Баня с бассейном
Светло и неуютно вьюжным февральским днем в деревенском доме. Гулко рубят на равные дольки тишину и время ходики на стене, беснуется за окнами метель, завывая волком в печной трубе, шелестит снежной крупой по стеклам. Движение воздуха чувствуется и внутри дома, холодное дыхание разгулявшегося ненастья проникает через двойные рамы и не оставляет в покое линялые ситцевые занавески. Тоскливо на душе и холодно телу. Кутаюсь в старый, оставшийся еще от деда, лохматый овчинный тулуп и чтобы хоть как-то развлечь себя, пытаюсь читать прихваченный из дома остросюжетный детектив. Вернее, больше делаю вид увлеченного чтением человека – это для бабушки, чтобы вдруг не решили, что мой визит к ней всего лишь печальная необходимость. Понимаю, грех сетовать на судьбу, наградившую близкими родственниками в далекой, забытой Богом и людьми глубинке, святой долг навещать которых, под час, становится тяжким бременем: два часа в простылой электричке, еще полтора в битком набитом автобусе, и, наконец, пешком, без малого пять километров, чистым полем с полными сумками наперевес со всевозможной снедью для бабушки. Ей немало лет и большое хозяйство держать не под силу, десяток кур, утки на лето, огород – как может, справляется. На деревенский магазин и вовсе надежды мало, работает он два раза в неделю, по мере того, как туда завозят хлеб, кроме которого, в числе немногих никчемных вещей, широко представлены электросушилки для обуви под названием «сапожок» и клееные калоши огромного размера. Первые не имеют спроса ввиду абсолютной ненужности в деревенском быту, вторые не пользуются популярностью по непрактичности в эксплуатации на местном ландшафте.
Глаза машинально бегают по строчкам насыщенного движением, погонями, стрельбой детектива, но смысл прочитанного не доходит до сознания, видно застывает где-то в пути. Прихожу к однозначному выводу: в деревне можно и нужно жить летом – свежий воздух, парное молоко, зелень, теплынь…
Бабушка, хлопотавшая у пасти русской печи, занимающей добрую треть полезной площади дома, закончив свои дела, присаживается на стул у окна.
- Ишь, как заметает... – говорит она с вздохом, взглянув через стекло на улицу. – Так, ить опять придется к вечере лежанку топить – все тепло выдует…
«К вечере, лежанку топить!» – передразниваю ее про себя. Переехала бы на зиму в город. Все дети, внуки там. И все зовем! Три московские квартиры, выбирай, что душе угодно. Тепло, светло. Не надо печку топить, баллонный газ экономить. Опять же горячая вода. А здесь холодную воду с колодца приходится таскать… Не молодая же! А главное: избавила бы близких от заботы всякий раз приезжать сюда… Правда, года три назад, после болезни уговорили ее-таки пережить не благодатные времена в городе. Согласилась! Из предложенного жилья выбрала сыновью квартиру. Дядька ей комнату отдельную выделил, жену приставил для всяких бабкиных надобностей – сготовить что, постирать… У дочери магнитофон отобрал, чтобы не беспокоил пожилого человека. А бабуля!.. Оправилась немного и через месяц выдала, /привожу дословно/: - «Не, не, миленькие мои, не могу я в ентих ваших квартерах проживать. Тесно! Сижу я здеся, как птичка в клетке. Мы к простору привыкшие, воздуху вольному, а здесь…»
Как тут быть?.. Не больше не меньше, в трехкомнатной квартире улучшенной планировки ей тесно! ..
Дядька за свой счет отпуск взял, на дачу ее повез. Там лес кругом. Условия, можно сказать приближенные к натуральным. В доме газовое отопление, водопровод. Через неделю, пожалуйста: - «Не, не, сынок, не могу я здеся! Дом, конечно, хороший, теплый /это про дачу/, но нам наши гнилушки /надо понимать ее хата/, дороже и милей. Везите меня обратно в деревню. А то тут, словом не с кем перемолвиться. Подружек нету. Везите, а то помру тута!».
«Тута-марфута! Пришлось везти…»
Не поймешь этих стариков. То плачет: тяжело одной. Дрова, вода, огород… А с места не стронешь! Так и делим, дети и внуки осень, зиму, весну, очередь устанавливаем, и везем сюда сумки с продуктами да приветы от остальных родственников. Маята!..
- А может по телевизору, что… - спохватывается бабушка. Ее чуткое сердце чувствует, что заскучал ее старший внучек.
- Так, у вас сейчас перерыв в программе, - отзываюсь я.
- Перерыв! – эхом вторит она и снова вздыхает. – А сходил бы к клубу, там, поди, уже афишу на кино вывесили. А?.. Надысь, бабка Лычиха сказывала про картину, какую нам привозили. Очень хорошая картина. Переживательная, видать индийская…
Мне смешно. По глубокому убеждению бабушки, как впрочем, наверное, и ее подруг – индийское кино самое хорошее, потому что переживательное.
Я содрогаюсь лишь от одной мысли оказаться среди снежной круговерти.
- Ну, даже, если афишу вывесили, кино-то вечером. Что сейчас ходить? Мне здесь хорошо.
- И то верно, - соглашается бабушка и поправляет на коленях фартук, в раздумье. – А можь, поешь что?.. – несмело предлагает она чуть погодя. – Штец или кашки гречишной. Кашка-то в печке уж притомилась. Хорошая!.. И молочко есть. Пока ты спал, Нюра Большакова прибегала, свежего принесла. Это не ваше – порошковое, а прям из-под коровки!.. Не хошь?..
- Так, только из-за стола!.. – смотрю на часы и ужасаюсь. Действительно после фирменного деревенского блюда – горячей картошки с солеными огурцами и квашеной капустой, минул лишь час с небольшим.
Некоторое время бабушка молчит и глядит в окно. Потом на улице что-то привлекает ее внимание.
- Ты, только глянь, глянь!.. Умора! – смеется она. – Это куда ж Канареич навострился?.. И непогодь ему нипочем!..
Гляжу в окно. Там среди ослепительной белизны резко выделяется фигура в черном, коротком тулупе с поднятым воротником, в шапке и непомерных валенках, с целлофановым пакетом в руке. Двигался он медленно, осторожно ступая узкую проторенную в рыхлом снегу тропку.
- Да, ить сегодня суббота – мужской день! – делает открытие бабушка. – В баню собрался! Вишь, какой чистоплотный, хучь тебе потоп, а баня святое, - весело комментирует она. Вдруг лицо ее просветляется новым предложением: - А может и ты, Женюшк?.. В баньку! Вчера-то в женский день, Лычиха сказывала пар был, дух не перевести…
Не найдясь с ответом сразу, я, видимо, дал расценить мое замешательство, как колебание близкое к согласию.
- А что, попаришься! Парная у нас знатная! Из соседних деревень приезжают. А то, и из района!.. Хвалят все. И Лычиха…
- А что! – говорю я себе. – Почему бы и нет? – и решительно вынимаю свое затекшее тело из кресла и сбрасываю кожух.
Конечно, не авторитет ценителя мирового киноискусства бабки Лычихи, двигал мною, как и не острое желание соблюсти правила личной гигиены в деревенской бане, просто возможность вырвать себя из пут зимне-деревенской тоски и успокоить бабушку.
Довольная, что угодила-таки внуку, она роется в комоде, из него извлекаются полотенце, новый, еще в обертке, кусок земляничного мыла, в сенях отыскивается стылая лыковая мочалка. И через несколько минут я толкаю скрипучую дверь и выхожу на волю.
Метель поутихла. Под сводом низкого серого неба, на фоне свежего снега деревенская слобода смотрится нарядно и даже весело: дома рубленые, сложенные из кирпича, шлаконаливные, оштукатуренные, обшитые тесом, разноцветные, с комнатными цветами в окнах, резными цветами наличников, будят в душе добрые и светлые чувства, воспоминания о чем-то очень дорогом, но не пережитом, отзываясь в сердце сладкой тягучей истомой, похожей на протяжную русскую песню.
Баня – низенькое строеньице, занесенное снегом по самые окна, стоит в стороне от деревни, за огородами, на берегу узкой и быстрой речки, не замерзающей даже в самые лютые морозы. Утоптанная тропинка к бане может определенно сказать, что Канареич, а теперь вот и я, не одиноки в своем намерении совершить еженедельный ритуал. В крохотном коридорчике, у заиндевелого окна, колченогий столик, на нем банка с мелочью – касса. Точной платы нигде не указано. Бросаю в копилку двугривенный. За надежду на мою порядочность добавляю еще две пятнашки.
В предбаннике людей не видно, но судя по кучкам белья на деревянных диванах с высокими спинками – четверо, ради гигиены и здоровья, презревших ненастье. Продрогнув, быстро раздеваюсь и тороплюсь в тепло.
На широких лавках с мраморными крышками полоскались мужчина и мальчишка, скорее всего отец и сын. В отсутствии душа, опрокинув на себя таз теплой воды, я дернул деревянную ручку двери парной. В нос ударила удивительная гамма запахов: аромат сырой хвойнины с тонким оттенком свежеструганной липы был здесь замешан на пряной терпкости распаренных березовых листьев с кисловатым привкусом дыма сгоревших ольховых поленьев. В парной тоже двое. Следуя обычаю здешних мест здороваться со всеми знакомыми и незнакомыми людьми и везде, где придется, учтиво приветствую парящихся. Выделить Канареича не состовляло большого труда – сухой, жилистый, он нещадно хлестал свое обтянутое коричневой от вечного крестьянского загара тело, на самом верхнем ярусе полка. Двумя ступеньками ниже, кряхтя и отдуваясь, сидел сдобного типа мужчина, еще не старик, пот градом катил с его большого тела, и по всему было видно, что парная ему не по нутру, и пришел он сюда либо по увещеванию поборников нетрадиционной медицины, либо за компанию. Проявление культуры и уважения к традициям с моей стороны не произвели на Канареича ни малейшего впечатления. Он так самозабвенно парился, что верно и не сразу заметил меня. Причем зона досягаемости его, со свистом мечущегося веника была настолько обширна, что мне пришлось подавить в себе искушение взобраться наверх, в самый жар и довольствоваться соседством с толстяком. Тот, в ответ на мое приветствие, коротко кивнул, после того, как смерил меня с головы до пят, и когда наши взгляды встретились, в его глазах я увидел столько неподдельной тоски и муки, уже не сомневался – несчастный страдал за компанию.
Однако нарочитое игнорирование моей персоны Канареичем, оказалось не более чем плодом собственной нездоровой впечатлительности, и вскоре обратилось в более чем расположение. Закончив самоистязание, он спустился с полка, тщательно сполоснул свой прекрасный, умело связанный веник, где в березово-дубовую смесь для аромата и массажа была вплетена ветка можжевельника. Без лишних слов, как старому знакомцу, он вручил его мне с коротким наставлением как поступить с этим банным аксессуаром в дальнейшем.
Прежде мне не довелось быть знакомым с Канареичем лично, но слышать о нем от бабушки и ее словоохотливых подруг немало. То неутомимым весельчаком и балагуром, героем всяких забавных историй, какие ходили из дома в дом, потешая немногочисленный деревенский люд, то проглядывал совсем другой Канареич, переживший все беды и невзгоды, выпавшие на долю его земли, на которой он родился и жил, разделивший на склоне лет, как и многие его однодеревенцы, горькую долю одиночества.
Прозвище свое он получил в наследство от отца, большого охотника до лесных птах. Дрозды, щеглы, канарейки в искусно с любовью сделанных отцовскими руками клетках, окружали его с раннего детства. Птицы были хорошим подспорьем крепкому крестьянскому хозяйству отца. В коллективизацию отца растормошили, объявили мироедом, добро годам и слабому здоровью на Соловки не упекли – дали умереть в своем опустошенном доме.
Но не затаил тогда Канареич-младший неприязни к Советской власти за утраченное благополучие. Цели, как ему виделось, были верными, в это он верил, за это воевал. Да и не власть била настоящих хозяев, а Завистливые люди, пристроившиеся под ее крылом. В гимнастерках, галифе и хромовых сапогах со скрипучими портупеями – в тридцатых, в дорогих костюмах с холеными лицами – позже, наезжали они на больших легковушках в деревню поучать, пугать – властвовать.
Когда от хозяйства остался один дым, Канареич пошел учиться на механизатора. Технику он полюбил не меньше птиц. Отучившись, пошел работать на районную МТС трактористом. Разъезжал по району и всегда возил с собой клетку с певчим тенором. Потом пристрастился к голубям, даже приспособил почтовых для дела. Сеет, бывало в своем колхозе, семена на исходе – голубя из мешка – записку на лапу – голубь домой летит, а том сестра записку снимет и в правление… Глядишь, уже семена везут. Про то даже заметка в газете напечатана была. Вся деревня читала-перечитывала: «Ай, да Канареич!».
Всю войну проездил Канареич на колесах. Дважды был ранен, но везло – легко. В родную деревню вернулся при ногах и руках, с сединой в усах, с наградами, и на невиданной в здешних местах машине «Студебеккер». В кожаном трофейном портмоне вместе с бумагами о полной демобилизации, документами на два ордена и медали, привез справку с печатью и подписью военного коменданта польского города Лодзь о том, что данный автомобиль собран Канареичем из частей пострадавших в боях машин. И потому, как сборка «Студебеккера» является личной инициативой его водителя и не числится на балансе комендатуры, машина передается в полное распряжение водителя с последующим перегоном ее на родину.
Автомобиль и припасенная в его кузове жатка, принадлежали Канареичу по справке там, в Польше и в военное время. Повадились в деревню всякие представители, из района, из области… По первости, глядючи на машину цокали языками, хвалили доделистого солдата. А потом на ту комендантову справку отстучали свое постановление, где печатными буквами обязывали передать технику в распряжение районного начальства, как государственное имущество. Свой «студебеккер», вернее, что от него осталось, Канареич увидел месяцев через восемь на свалке у бывшей МТС.
И опять не затаил он зла на власть, сетуя больше на незнание действительного положения дел тех, кто стоял у ее руля. Он даже жалел правителей, имевших столько недобросовестных помощников, какие для положительных отчетов нарочно искажали действительность. Под гнетом грабительских налогов редело деревенское стадо, вырубались в садах плодовые деревья, зарастали бурьяном некогда личные угодья селян – отрезанные по распряжению сверху. Пустела деревня – год от года таяло ее население.
Как самостоятельного и расчетливого хозяина выбрали колхозники своим председателем Канареича, разуверовавшись в залетных да рекомендованных. Однако недолго пришлось ему председательствовать. Из района командовали: когда сеять, когда убирать, требовали привеса, прироста – проценты, центнеры, тонны… А он не хотел работать по указке, так ослушался один раз, в другой, на третий раз – рассчитали. До пенсии проходил Канареич в бригадирах.
Всласть напарившись, обессиленный, я выбрался в прохладу предбанника. Как раз напротив того места, где лежала моя одежда, сидели Канареич с толстяком. Их очень занимала моя обувь. Говорил Канареич:
- … ишь ты, поди, теплые! А мех-то не настоящий, и кожа – сразу видно – дерматин… Не наши – импортные? – кивнул он на мои сапоги, заметив меня, спросил он.
- Почему же обязательно импортные? Наши! Обыкновенные «луноходы». В них сейчас пол-Москвы ходит. Удобно!
- Да ну, ты! – удивился Канареич. – Не уж-то так и зовутся? Слышь-ка, Кузьмич, - толкнул он соседа. – Луноходы! Вот ведь!.. И что в таких и взаправду по Луне ходили?..
Меня заставило улыбнуться это его неподдельное любопытство.
- Нет, конечно. Просто назвали так и все.
- А теплые? Не промокают?..
Получив утвердительные ответы, Канареич снова обратился к приятелю:
- Вишь-ка, что человек говорит. И теплые и не промокают!.. Вот бы нашим бабам такие на ферму такие, а то все как сто лет назад валенки с галошами, да и те днем с огнем не сыщешь…
Кузьмич угрюмо кивнул, а Канареич серьезно продолжал: - В городе, известное дело, о людях думают. Надо ж, сапоги какие придумали, хошь ты в них по Луне разгуливай, а хошь навоз на скотном топчи. А техника какая… Устройства всякие. Ты не поверишь,.. – в его глазах засветилась смешинка. – Надысь к Егоровне Корнауховой Витька – зять ее наведывался… Это тот, что когда к Шурке – дочке Егоровны женихался в клубе во время картины шашку дымовую задействовал. Так бабки наши решили, что война атомная зачалась и ну по погребам хорониться!.. Шалопаем был по молодости, а как женился, как вроде исправился. Живут они с Шуркой тоже в деревне на манер нашей, но недалеко от города. Шурка работает на ферме дояркой, Витька в городе – что-то по торговой части. Толковал, кабинет имеет, не иначе – начальник. Ну, значится, телефон себе завел, да не простой, а очень даже особенный. Сидит, к примеру, Витька у себя в кабинете, телефон работает, как ему полагается работать, а чуть за дверь – кнопку нажмет, и телефон сам отвечает: так, мол, и так - отсутствует Виктор Афанасьевич, и что желаете передать… И все скажешь, телефон запишет на ленту, а Витька потом все это прослушает… Одна беда, отвечает по тому телефону барышня приятным таким голоском. Чудеса! Я бы и не поверил ни за что, не покажи мне Витька синяк на плече…
Канареич коротко хохотнул и продолжал:
- Натуральный такой синяк! Сразу чувствуется скалка в Шуркиной руке. Она бабочка, так себе, но ревнивая до страсти и резкая в случае чего… Тут может, подловила Витьку когда или подозревала, только взяла супружника на контроль. А тут в кои веки в город собралась. Там, известное дело, по магазинам… Ну как мужу не позвонить, раз он при телефоне. Звонит, значится… А ей та дамочка такое воркует. Звонит другой раз – тож самое… Понятно, вскипела по данному поводу Шурка, и уже с автобусной станции, когда в последний раз звонила, такое той девице сказала!.. А уж какими словами, ты, Кузьмич Егоровну знаешь, после ее выражений у нашего колхозного племенного быка Ираклия, к своему коровьему гарему сразу всякий мужской интерес пропадает, а Шурка ее дочь… Вот и пришел, стало быть, Витька домой, да на грех, задержавшись – дела были. Благоверная, конечно, допрос учиняет… Витька объяснять стал, только видать не с того боку начал. «Ты, говорит, Александра женщина темная. У тебя одни тряпки на уме и всякие бессмысленные подозрения, а на дворе – технический прогресс!..» Шурка-то оскорбления на счет своей темности и тряпок стерпела, а как за «прогресс» заслышала – за скалку взялась. «Знаю, орет, в какие юбки твой прогресс рядится!..» И все такое прочее, а сама скалкой… И по голове норовит!.. Витькино счастье, выпивши, он был тогда, не очень что б, реакцию сохранил – увернулся, на плечо главный удар принял.
С минуту Канареич беззвучно смеялся, поддержанный скупой улыбкой приятеля. Когда же складки на его скулах расправились, он серьезно посмотрел на меня:
- Так, может, договоримся?
- О чем? – опешил я.
- Ну, как?.. За луноходы! Ты там у себя в Москве поговори с кем надо, чтобы нашим дояркам-ударницам к женскому дню по паре луноходов поставили. Колхоз оплатит… И нам с Кузьмичем за рационализацию на магарыч!
На этот раз, рассмеявшись, он о чем-то вспомнил и полез в свой пакет. В пространстве между ним и Кузьмичем появилась початая бутылка «Столичной». Следом от туда же были извлечены: пергамент с пластинками белого с розовыми прожилками сала, хлеб, последним появился мерный граненый стакан. Друзья по очереди выпили и налегли на закуску. Бросив в мою сторону короткий взгляд, Канареич взял бутылку, плеснув в стакан водку, протянул его мне.
- Не побрезгуй за компанию.
Если честно, пить после парной мне не очень хотелось, но и отказываться было неудобно.
- Оно ничего, если в меру, - точно прочтя мои мысли, говорил Канареич, неторопливо разжевывая бутерброд. – Что-то личность твоя мне, как вроде знакомая, а упомнить не могу…
- Я бабушки Лизы Грибовой внук.
- Райки сын, что ли? Еугений?
- Евгений – Женя.
- Как есть, Еугений! - настоял на своей производной от моего имени Канареич. – А я смотрю: ты не ты… Это Райкин малый,.. – пояснил он Кузьмичу. – Райку, старшую дочь Лизаветы Грибовой, ты, поди должен знать. А если помнишь, учителя к нам из Москвы присылали работать, еще в старую школу. Так тот учитель и взял нашу Райку,.. - терпеливо втолковывал он безмолвно кивающему Кузьмичу. – А теперь видишь, что получилось…
Меня немного покоробила «история любви» моих родителей в представленном Канареичем виде и позабавила реакция Кузьмича, после слов приятеля, он в следующий раз после парной, добросовестно оглядел меня, благо возможность для того была, можно сказать, исключительная. А, оглядев – заулыбался, очевидно, искренне порадовавшись результату «штурма Райки учителем».
- Учишься или уже работаешь? – продолжил Канареич.
- Учусь…
- Ну да, оно конечно, еще наработаешься, какие твои годы… А учишься, поди, на строителя? – спросил он и сосредоточил свой взгляд на собственном колене.
- Почему обязательно на строителя? – не понял я.
- Ну, как,.. – Канареич ладонью потер колено. – Бабка твоя сама говорила, что способности к этому делу у тебя. Помнится, на деревне говорили, что строил ты бабке не то гараж, не то дровяник…
Вспомнилось и мне, как на деревне я снискал лавры «строителя со способностями», и стало понятно, почему Канареич прячет глаза.
Весной того года я вернулся из рядов славной Советской Армии и в череде радостных и волнующих встреч с родными и близкими мне людьми, я не преминул навестить и деревенскую бабушку. Тогдашний май-месяц выдался на редкость сырым и холодным, а дорога до деревни неблизкая – два часа на электричке, еще полтора – автобусом и, наконец, пять километров - пешком. Выехав из дома ранним утром, лишь во второй половине дня, измотанный, промокший до нитки, я постучал в дверь бабкиного дома. Счастливая от встречи, бабушка приказала мне переодеться в сухое, накормила и предложила отдохнуть с дороги на только что истопленной русской печи. Оказавшись на стеганом одеяле поверх горячих кирпичей и по достоинству оценив всю прелесть непритязательного уюта деревенского дома, я уснул богатырским сном. Поблаженствовав, таким образом, два часа, отрешившись от сна, я поспешил на свежий воздух с целью посетить дворовые удобства. Трудно сказать, сколько времени минуло, с момента как за мной прикрылась дверь хлипкого сооружения, но о другом можно сказать точно – все необходимое, мне сделать удалось и благодаря не имеющей внутренних запоров двери, я беспрепятственно вывалился из «тесного кабинета» наружу, хорошенько пристукнувшись затылком об утоптанную тропинку. Можно предположить, и даже наверняка, что мое тело там, внутри туалета искало выхода, бросаемое из стороны в сторону, потому как, очнувшись, первое, что я увидел: медленно, но неумолимо заваливающийся туалет перпендикулярно расположению моего распластанного тела. Со свойственной мне молодецкой легкостью на подъем, я приостановил это падение, подставив сильное плечо, придал туалету обратное заваливанию направление и, наверное, переусердствовал в своем стремлении предотвратить его разрушение. Ветхое сооружение благополучно преодолело «мертвую точку» стояния, стало на этот раз заваливаться в другую сторону, причем значительно скорее, чем это было в первом эпизоде, получив начальное ускорение от напряжения моих мышц. Дальнейшее легко было предугадать – согласно законам гравитации, туалет вместе со мной с треском рухнул на сырую землю.
Думаю, излишне распространяться, как я объяснял бабушке произошедший со мной конфуз. Тот малосвязный рассказ с клятвенными обещаниями завтра же приступить к строительству нового туалета-красавца, на зависть всей деревне, потонул в бабушкиных «охах и ахах». Обсуждение инцидента закончилось возложением персональной ответственности за туалет – на сына, моего родного дядьку, проигнорировавшего в свое время предупреждения об аварийном состоянии непременного атрибута деревенского двора, за угарный газ, от печки так неблагоприятно повлиявший на мой неподготовленный организм, бабушка всю вину взяла на себя.
Однако наивно было полагать, что приключение со мной на виду всей деревни не имело там соответствующего общественного резонанса…
Утром, едва проснувшись, я должен был выслушать сбивчивое, со слезами от смеха бабушкино сообщение, как по деревне с молниеносной скоростью распространился слух, впоследствии утвердившийся в качестве достоверной версии. Как внук бабки Шуры, на радостях, вусмерть напился, и мало того, что вывалился из туалета с расстегнутыми штанами, вдобавок, к вящему изумлению видавших виды деревенцев, в сердцах порушил последний.
Надо было как-то реабилитировать себя в глазах деревни и на следующее утро, после легкого завтрака, преисполненный грандиозными планами я вышел к месту закладки нового туалета. Напряженки с материалом не предвиделось – дядька заготовил его на ремонт сарая. Дождь продолжал накрапывать, и мне пришлось отмести идею о первичности ямы. Нужна крыша – с нее я и начал… Вкопав четыре столба, я обвязал их перемычкам и приступил к обрешетке. Работа спорилась, и вскоре мне потребовался рубероид для кровли.
Бабушка в доме была не одна, на табуретке у стола сидела ее соседка.
- А возмужал-то, возмужал! – запричитала она, едва я появился на пороге.
- Прямо и не узнать! Значит, мотоцикл покупать собрался. Ну и правильно, сначала мотоцикл, а потом, Бог даст, и машину купишь! – огорошила она меня.
- Какой мотоцикл? – хватило спросить меня.
- Ну, как?.. – соседка заерзала на табурете. – Гараж, гляжу, начал строить…
Я вернулся на стройплощадку и обозрел плод своих трудов. Конечно, никакого сходства с гаражом я не обнаружил, но размеры и вправду впечатляли, если бы старый туалет сохранился, то рядом с моим монстром он выглядел бы жалким карликом. Быстро разобрав построенное, я снова занялся столбами, значительно уменьшив расстояние между ними. Для инспекции вызвал бабушку.
- Хорош, будет! – похвалила она, - Только, сынок, больно высокий, как каланча…
Столбы пришлось подпилить. После обеда я снова обвязал перемычками опоры, обрешетил их, постелил рубероид. Крыша была готова. Выкопать яму оказалось непросто, земля была суглинистая, тяжелая, и к исходу дня удалось вырыть лишь половину от запланированного. Уставший, но довольный, поужинав, я завалился спать с не истлевшим желанием назавтра продолжить начатое дело.
Моросящий дождь к ночи сменился на проливной. Утром яма оказалась до краев наполненной мутной водой и в ней с удовольствием купались лягушки. Чтобы выкачать воду подручными средствами потребовалось бы убить полдня.
- А ну его к лешему, сынок! – возникла рядом бабушка. – К лету подсохнет, тогда и доделаешь. А мы может старый поднимем…
И подняли, подпорки поставили, еще потом целый год стоял. А под моим навесом (он теперь так называется), бабушка хранит дрова. Пригодилась и яма, в ней покоится собранный со двора мусор.
- Может еще погреемся? – задорно подмигнул мне Канареич.
Я принял вызов. Кузьмич не пожелал, на этот раз разделить с нами компанию, остался в мыльной. Мы же парились долго. Подбрасывая воду на каменку, доводили температуру в парной до критической, когда от жара начинали потрескивать волосы на голове. Я сдался первым. Едва доплетясь до лавки предбанника, я рухнул на нее.
Канареич появился еще минут через десять. Самодовольно улыбаясь, он победоносно глянул на меня.
Я поднял руки вверх, признавая за ним полную победу.
Передохнув и остыв, Канареич снова полез в пакет. Все повторилось. Остатки водки достались мне. Видимо выпитое достигло цели, лицо Канареича зарделось, глаза увлажнились, и он продолжил оставленную до времени тему:
- Вот, кто-то считает, что наука и культура только в городе. Институты, академии научные там, музеи, театры… А сельскому человеку ничего такого и не надо… Так ведь неправильно это!.. Наша наука, поди, постарше любой будет. Что сейчас в газетах пишут и по радио говорят?.. Говорят и пишут, что вскорости между городом и деревней большой разницы не будет. В смысле культуры и всякого такого прочего…
После парной и водки, Канареич, скорее всего, потерял основную мысль, о чем хотел сказать, и теперь пытаясь нащупать ее, метался между городом и деревней, между наукой и культурой. Слушая его монолог, я едва сдерживал улыбку, опасаясь обидеть его.
Сделав небольшую паузу, за это время он успел доесть остатки закуски, голос его зазвучал увереннее:
- И что мы видим? Видим мы следующее… Мы и сейчас живем не хуже городских. Взять, к примеру, нашу деревню… Электричество, газ в каждом доме. Опять же радио, телевизоры… Водку в холодильниках студим, - ухмыльнулся он. - Пластинки музыкальные крутим. В клубе кино на широком экране. А тут в уборочную артисты к нам приезжали. Жаловаться не приходится…
Он взглянул на придремавшего Кузьмича и заговорил тише:
- Ну, а если чего другого захочется… В музей там или театр, у нас это без вопросов. Правление колхоза автобус выделяет, и едут наши труженики в город…
Канареичу не терпелось рассказать что-то занимательное, но, забредя в дебри в своем предисловии, используя при этом слова явно не из своего привычного лексикона, он с трудом подходил к главному.
- Вот и я, хоть человек уже и немолодой, а когда-никогда запишусь в эти поездки. Где только не был. В цирке, театрах разных – само собой. На выставки, в музеи ездили… Даже в парке отдыха раз на карусели крутнулся. Вот только в бане городской помыться не приходилось. А слышал, что в банях тех непременно бассейн имеется. Чудно, вроде, в бане и бассейн… Вот и решил – я буду не я, если городской бане удовольствия не получу и в бассейне том не поплаваю. Сказано – сделано! Как наши опять в город на представление цирка засобирались, я первым записался. Как полагается накануне веничек хороший приготовил, бельишко собрал, и наутро к автобусу… Наши, по началу, как меня с веником увидели на смех подняли, решили – выжил старик из ума, если вместо цветов циркачам веник березовый дарить вознамерился. Я им про баню толкую, а они еще пуще заливаются. Только, как поехали – успокоились.
В городе, до начала представления разбрелись кто куда. Кто по магазинам, кто родственников навестить… А я у прохожих про баню выспрашивать стал. Оказалось, что в городе бань не одна и даже не две – много, и что характерно каждая свое название имеет. Про то мне один гражданин поведал. Очень уважительный человек попался. Я не просил, сам до ближайшей бани проводить вызвался, а как дошли, легкого пара пожелал и удалился по своим дела. Очень я ему благодарен остался.
Вхожу я, значится в ту баню, вокруг чистота, порядок, и народу – ни души, даже у буфета никого. Про себя думаю: не очень то городские жители баню жалуют. Да и то сказать, зачем им баня, если в каждой квартире ванна имеется. Конечно, одному мыться-париться скучно, ну да ничего не поделаешь. Гляжу – окошко, касса, надо понимать. Я туда… Там сидит такая симпатичная старушка, сидит и носки вяжет. Увидела меня и улыбается. Улыбаюсь и я, и культурно так обращаюсь к ней: «Как на счет пара, мамаша?» После этих моих слов она враз улыбаться перестала, глазами на меня как сверкнет и шипит змеей: «Слава Богу, говорит, парок, только тебя черта плешивого не только в сыны, а в свекры записать не пожелала бы!» Понятное дело – обиделась. Хоть бань в городе и много, да не уходить же, раз в эту пришел, и снова к ней. « Чертом, говорю, гражданочка дорогая промашка вышла, что без прически остался – верно – годы. Вот и решил на старости лет кости в городской бане погреть. А если за обращение мое вы обиделись, за то извиняюсь». Смотрю, как вроде, взгляд ее теплеть стал. Спрашивает: «Не здешние будете? Приезжие? С периферии?»
Тут мой черед обижаться настал. Страсть, как не люблю это слово «периферия». «Ага, говорю, приезжие мы будем! Деревенские!».
После этого она и вовсе отошла, расспрашивать про все стала. И чешет, как по радио говорят про жизнь нашу сельскую, слово в слово: про подъем зяби, про вывоз на поля минеральных удобрений, про подготовку к севу, про удои от каждой фуражной коровы…
- Нормально все, говорю. Зябь подняли, как положено, удобрения вложили, и минеральные и навоз, а до сева еще далеко. Ну, а корова, будь она фуражная или еще какая, на то и корова, чтобы удои давать… И про билет спрашиваю. «А нету, говорит, билетов. Сеанс только начался, следующий через два часа». Тут меня удивление взяло:
- Какой сеанс? Кинотеатр здесь, что ли?
Она вздыхает: -«Сеансы у нас…» Правда, потом из окошечка своего высунулась и шепчет мне на ухо, чтобы буфетчица не слышала, что можно с моей бедой прямо к банщику обратиться.
Огорчился я, конечно из-за этих сеансов, но за дельный совет поблагодарил. Вхожу в дверь, что раздевальней именуется, а там!.. Народищу – уйма! Какие голые на лавках растянулись, с пару отдыхают, какие в халаты белые, завернутые пиво из бутылок сосут, а вокруг вениками и рыбой пахнет. «Вот тебе и ванна в каждой квартире», думаю. Спросил одного, что рядом оказался про банщика, тот мне на дверь с табличкой запрещающей вход посторонним показал. «Извините, говорю, товарищи, кто из вас тут банщиком будет. А они смотрят на меня, как будто я по недоразумению в женское отделение вперся и руками машут, потому, как рты закуской заняты. Одно понял – посылают… В дверях еще с одним в халате столкнулся, и примечаю у него под тем халатом еще и штаны в наличии имеются. Смекаю: этот, что при штанах тот, кого мне надо. А он смотрит на меня сердито и в табличку пальцем тычет. Я ему так, мол, и так – помыться желаю. Он, как про то, заслышал, сразу подобрел, глазом подмигивает и пальцами перебирает. Я, конечно, понимаю и сую ему рубль. Пока я у кассы стоял видел, что входной билет пятьдесят копеек стоит, а я же ему рубль даю, сдача мне не нужна… А он как увидел мои деньги с лица сник, ртом воздух ловит, глаза завел, того и гляди наземь брякнется.
Уж и не помню, как снова на улице очутился, до того испугался, что своим рублем чуть человека жизни не лишил. Стою, значится, раздумываю, как дальше быть. Смотрю, на дороге машина легковая останавливается, в ней двое в милицейской форме. Один из них дверцу открыл и меня пальцем подманивает. Подхожу, раз зовут. А он мне: «Тебе чего, отец, пенсии не хватает?». Они меня за жулика-спекулянта приняли, что у бань вениками приторговывают. Рассказал я им свою историю, посмеялись, обещали с тем банщиком разобраться. Тоже хорошие ребята, доставили меня на своей машине до другой бани.
Та баня мне понравилась больше – сеансов там не было – сразу билет взял. Из кассы меня в гардеробную – в подвал направили, потому что не полагается в раздевальню входить в верхней одежде. Спускаюсь, там очередь. И народу не сказать, что много. Только замечаю, что в руках у некоторых верхней одежды по два-три экземпляра. Наверное, думаю, хозяева тех шуб и курток тем временем в буфете пивом разминаются. Только не все так было. Оказывается там целая кооперация! Это я потом понял, как внизу отстоял и наверху в очередях отсидел. И ловко у них, я тебе скажу, получается!.. Значится, пока один в гардеробной стоит, другой уже у раздевалки сидит, а как туда попадет – места занимать начинает на всех друзей-приятелей, где пиджак повесит, где рубашку кинет, где брюки… А как оставлять станет нечего, сам садится и ждет, пока очередь приятелей подойдет.
Полдня я своего череда дожидался, однако ж, дождался. Быстро разделся и туда, где моются… Уж больно мне хотелось бассейн своими глазами посмотреть. Вхожу – все чинно, благородно, потолки высоченные, лавки мраморные, прямо не баня – палаты царские. Я по сторонам – нет бассейна, каким он мне представлялся. Ладно! Шайкой обзавелся, веник запарил, опять осматриваюсь. Гляжу дверь в парную, а возле нее яма, плиткой голубой обложенная, а в ней вода плещется. Стало быть, это бассейн и есть, думаю. Только, смотрю народ в яму ту, особо нырять не желает, все мимо проходят. Посмотрел я, посмотрел, и интерес у меня к этому бассейну, как вроде, проходить стал, а тут вдруг из парной человек выбегает – весь красный, в тапках, рукавицах, на голове шляпа, и прямо с ходу в этом самом обмундировании в яму…
Поплескался и обратно в парную поспешил. Разобрало тут меня… Беру веник и в парную. Парная, правда, была хорошая – сухая. Нахлестался всласть. Выхожу, и на манер того мужика – в бассейн бухаюсь. Уж и не знаю откуда в моих годах столько прыти взялось, не помню как обратно в парной на верхней полке очутился. Вода в том бассейне, как зимой в проруби, а может еще холоднее…
Вышел я из бани затемно. Фонари горят, народа множество, все куда-то торопятся. А мне торопиться некуда – в цирк я опоздал. Шел просто, на людей смотрел, и то ли с пара доброго, то ли еще с чего, только хорошо-хорошо мне сделалось, легко на душе. Деревню нашу вспомнил, лес, речку… И баньку нашу, вот эту…
Канареич замолчал. В тишине завывания ветра за окнами гармонично сочетались с мирным похрапыванием Кузьмича.
- Нет у нас, конечно, бассейна в бане. И многого другого – нет. Но жить-то можно и у нас,.. – задумчиво проговорил Канареич и лицо его оживилось. – Может еще разок? Выгоним хмель, а потом и помоемся!..
Праздные разговоры
Поезд шел на восток! Он на всех парах мчался навстречу рассвету, туда, где бледная полоска света, разомкнув ночную мглу, обозначила горизонт, теперь все больше светлела и ширилась…
В этом месте уместно прервать такое красивое и многообещающее повествование и напомнить, что употребленный выше глагол «мчался», в русском языке может пониматься двояко. Одно - если презреть прошедшее время как таковое - рисуется нечто захватывающее дух и романтическое одновременно. И совсем другое, если все принимать буквально - картинка получится менее привлекательная и даже несколько унылая - прошедшее время, как не крути, остается временем прошедшим. В дело разрушения романтического образа, и справедливости ради, придется внести и еще одну существенную поправку: упомянутый поезд был обыкновенной электричкой, что по определению исключало его движение (мчание) «на всех парах».
Электричка действительно, мчалась, но только до того самого момента, как «бледная полоска, разомкнув ночную мглу и так далее…». При первых признаках зарождения нового дня, по неведомым причинам, для пассажиров вагона номер четыре (за население других вагонов поручиться, не могу), электропоезд в короткое время обменял свою крейсерскую скорость сначала на ту, с какой скачет по степи ахалтекинский жеребец в пору молочной зрелости, потом – с какой катит по шоссе велосипедист-любитель, и, наконец, упала до темпа трусцы убегающего от инфаркта сердечника. Громогласный динамик, хорошо поставленным голосом исправно извещавший о настоящих остановках, предвосхищал последующие, всякий раз предупреждая о неминуемом закрытии дверей, упирая, при этом, на их автоматическую природу; периодично, с интервалом в пятнадцать минут – приглашал на работу в систему МПС, с гарантией, в числе прочих благ, бесплатный билет в любую точку страны, куда проложены стальные магистрали; каждые десять минут, не уставал предостерегать народ от перехода железнодорожных путей в не установленных местах; по поводу же отрицательного ускорения электрички вагонный глас предпочитал помалкивать.
Впрочем, подавляющему большинству пассажиров, чувствовавших под собой полумягкое сиденье, было глубоко безразлично, с какой скоростью они едут в это раннее утро предпоздней осени. Дачники, туристы, отправившиеся за город в гости, словом, все те, кто решил провести выходные вдали от городской суеты, на лоно природы, обеспокоились на предмет относительного комфорта в дороге и пожертвовали получасом домашнего сна, чтобы завладеть местом в вагоне, и теперь вполне довольные таким своим положением, пропускали мимо ушей объявления, приглашения, предостережения неугомонного динамика и досматривали прерванные ночные видения, прижав щеку к проему окна, уронив голову на грудь или прильнув к плечу соседа. К кому сон не шел – читали: книги, свежие и несвежие журналы и газеты или безучастно взирали на выведенную неумелой рукой над дверью аляпистую четверку, неохотно размышляя над абсурдностью означенного порядкового номера вагона, абсолютно уверенные, что на вокзале они садились во второй по счету с головы поезда вагон. И не найдя более или менее логического объяснения этому, противоречащему закону ряда чисел феномену, заключали, что настоящий номер, такая же вагонная никчемность, как и желтевший, там же у дверей, на белом пластике стены, «пульт экстренного вызова милиции». Там, согласно инструктирующей надписи под ним, чтобы вызвать наряд милиции, достаточно было нажать кнопку под пультом и назвать в микрофон все тот же не стыкующийся со здравым смыслом номер вагона. Однако пульт был предусмотрительно обезврежен. Вместо кнопки, на какую в известном случае полагалось нажать – чернело аккуратное отверстие, а куда следовало говорить – зияла безобразная дыра, с хищно торчащими зубьями от сломанной решетки, некогда ограждавшей, от посягательств из вне, микрофон.
Совсем не до праздных размышлений было тем, кому не досталось вожделенного места, и, что особенно бросалось в глаза, далеко не безразлична скорость электрички. Метая на местовладельцев полные ненависти взгляды, за их равнодушно-умиротворенный вид, стояльцы начинали заметно нервничать. Большинство из них отправились в путь по острой необходимости, вскочив в вагон в последние перед отправлением мгновения, и они в случае опоздания поезда рисковали многим: могли сорваться важные встречи, поломаться планы, а, кроме того, им все эти тягостные лишние минуты пути, предстояло провести на собственных ногах, и это было совсем грустно.
Меж тем, поравнявшись со встречным грузовым составом, который не то набирал скорость, не то, наоборот, тормозил, а потому тоже еле тащился, электричка тихо остановилась. Заметили, прекращение движения те, кто сидел и не спал у окна справа по ходу поезда, увидев через стекло, в падавшем из окон свете землю в состоянии покоя. А, заметив это, не сочли нужным о том распространяться. Остальная часть пассажиров, глядя в окно слева, наблюдали, как степенно проплывают вагоны, платформы, цистерны, полагали, что пусть медленно, но зато уверенно они продолжают двигаться вперед. Понятное дело, что такого не могло быть вообще, когда в одном и том же поезде, в одном вагоне, одни еще ехали, а другие уже стояли на месте. Первыми неладное заподозрили стоявшие – они энергично затоптались. Когда же на прощание стукнул колесами и растворился в зыбкой рассветной мгле последний вагон товарняка, их нервозность грозила перейти в открытое возмущение. «Безобразие! – кричали их глаза. – Что же это такое? Нигде порядка нет!..».
Но, натыкаясь на отсутствующие взгляды сидящих, они сдерживали себя. На некоторое время под дырчатым потолком вагона повисла взрывоопасная тишина. Выстрелом стартового пистолета стал звонкий голос мальчика лет пяти, до того дремавшего на коленях отца. Проснулся он с вопросом:
- Папа, мы стоим?
Не удовлетворившись коротким утвердительным ответом, он развил проблемную для окружающих тему:
- А почему?
- Потому, что светофор красный горит.
- Как горит?.. Огнем?
- Так, говорят – горит. На светофоре красный сигнал, - поправился отец, - путь закрыт.
- А почему, красный сигнал? Кто его сделал?
- Не сделал, а включил. Диспетчер включил, потому что пути заняты.
Мальчишка уже открыл рот, чтобы выяснить все про диспетчера, и почему заняты пути, но родитель, упреждая новые вопросы, шлепнул сына пониже спины и цыкнул: - «Сиди!».
- Уже десять минут сидим! – с ядом в голосе, заметила гражданочка в фетровой шляпке с цветком.
- Только семь, – оторвал глаза от журнала и, взглянув на часы, уточнил молодой человек с бледным узким лицом в очках, полувисящий на краю сиденья.
В вагоне возникло оживление. Как по команде возделись руки с часами, послышались вздохи.
- Видимо, какие-то неполадки на дороге,.. – подхватила затлевшийся разговор интеллигентного вида дама с корзиной на коленях, из которой торчала голова белой болонки. – Утю-тю,.. Моя хорошая, - склонилась она к собаке, в ожидании откликов на свое предположение.
Отклик последовал незамедлительно:
- Непо- ладки!.. – в два приема проговорил мужчина пенсионного возраста с раздутым рюкзаком у ног. Его лицо, цвета молодой сваренной свеклы, отобразило презренное высокомерие. – Бардак кругом! Распустили все, демократы хреновы. Вот и неполадки!..
- Порядка, верно, нет,.. – солидаризировалась с ним гражданка в шляпке. –Думали ли мы, что так будем жить. Что творится, что творится…
- Бардак! – рявкнул пенсионер. – Ворья развелось! Всю страну разграбили. Руки нет! Руки, чтобы,.. - он поперхнулся и закашлялся.
- При коммунистах воровали тоже… И не меньше… Мы просто не знали,.. – влезла в разговор женщина из стоявших, она прижимала к груди небольшую сумку. По всему было видно, что сумка ей очень дорога, она держала ее двумя руками, рискуя упасть при неожиданном начале движения поезда.
-Гласности не было! А без гласности, как в темноте. Скрывали от нас все, делали вид благополучия… Это было выгодно высшей партийной верхушке.
- Правильно, говоришь тетка! Мочить надо комуняк!.. – выкрикнул, глотнув пива из большой пластиковой бутылки, один из двух здоровяков в кожаной куртке и остриженной наголо головой. Они сидели в последнем ряду, как раз под тем пультом вызова милиции, на своих больших сумках. Когда-то там было двухместное сидение, на стене остались обрывки надписи: «Для ВОВ»
- А может это и правильно. Не знали мы, что творится, и жили спокойно, возразила ей женщина с вязанием в руках, - теперь-то включишь радио или телевизор, только и сообщают об убийствах и разбоях…
- Бардак! – вновь содрогал спертый вагонный воздух пенсионер. – Гласность, - передразнил он стоящую женщину с сумкой. – Ты еще про демократию и рыночные отношения скажи!.. Рука нужна – кулак. Во!.. – сооружение из толстых волосатых пальцев повисло над головой болонки. Кроткое животное спряталось в сумке.
- Рыночные отношения, по мнению авторитетных ученых-экономистов, наиболее естественный путь развития цивилизации. Рынок самопроизвольно отрегулирует все отношения, - ввернул свое юноша в очках, закрывая журнал.
- А цены, какие на рынке! - возбудилась шляпка. – Кошмар! Подступиться невозможно. С нашими деньгами там делать нечего…
- Теперь живут только те, у кого есть деньги. – отозвалась женщина с сумкой. Вы не поверите, я третью неделю в наше правление садоводческого товарищества езжу. Участок шесть соток оформить не могу. То одной бумаги не хватает, то другой, то печать не та или подписи какой-нибудь не хватает. А приехали, вы себе представить не можете, двое молодчиков на иномарке, – десять минут в кабинете у председателя посидели и – пожалуйста – целый гектар им отвели… Да и земля какая!.. Вы себе представить не можете… С нашей не сравнить…
- Ты, еще, милая, к ним в батрачки наниматься будешь! – прогремел пенсионер. – Они всех нас скоро за горло возьмут!..
- Правильно, дед! – поддержали его ВОВики. – Мочить надо буржуев, а то обурели в корень!..
- Удивительно, это просто удивительно, как у некоторых, получается,.. – заволновалась шляпка. – Представьте себе, мои соседи – простая советская семья и за год, буквально за год они приобрели в нашем доме целый этаж…
- Сейчас формируется средний класс. А на среднем классе держится все общество. Сейчас идет период первоначального накопления капитала,.. – вставил очкарик.
- Вот ,вот. Они, значит, воровать будут, а мы – терпи! – неистовствовал пенсионер. – Довели страну до цугундера!..
В этот самый момент поезд дернулся, и за окном в утреннем свете поплыли березки. Начало движения умиротворило всех: шляпка приникла к окну, дама с болонкой принялась расчесывать головку собачки, женщина с сумкой еще крепче прижала последнюю и ушла в себя, ВОВики отрыгивая пивом, пошли курить в тамбур, очкарик вернулся к чтению, неугомонный пенсионер уставил свой взгляд на номер вагона, и лишь малыш, убедившись, что со стороны отца больше не последует репрессий, спросил: - «Папа, а что такое цугундер…»
Золотая дрель
Косте Овчарову, вчерашнему солдату, а сегодня бойцу славной армии строителей в это промозглое осеннее утро было совсем худо. Болела и кру- жилась голова, стучало в висках, а в животе, после выпитой натощак чашки крепкого чая, что-то еще противно урчало и екало. Стоя на задней площадке битком набитого автобуса, где толкались и бранились хмурые люди в сырых одеждах, Костя страдал. «Эх, как бы было хорошо, если бы сегодняшний день был выходным или каким-нибудь нерабочим праздником... », с тоской помечтал он. Будь это так на самом деле, ему не пришлось бы вставать чугь свет, собираться на работу, мокнуть под нескончаемым дождем на автобусной остановке, чтобы в тесноте и духоте мучиться своей безысходпостью. А еще, если бы сегодня был выходной или праздник — он спал бы еще и спал, спал до тех пор, пока уймется нудная головная боль, из тела исчезнет ломота, уйдет тоска, а проснулся бы он тогда уже другим человеком, и стал бы с того момента жить по-другому...
Впрочем, что-то похожее на праздник было вчера, Костя нащупал в кар мане остатки квартальной премии, и ему стало еще горше.
Мозг работал вяло и невпопад. Следом за мыслями о преимущсствс вы ходных дней перед днями рабочими и бездарно потрачетшой премии, перед глазами возникло непроницаемое лицо Максимыча — мастера участка под началом, которого Костя работал. «Отпроситься бы у Максимыча на сегодня, сказать, к примеру, что плохо себя чувствую...» - ухватился он за спасительную мысль, но тут же вспомнил, как две недели назад уже отпрашивался у мастера, под обещание отработать тот день сверхурочно, и не отработал. Косте стало жаль себя.
И снова за стеклом надоедливьий дождь, угрюмые лица, спереди, сзади, — вокруг…
Следом за лицом мастера представилось улыбчивое лицо Мишки — при ятеля и напарника Кости по работе. Они ровесники, различает их, разве что больший жизненный опыт у Мишки — он уже женат и воспитывает дочь. Мишка веселый человек, ему все нипочем, он слывет на стройке большим выдумщиком по части, как провести начальство, этому его научила, как он сам говорит: многотрудная жизнь в одной квартире с тещей. Самое интересное, что и сами начальники, не прочь воспользоваться этим Мишкиным даром, чтобы «пустить пыль в глаза»…
Комиссий регулярно наезжающих на стройку много, и разных. Бывает, приезжает команда из управления, а бывает из главка, тех и других главным образом волнуют сроки сдачи, есть еще министерские, государственные… А вот комиссия от заказчика – отдельная песня. Заказчик существо неразумное, будь он инженер, ученый, неразумен он по части особенностей и тонкостей процесса строительства. Среди строителей ходит поговорка: «дуракам полработы не показывают» - это про них – про заказчиков. Торчит, к примеру, из стены кран, обыкновенный водопроводный кран, заказчик убежден, что если этот кран открыть из него обязательно должна потечь вода. В сущности логика его верна, но дело в том, что труб по каким вода должна добраться до этого крана, еще нет! То есть они трубы должны быть, но в данный момент отсутствуют – не успели завезти, бывает и такое. А что кран поставили, так сделали из эстетических соображений, для того же заказчика – кран стоит там, где должен стоять. А еще за членами таких комиссий нужен глаз да глаз, неуемное любопытство заказчика может иметь самые плачевные последствия, не исключая летальный исход. Опять же пример: окно с форточкой, под форточкой шнурок с шариком, по разумению стороннего человека, дерни за шнурок – форточка откроется. Заказчик – экспериментатор, он решительно дергает шнурок, и фрамуга вываливается на голову бедолаге. Это потом выяснится, что поставили фрамугу наспех, чтобы не продуло девчонок-маляров работающих рядом. Чтобы избежать подобного, заказчика нужно чем-то ошеломить, поразить наповал, и желательно наповал.
О том, что на участок вознамерилась приехать комиссия от заказчика, Максимыч узнал за день до их визита, и схватился за голову. Заказчикам очень хотелось посмотреть конференц-зал на последнем этаже здания, какой бригада югославов сработала в рекордные сроки. А добраться на высоту птичьего полета, как?.. Пешком – не мудрено ноги переломать, вместо лестничных маршей – сколоченные деревянные трапы. А лифта нет, сделали временный подъемник, чтобы тем же югославам материал поднимать. И к кому обратились – к Мишке. Для охмурения будущих хозяев здания Мишка в помощь попросил еще четверых человек. Сутки ребята работали, кабину поставили, внутри все зеркалами завесили. Все бы хорошо, да пульта управления для лифта не оказалось – недопоставили, но Мишка не растерялся, вырезанное для пульта отверстие в стене еще одним зеркалом загородил. Тем временем подмарафетили первый этаж – помыли полы, протерли стекла.
Заказчики приехали в сопровождении главного инженера строительства, потрогав блестящие ручки входных дверей, потоптавшись на мраморной плитке, полюбовавшись видом из окна, они двинулись к лифту. Там их с широкой улыбкой встречал Мишка. Перед тем как впустить гостей в кабину он прочел краткую лекцию об истории развития и эволюции вертикального транспорта, начиная с примитивного подъемника на конской тяге и закончил сообщение о последних достижениях науки и техники в этой области, при этом делая особый упор на какие-то логические схемы. В кабине, в окружении зеркал, женщины принялись поправлять прически, а мужчины проверять узлы своих галстуков.
- Лифт, конечно, импортный? – спросил кто-то из гостей.
Мишка красноречивым жестом указал на фирменный знак под потолком, который десять минут назад собственноручно приклеил на клей «момент».
- А как, собственно, управляется данный лифт? – поинтересовался другой, оглядев кабину.
- Очень просто, по средствам устных приказов! – не моргнув глазом, ошарашил присутствующих Мишка. Больше всех эта информация удивила главного инженера, ему почему-то захотелось покинуть кабину.
- Ничего особенного,.. – буднично продолжил Мишка. – Последние разработки ученых позволили поставить логические схемы на службу человеку.
- Но лифт импортный, на каком языке следует отдавать приказы?..
- Не волнуйтесь граждане, процессор лифта прекрасно понимает русский язык и даже адоптирован к местному диалекту, - поспешил успокоить Мишка. – Прошу, называйте этаж!.
У главного инженера неожиданно стало дергаться правое веко, стоявшая напротив его женщина жеманно заулыбалась.
Костя, с ручным пультом, сидевший на крыше лифта и слышавший все, что происходило в кабине, бился в конвульсиях. Чтобы не рассмеяться в голос, он зажал ладонью рот и сопровождал поросячьим хрюканьем каждое Мишкино слово.
Члены комиссии стали наперебой называть номера этажей. Умная машина оставалась в состоянии покоя и лишь слегка подрагивала, по видимому от огромного желания послужить человеку.
Поняв свою ошибку, заказчики посовещались и путем открытого голосования выбрали того, кто должен назвать этаж. От волнения у облеченного доверием срывался голос. Но он взял себя в руки: - Седьмой!
Лифт послушно закрыл двери и, скрипнув, пополз вверх.
Народ притих. В гробовом безмолвии кабина добралась до седьмого этажа.
- Десятый! – на высокой ноте, опасаясь быть опереженной, выкрикнула одна из женщин.
Лифт безропотно выполнил и эту команду.
- Невероятно! Это фантастика! – восхищенно проговорил кто-то и захлопал в ладоши. Его поддержали. Не участвовал в овации лишь главный инженер.
Еще не меньше часа комиссия ездила вверх – вниз на чудо-лифте, каждому выпало счастье дать приказ механизму. Про конференц-зал под облаками уже никто и не вспомнил. Последнюю команду отдавал главный инженер, кроме развившегося тика правого глаза, он оказался на грани потери дара речи.
- Первый, - просвистел он фистулой.
Гости остались очень довольны посещением своего будущего владения и, прощаясь, долго жали руки и благодарили всех, кто попадался на глаза.
Главный инженер, проводив их до машины, вернулся в здание.
- Ну ты гусь! – сказал он Мишке, вытирая платком испарину со лба. – Гусь! – повторил он подошедшему мастеру, кивнув на Мишку. – Логические схемы! Это ж надо…
Костя улыбнулся, вспомнив ту историю. « Одна надежда – Мишка…».
Напарника он застал за уборкой. В бытовке, где они переодевались, и где хранился их рабочий инструмент, царил жуткий беспорядок
Стол был завален огрызками яблок, апельсиновой кожурой, большая консервная банка была полна окурков, по полу катались бутылки. Их-то, как полагалось перед приходом начальства в первую очередь, Мишка укладывал в бумажный мешок.
- Подключайся, - протягивая руку. — Любишь кататься – люби и саночки возить, взглянув же на Костино лицо, покачал головой: - Видок у тебя, как бы помягче выразиться…
Костя безнадежно вздохнул.
- Вчера было лучше, чем сегодня! — изрек Мишка, и туг же признался - Мне тоже погано. Голова гудит, что самовар... И что-то с памятью... Вот все помню, как сидели, потом, как за пивом и апельсинами в ларек бегал, как прощались... А дальше — как обрубило! Полный ноль! Просыпаюсь утром на дочкином диване. Моя со мной не разговаривает, теща рычит...
«Моя не разговаривает», - осталось в голове Кости. Невольно он вспомнил лицо Мишкиной жены, совсем еще девочки, пухлогубой, с румянцем смущения на щеках. Он видел ее лишь раз, но почему-то заломнил.
- Пивка бы сейчас! — Мишка повертел в руках бутылку, перед тем как отправить ее в мешок.
- Помечтай! — посоветовал Костя, протирая стол.
- А что!? Мечтать — не вредно. Мечтаю — парочка холодненького, да с рыбкой...
- Отпроситься бы у Максимыча на сегодня, тогда бы можно и холодненького, а там хочешь с рыбкой, хочешь с креветками… Но нельзя — у меня день долга, - цокнул языком Костя.
- У меня — два... – отозвался Мишка.
- Ну, придумай же, что-нибудь! — прорвало Костю. - Придумай, ведь ты можешь!..
- Можешь,.. — эхом отозвался Мишка и отвернулся к окну. С минуту он глазел на унылый пейзаж с дождем. Затем, взглянув на часы, решительно по дошел к шкафу с инструментом, открыл его и, пробежав глазами по полкам, с самой нижней взял монтировку - Значит так,.. — голос его приобрел твердость. — Сейчас ты возьмешь мою сумку — она большая, должно все войти, все, что ценного из инструмента, - уточнил он, кивнув на шкаф, - сам же двинулся к входной двери. Монтировкой, по очереди он поддел одно и другое замочное ушко с навешанным замком. Костя не успел опомниться, как запор, вырванный с «мясом» лежал у Мишкиных ног.
- Ты, что делаешь? — шепотом спросил он.
- Не отвлекайся, у нас очень мало времени, - сказал Мишка и принялся ломать замок стального ящика.
У Кости пересохло в горле.
- Зачем?.. У нас же есть ключ...
- Обокрали нас! — зловеще объявил Мишка — Понял? Обо-кра-ли!
Ящик, наконец, открылся.
- Забирай и это тоже, - красный от натуги, Мишка указал на новый набор гаечных ключей и моток провода. — Лифтовые датчики никому не нужны, - рассуждал он, бросая датчики обратно. В его руках оказалась яркая коробка с дрелью. — Сколько она стоит?
Костя пожал плечами.
- Немецкая. Бош — знаменитая фирма. Дорого, наверное. Хороший инструмент во всем мире ценится.
- Ладно, сунь ее под шкаф, раз она. такая ценная, - решил Мишка судьбу дрели после недолго го колебания. — А сумку тащи к ангару, там старая бочка из-под краски — положи ее туда. А я пойду к Максимычу, - снова посмотрел на часы он.
Когда Костя вернулся, мастер с Мишкой уже находились в бытовке. Мишкино лицо выражало непритворную растерянность, от волнения у него даже подрагивал голос:
- Артист, - изумился таланту приятеля Костя.
- ... Приходим мы, Максим Максимыч, а тут такое!.. дверь открыта! Захожу — сразу к ящику — открыт. А там ведь инструмент — набор ключей, новый, в прошлом месяце получили. Провод два с половиной квадрата, силовой — пятьдесят метров, да и еще много всякого. Из шкафа инструмент пропал, спецовка моя — хорошая, я ее у финна одного сторговал, - многозначительно взглянув на Костю, поторопился прикрыть дверь шкафа, откуда торчал рукав той самой хваленой спецовки, — Жалко инструмент — личный, по ключику собирал, покупал,.. — в глазах Мишки отобразилась боль невосполнимой утраты, не хватало лишь жеста руки, смахивающей скупую мужскую слезу. — Хорошо, что дрель я вчера под шкаф засунул, как сердце чувствовало, - он достал коробку с дрелью. — Вещь-то дорогая!.. Как хотите, Мак- сим Максимыч, а я считаю: надо милицию вызывать. Мы специально ничего не трогали, пусть отпечатки пальцев снимут и все такое... И чтобы с собаками, обязательно с собаками...
Костя поежился.
- А может быть вы сами вчера дверь забыли закрыть, после,.. — мастер выразительно посмотрел на Мишку.
- Правильно! А перед этим замок сломали! — отпарировал выпад начальства тот, и носком ботинка толкнул валявшийся на полу запор, - так вот ведь!..
- Н-н-да,.. — протянул мастер. — Дела... А теперь слушайте меня внимательно: сейчас вы сядете за стол и подробненько напишете, что и как было, когда вы пришли на работу. Для следствия, возможно, пригодится. И еще, составьте список украденного. Как напишете — и ко мне. Дрель я заберу пока. А потом...
- Нам идти на работать? - спросил Мишка. — Нет, мы, Максим Максимыч конечно, с удовольствием! Но как? Спецовки нет! Инструмент... Даже последней отвертки нет. Чем работать?. -
- Да нет, - не сразу ответил мастер. — Сегодня, раз дело такое, и без инструмента. Сегодня давайте по домам. К завтрашнему дню что-нибудь при думаем. Я уж здесь сам...
Мишка победоносно посмотрел на Костю.
*
В своей бытовке мастер, положив дрель на стол перед собой, взял трубку телефона, но набирать номер не торопился. Зуммер сменился короткими гудками, а он все смотрел в узкое зарешеченное окно. Утренний дождь перешел в дождь дневной. «Опять вода в подвал натечет - подумал он про дачу и дождь. «Не положил гидроизоляцию — и вот результат, чуть дождик — вода в подвале... А если бы изоляцию положил — не покрыл бы крышу! А без крыши как. - - Почему так всегда получается — всегда чего-то не хватает? То времени, то денег, то сил… », - вздохнул он и стал нажимать клавиши телефона.
В кабинете главного инженера строительного управления долго никто ве отзывался и только на второй минуте требовательных звонков, мастер услышал знакомый голос:
- Здорово, здорово, Макснмыч! Хорошо, что позвонил. Все никак к тебе не выберусь. Ну, рассказывай, какие дела?
- Дела наши скорбные...
- Что случилось?
- ЧП у меня на участке. Обворовали бытовку электромонтажников, - выложил мастер.
- Что ты говоришь! И много украли? Что ценного?
- У ребят весь инструмент стащили, материалы...
- Что предпринял?
- Пока ничего. Решил вначале вам доложить, пока ребята пишуг список украденного. Надо милицию вызывать.
- Так,.. — главный замолчал, в трубке было слышно его тяжелое дыхание.
- Давай поступим по-другому, - прервал паузу он, - с милицией я сам разберусь. У меня там знакомый есть. Позвоню в отделение и все такое... Найти то, вряд ли, что найдут, но протокол составить надо — соблюсти, так сказать, правовые нормы. А список того, что украдено — мне на стол. И как можно скорей...
Мастер посмотрел на дрель.
- Дрель у нас украли, какую мы летом получили. Немецкая, дорогая... Фирма Бош.
- Да, дрелька дорогостоящая, - согласился главный инженер.
- В том-то и дело!
- Дорогостоящая, да не дороже нас с тобой, Макснмыч, - воспарял духом главный. — В общем, договорились! Список - ко мне, а я уже дальше сам разберусь.
- Только дрель нужна такая же, очень уж хорошая была — для работы нужна, - уточнил мастер.
- Будет тебе такая же...
*
Положив трубку, главный инженер подошел к окну. Сквозь немытое стекло на него смотрел тусклый день. По мостовой, в обе стороны двигались разноцветные автомобили, по тротуарам плыли зонтики. «Поржавеют ворота по такой погоде. Возьмется ржаветь, оглянуться не успеешь — прогниет до дыр. Надо срочно красить - подумал он про дождь и гараж. Вспомнив про кражу у электромонтажников. вернулся за стол. «Электричество тоже надо до холодов подвести, чтобы обогреватели поставить и вообще оборудовать гараж по всем правилам: со светом, теплом…».
Он нажал кнопку связи с отделом снабжения.
Скрип селектора ворвался в тесно кабинета.
- Слушаю вас, Владимир Петрович, - откликнулся начальник отдела.
- Ну, что, Аверьяныч, как сам? — усмехнулся главный. - Сдается мне, судя по голосу, ты утомленный. Как после премии голова не болит
- Да, нет! Все в порядке, - поправился снабженец. — Живой.
- Так слушай, живой»: на третьем участке — кража. Ничего особенного, по мелочи. Но есть и ценное — дрель немецкую украли. Мы с мастером все решили. Я с милицией разберусь, протокол составим. Твоя задача по скорому списать дрель и выдать новую, людям работать надо. Все, действуй.
*
Начальник строительного управления снова пребывал в смятенном состоянии. Его подавленность и удрученность носили уже хронический характер и поселились в нем три года назад, когда он имел неосторожность жениться на женщине годной ему в дочери. По истечении времени, вопреки расхожему мнению и надеждам Льва Семеновича, разница в возрасте супругов не стерлась, а напротив выпячивалась все явней. Он плешивел, старел и дряхлел, убиваясь на работе, а она цвела. И чтобы молодая жена не чувствовала себя обделенной, он старался хоть отчасти скомпенсировать этот свой, увы, уже не исправимый недостаток исполнением ее желаний. А потому как желания жены с каждым разом становились более изощренными и грозили скоро вступить в острое противоречие с возможностями рядового начальника стройуправления, положение Льва Семеновича все более усугублялось. «Английский газон»,.. - его передернуло. – «Сам виноват! Не надо было пускать ее тот круиз... ». Именно в круизе по Средиземноморью, в одной из процветающих стран, у виллы какой-то киношной звезды жена увидела лужайку с неувядающей и не мнущейся травой, и тотчас возжелала иметь подобное великолепие под окном их загородного дома в Малаховке. «А с другой стороны: не отпустил — было бы еще хуже...» В большом светлом кабинете Льву Семеновичу было неуютно. Он садился за стол, вставал, и снова садился, и снова вставал, принимался ходить по кабинету взад-вперед. Сначала он ходил по диагонали — из угла в угол, затем принимался мерить шагами кабинет по периметру. Во время очередного обхода, задержался у окна. «Дождь, мерзость, английский газон»…
Селектор на столе щелкнул и заговорил голосом секретарши:
- Лев Семенович, вас несколько раз спрашивал Владимир Петрович, я говорила ему, что вы очень заняты, но он настаивает, чтобы вы его приняли.
- Пусть заходит, - ответил Лев Семенович и занял позицию за столом.
- Беда у нас, Лев Семенович,.. — с порога начал главный инженер. - На третьем участке кража! Бытовку электромонтажников обворовали, склад лако-краски вскрыли…
- Много украли? – равнодушно спросил Лев Семенович.
- Не так чтобы.. Но есть и ценное! Сейчас мастер со списком похищенного подъедет и в милицию обращаться надо. Найти, конечно, вряд ли что найдут, как говориться: «и дождь смывает все следы», но протокол составить надо, соблюсти, так сказать, нормы…
- Все правильно!.. – оживился Лев Семенович и стал листать свой ежедневник. – А эти твои электромеханики лифтами занимаются, - спросил он, найдя нужную страницу
- Конечно, занимаются… И лифтами, и другим… - недоуменно посмотрел на шефа главный.
- Это хорошо! — поднялся со своего места Лев Семенович. — Это очень хорошо!.. — он чуть не потер от возбуждения руки, но вовремя спохватился.
- Я имею ввиду – хорошо, что мы ввели комплексные бригады — все в одних руках. А то раньше было, как, розетки ставят одни, лампочки вкручивают другие, лифты монтируют третьи. А вот кража — плохо!. Ну, да ладно, - - Лев Семенович снова сел за стол. — Значит так, дождешься мастера, список принесешь, мне посмотреть надо, а потом с милицией разбираться будешь…
Оставшись один, Лев Семенович набрал номер начальника главка. Тот, на счастье оказался на месте.
- Приветствую тебя Лев Семенович. Как дела? – Было слышно, как на другом конце провода подавляли зевоту.
- Если брать в целом — все нормально. Из графика не выбиваемся, со снабжением тоже наладилось... доложил Лев Семенович. - Вот только… Неприятность тут одна только приключилась, и не знаю, как сказать...
- Говори, как есть.
- Обокрали склад на третьем участке...
- Где же были твои сторожа? – строго спросил начальник главка.
- Нет там охраны. Никто не идет на такую зарплату. И вот... – вздохнул Лев Семенович.
- Милицию вызывали?
- С милицией вопрос решим, как только составим список. Будут искать… Но найдут ли — такой гарантии никто не даст. А с нашей стороны, чтобы не прерывать производственный процесс — приняли все меры. Участок работает в нормальном режиме. С одним заминка...
- Давай, давай, не тяни.
- Оказались разукомплектованными два грузовых лифта, это уже фонды и без вашей визы... А у нас сдача объекта на носу.
Возникла пауза
- Ладно, - согласились из главка.. - Подошли мне тогда с оказией список украденного, мне надо ознакомиться. А с охраной, как быть — думай!
- Буду думать, - пообещал Лен Семенович.
Дав отбой начальству, Лев Семенович снова, не кладя трубку снова набрал номер. И на этот раз ему повезло, откликнулся тот, кто ему был нужен.
- Ай., Лев дорогой, здравствуй, здравствуй! Рад тебя слышать! Почему давно не звонил?. -
- Здравствуй Сурен, - поприветствовал Лен Семенович. — Я тебя тоже рад слышать. У меня к тебе дело. Помнишь, ты мне говорил про автоматику на грузовые лифты. В общем, есть у меня два комплекта такой автоматики, как раз то, что тебе нужно, хоть завтра вывози.
- Вай! Выручил! — воскликнул Сурен. — Я твой должник. С меня коньяк, шашлык. Назначай день, когда увидимся!
- Хорошо, хорошо. Обязательно встретимся. Но это еще не все...
- Проблемы?
- Понимаешь мне,. то есть не совсем мне... В общем газон нужен английский. для дачи.
- Жена хочет? — с сочувствием в голосе спросил Сурен.
- Жена,.. — вздохнул Лев Семенович. — Покаталась, понимаешь, по Европам, увидела где-то, говорит очень красиво, когда под окном этот самый английский газон. Сам же говорил: чего хочет женщина — того хочет Бог...
- Слушай, Лев, я армянин, а не англичанин — говори ясней, что надо?
- Есть такой дерн с травой, он как ковер раскатывается. И трава на нем не вянет и не мнется, такой на футбольное поле стелют...
- Вот теперь все ясно! Тебе этот газон только с Уэмбли надо привезти, или из Лужников тоже подойдет?
- Все шутишь?.. - невесело улыбнулся в трубку Лев Семенович.
- Почему шучу, дорогой! Откуда скажешь, оттуда и доставим. Ничего не жалко для хорошего человека.
*
Главный инженер забрал у секретаря, доставленный мастером третьего участка список, поработал с ним и вызвал к себе в кабинет снабженца. Тот не замедлил явиться, и положил на стол начальника свой список.
- Что это? — поднял на него глаза Владимир Петрович.
- Как это?.. — даже удивился снабженец. — Вы же сами сказали: кража!.. Как я буду списывать материал по спецнарядам?.. По весне, если помните, на дачу этому, из министерства завозили…
- Ну, ты гусь! - прервал его хозяин кабинета. — Ладно, впишем и твое, пока посмотри, что написал я.
- Снабженец надел очки и углубился в чтение.
- Ролики диэлектрические фаянсовые на третий мы не отпускали, у нас, их нет на складе, их электрики на помойке ищут…
- Вот как! — удивился главный. — И где эта помойка?
- Там же, где третий, за ангарами. И радиаторы масляные тоже туда не выписывали...
- Не выписывали, значит надо выписать!
- И сразу списать, - дошло до снабженца.
- Именно так, - кивнул главный. — да там еще краска указана. Сурик но металлу. Там я написал: три банки, пере правь на четыре, чтобы обязательно финской. А кисточек тоже четыре напиши. Пригодятся…
- Кому «пригодятся?» — не понял снабженец.
- Я в том смысле, что украли.
*
В огромное, во всю стену, окно главковского кабинета глядело низкое, плаксивое небо. Начальник главка заканчивал писать докладную записку на имя заместителя министра о крупной краже в одном из подразделений своего ведомства, Перед тем как отдать секретарю написанный текст, он посмотрел в окно, дождь сыпал не переставая. «А ведь где-то сейчас тепло, светит солнце, плещется море», - подумал он и прибавил в докладную еще две позиции, лишь потом взял трубку телефонного аппарата с медным гербом на циферблате.
*
Сырая мрачная погода осталась за стеклянной стеной, а в кафе было тепло и уютно. На столе уже стояли четыре опорожненные пивные бутылки, рядом лежал скелет окуня.
- Теперь попробуем тебя, - сказал Мишка и принялся чистить большого и жирного леща.
Костя сходил к стойке и принес еще по бутылке пива.
- А вдруг, Максимыч все-таки вызвал милицию.
Мишка мотнул головой и даже отложил леща.
- Ну, ты чудак-человек! Говорю же тебе — не вызвал! — он загнул блестевший от жира палец, - во-первых...
Сон
Присниться же такое! Вообще, когда я вечером выпью, то снов никаких не вижу и сплю как убитый. И наоборот - не выпью – уснуть не могу. Ворочаюсь, ворочаюсь, хорошо, если к утру забудусь. А тут, вроде, и выпил, как положено, не много и немало – норму – чекушку. Всё честь по чести, закусил и в люлю – на диван, то есть, к телевизору. Даже какую-то познавательную передачу перед сном посмотреть успел, правда, не помню о чём. Ну и на том, как тёща моя выражается, угунул, в смысле уснул. Телевизор-то я всегда на таймер ставлю, чтобы в положенное время сам выключался. Так в то время, когда я засыпал, другая передача началась. Что-то про Англию…
Обычно я сны, какие ко мне приходят, не запоминаю. Привиделось и привиделось, проснулся и забыл. А тут, что удивительно, всё помню до мельчайших мелочей, даже сам удивляюсь. Дело происходило на даче. Летом. Будто на соседнем с моим участке, в коттедже, какой хозяева всегда на лето сдают в наём, поселились очередные арендаторы. Приехали на таких чудных машинах, на манер больших чёрных ящиков. А так, с дверьми, стёклами, колёсами. И что удивительно арендаторы были из Англии. Это я по флажкам на капоте тех машин определил! Так пока они разгружались да устраивались, я всё из-за забора за ними наблюдал. Интересно же с кем всё лето соседствовать придётся. Семья, как семья. Правда, пожилые уже. Муж и жена, а ещё старушечка с ними, такая бодрая старушечка в шляпке. Жену-то нового соседа я хорошо не рассмотрел, потому, как надо было совсем близко к забору подойти, а я голый. Я всегда во сне себе голым вижусь. И прикрыться, как на зло. нечем. А вот его – соседа рассмотрел хорошо. Долговязый такой, и лысый. Вернее, не совсем лысый, кое-что из растительности у него на голове местами осталось. Это я увидел, когда он знакомиться приходил. У них видно, так положено: приехал – познакомься с соседями. Оно и правильно – с соседями надо жить дружно. У нас тоже раньше так было. А как познакомились? Я то пока наблюдал за ним, он меня тоже приметил. Пока то-сё, дела он свои сделал, переоделся по дачному и смотрю в мою сторону направляется. По-хорошему и мне бы надо ему навстречу пойти. А как? Я ж – голый! А чтобы в дом попасть надо через весь участок голяком бежать. Огляделся, смотрю, на чучеле огородном рубаха моя старая болтается. Удача, что рубаха клетчатая была. Обернулся я в неё и стал шотландца похож. Думаю: раз англичанин ему даже приятно будет. Одна заминка: не знаю, как я с ним разговаривать буду, к языкам у меня способностей никогда не было. Только напрасно волновался, у нового соседа в отличии от меня, способности к иностранным языкам были.
- Здравствуйте! – говорит на чисто русском языке. Тут меня, как громом: - Мать, честная, думаю,- Это ж ни кто-нибудь, а королевская семья!!
А он: - Будем знакомы! – и улыбается, - Вы, наверное, узнали меня? Тогда давайте сразу договоримся, чтобы без всяких титулов и церемоний. Знали бы, как надоело мне всё это! – и опять улыбается! - В конце концов, мы на даче. Как это у вас говорится: «на даче, как в бане все равны». Зовут меня Чарльз, можно просто Чарли.
А меня, тут как переклинило, представляюсь полным именем: Пётр Степанович Сидоров!
Тут он и вовсе расцвёл!
- О! Я знаю, в России с уважением относятся к родителям. У нас это не принято, как-то, всё больше по имени или титулу. Но уважая ваши традиции, - Чарльз Филипп Артур Джордж Винздор
Я даже поперхнулся, Вот, - думаю, сколько имён человеку носить приходится, из-за своего происхождения. И я тоже хорош! Пришлось поправляться: - Это, - говорю я, - для отдела кадров и милиции, я Пётр Степанович, а для своих – Петя или просто - Степаныч! - А папашу вашего как всё-таки зовут? А то Чарли, как-то!.. Не пацаны ведь. Правда, у нас сейчас тоже по батюшке мало когда величают, больше по матушке, кроют…
- Отец мой – Принц Эдинбургский Филипп! - говорит он. Мы его в Лондоне оставили на хозяйстве.
Тут он мне совсем понравился. - Значит – Филиппыч! Оно так вернее будет. А фамилия, - соображаю, - будет последней в том списке?
- Да, -Виндзоры мы, хотя меня чаще называют принцем Уэльским или высочествами всякими величают. А между нами говоря, у меня даже паспорта нет. Не положено, говорят…
- И правильно! – соглашаюсь я. – Вас принцев – раз-два и обчёлся. В лицо всех должны знать. А регистрацию и паспорт у нас только у гастеров спрашивают. А у вас лицо вполне даже славянское, и у супруги вашей тоже. Не волнуйтесь, отдыхайте себе спокойно…
Только мы так мы было душевно разговорились, тут мне на грудь возьми и прыгни! Разбудил, понятное дело. Уж думал: всё – не будет продолжения. Пнул, я конечно кота, а сам на другой бок. И ведь бывают чудеса – вернулся в тот же сон, но по времени немного погодя. Филиппыч уже освоился, даже загореть успел. А у меня опять беда! Снова голый. Видно пока с котом валандался, тряпку какой прикрывался, потерял. А сосед уже совсем близко и вроде даже и не замечает, что на мне одежды нет. Или, думаю, у них в Англии на такую демократию уже вообще внимания не обращают. И сходу мне: - Ты, - говорит, - Степаныч, не знаешь, кто у меня мог лопату спереть? А то мама хотела грядку взрыхлить, глядь, а лопаты нет! Такая лопата заметная, с красно-зелёным черенком, под цвета флага государства Бурунди. Лопату маме подарил тамошний президент. Он всегда во время визитов в разные страны дарит их лидерам лопаты. А что с него взять?.. Страна бедная, аграрная. К тому же, если внимательно рассматривать герб Бурунди, там щит очень напоминает штыковую лопату.
Я то прикрываюсь, как могу, плечами жму, мол, не знаю кто мог умыкнуть у королевы дар бурундийского президента.
А Филиппыч на Васьки Кузьминова двор кивает
- А Васька, этот алкаш, не мог спереть?
Тут я вспоминаю: видел я лопату с красным черенком у Васьки. И мне сам Васька признался, что лопату взял с пожарного щита, на въезде посёлок в качестве гонорара за отремонтированный шлагбаум.
Стало мне за Ваську обидно.
- Ты, Филиппыч, - говорю, - горячку не пори! Васька, может и выпивает, и даже может регулярно это делать, не взирая на дозы. Но чтобы с чужого двора, какой инструмент взять – не в жизнь!
- Да я тоже так думаю, не такой Васька человек, - говорит он. - Это жена такое предположение сделала. Тем более, мне Васька эксклюзивный рецепт браги дал. Десять дней уже выхаживается, дух стоит аж скулы сводит. Думаю, пора уж выгонять. Ты, Степаныч, не посоветуешь, в какой части света мне дестилятор заказать? Подданные для меня любой достанут…
- Дестилятор – это самогонный аппарат что ли?.. А зачем?.. – говорю я. Зачем подданных зря напрягать? У меня отличный аппарат имеется. Из нержавейки, своими руками лудил паял! Давай тащи свою брагу. А я пока всё настрою. Выгоним первачёк – первый сорт, если из Васькиного сырья, то ваши шотландцы со своим виски отдыхают, - а сам думаю как бы побыстрей до дому добежать, да штаны какие-нибудь надеть. И уже было побежал… А тут опять кот!..
В третий раз сон не вернулся. А жаль. Может посидели бы с Чарли за рюмочкой, поговорили бы о том, о сём… У нас ведь с ним много общего: и с женой первой у меня не сложилось, также двое сыновей – балбесов. Да, мало ли о чём…женой первой у меня не сложилось, также двое сыновей – балбесов. Да, мало ли о чём…
Сконвертировано и опубликовано на http://SamoLit.com/