в одночасье, что в двадцать первом веке люди, проживающие с вами в одной стране, в одном городе, взращённые и воспитанные одним с вами обществом, говорящие и думающие на одном с вами языке и изначально имевшие равные с вами потенциал и возможности, — оказались сформированы настолько отличными от вас и вообще от здравого смысла, словно они прилетели с другой планеты или из иного измерения, какого-то отсталого, искажённого до безумия, преследующего своей целью добиться максимальной абсурдности и убогости бытия. И в этом измерении вам придётся провести долгие годы и жить по его правилам, и никуда оттуда деться у вас не получится. Максимум, на что вы можете рассчитывать, общаясь с его представителями — это до смешного толерантное дозволение представляться уборщиком, опуская разъяснения этого понятия, ибо в этом измерении всем известно, что уборщиками работают только рабы…

         И вот вы стоите, застыв, с протянутой для приветствия рукой, а психотерапевт отводит глаза, начинает что-то перебирать на столе, делая вид, что не заметил вашего жеста. Он смущён, потому что всё это ему в новинку; он не до конца уверен, как нужно себя вести с подобными вам. В вашем личном деле стоит печать «жёлтой звезды». Увидев её, он перестаёт воспринимать вас как полноценного человека.

       Вы медленно опускаете руку.

       «Да-да, так оно и к лучшему, — рождается в вашем сознании рабская, трусливая мысль, — это я, конечно, не подумав. Ведь я мог забобрить его и тем самым поставить заключённых в очень неудобное положение».

       Вы всё ещё улыбаетесь, словно умалишённый.

       Вы и есть умалишённый.

       Псих, решивший, что он такой же человек, как и все.

Кхе-кхе… Тьфу…

       Пожалуй, пора привлечь внимание дежурного.