Я стал сочинителем из-за дряни и хамства. Многое в нашей жизни происходит не благодаря чему-либо, но вопреки оному. Так случилось, что мои первые литературные опыты появились оттого, что окружавшие меня люди, возомнившие себя творцами, занимались не тем, чем должны были по своим способностям, и потому плоды их деятельности никого не удовлетворяли, никому не помогали, несли в себе недоброе начало и этим причиняли вред.

         В ранней молодости я увлекся мистической поэзией и начал искать собратьев по увлечению. В нашем городе тогда работал единственный литературный клуб, где, как говорили, царствовала свобода творчества. Там-то я и окунулся по уши в дрянь. Ни о какой свободе не могло быть и речи: руководители клуба оказались членами официальных писательских организаций. За неимением собственного таланта каждый из этих почивших на лаврах писак занимался критикой начинающих сочинителей и признанных классиков. В клубе часто звучали слова, произносимые ни к селу ни к городу, но обязательно с умным видом: «эклектичный», «имманентный», «семантический» и «трансцендентальный». Члены клуба критиковали поэзию Пушкина за то, что «в ней  много лишнего и пустого, много налито воды; она неприемлема в наше стремительное время». Взамен они предлагали «гражданскую лирику» и «кухонные романсы», примитивные по замыслу и строю стихи, герои которых – то старик, торгующий картошкой на краю тротуара, то старуха, которую не любят внуки, то беременная женщина, рассуждающая о смысле жизни, то зрелая дама, мечтающая о муже и чайнике со свистком – непременно выступали выразителями глупейшей обывательской морали, которую в концентрированном виде выносил в конце всякого стихотворения его автор.

Тогда-то я впервые серьёзно задумался над интересным положением творческой личности. Ведь провозглашённая моими новыми «покровителями» «гражданская лирика» изначально заключает в себе некрасивое противоречие. Литература, по моему мнению, как и всякое искусство, имеет три сущности, три направленности действия: первая возвышает человека, вторая ругает и заставляет задуматься, а третья – главная – переворачивает мировоззрение, дабы путём создания будоражащей дисгармонии вывести человека из застоявшегося болота догм и стереотипов на путь поиска новых – гармоничных – форм проявления его духовного мира. Лирика обычно возвышает человека; воспринимая ее, он думает о добром и красивом, пусть и с оттенком грусти, о светлом, пусть и несостоявшемся в его жизни, наконец, о любви, пусть и безответной. А всё поэтическое следует понимать как духовное и божественное, но не столько умиротворённо созерцательное, сколько рвущееся в свет из глубины неравнодушной творческой души. Гражданин же – понятие сугубо обыденное, конкретное, официальное, чуждое творческой стороне человека. Оттого и понятие гражданской лирики я вынужден считать нежизнеспособным искусственным гибридом условных противоположностей. Ведь действительно: что может возникнуть на стыке интуитивного и рационального, когда эти сущности не взаимодействуют, но противостоят вследствие насильственного и бездумного соединения? Тут уже можно говорить не только о ненужности гражданской лирики, но и о её безнравственности, ибо нельзя представлять душу человека нагромождением всякой всячины. Когда я говорил об этом, меня старались не понимать. И я ушёл из клуба, и пошёл вдаль бесцельно, ибо не имел тогда никакого творческого пристанища.

Ворваться в мир литературы мне не удалось; не пустила человеческая дрянь. Тогда я решил стать журналистом, дабы навострить перо и уши. Я поступил в университет и начал учиться. А по вечерам я писал статьи в крупную и широко известную газету. Получалось неплохо, меня много печатали, хотя во мне долго не было той искры, которая воспламенила бы меня подлинным интересом к новой профессии. Однако вскоре свершилось чудо! До сих пор из университетской жизни чётче всего помнится мне именно этот эпизод; у нас в то время начинались занятия русской словесностью, то есть литературой и языком.

В лекционный зал вошла солидная дама лет пятидесяти, села за преподавательский стол и представилась:

- Светлана Михайловна.

Затем окинула нас орлиным взором и заметила, что в зале только один мужчина. Это был я. Она остановила взгляд на мне, прищурилась и спросила:

- Как твоё имя?

- Александр, - ответил я.

- Встань, Саша, когда отвечаешь преподавателю!

Такое обращение показалось мне хамским. Я решил принять бой и поставить зарвавшуюся даму на место.

- Я встану, Света, но и тебя попрошу о том же.

Даму аж подбросило.

- Какая я тебе Света? Ты не имеешь права мне тыкать!

- Хорошо, я принесу вам извинения после того, как вы обратитесь ко мне с должной учтивостью.

- Не тебе об этом рассуждать! Я старше тебя! Я поседела на учительской работе!

- Старость и мудрость не всегда приходят вместе. Есть старинная пословица: до старости дожил – ума не нажил. У многих стариков седина напоминает плесень на мозгах.

- Значит, ты считаешь себя умным? Считай. Но в жизни ты пока никто, а я всё-таки заслуженный педагог.

- Да, я никто, если не считать того, что мои статьи печатают в самой успешной газете и их читают пятьдесят тысяч человек. Мало кто из наших журналистов может похвастаться подобным достижением.

- Журналист ты у себя в редакции. А как только ты перешагнул порог университета – ты студент, и не более того.

- Вот это прекрасно! Когда человек идет к двери уборной, он – личность; но едва перешагнул порог уборной – он засранец, и не более того.

Мы расшумелись не на шутку. Я думал, что после такой дискуссии с университетом будет покончено, но вышло иначе: я выучился, а Светлану Михайловну руководство попросило покинуть заведение. Думаю, причиной этого  стал не спор, а дрянной характер упомянутой дамы. Самое главное то, что после этого словесного поединка мой творческий огонек запылал в полную силу и мои литературные успехи не заставили себя долго ждать. Вскоре я стал ещё более известным журналистом, а затем – поэтом и прозаиком.