Фёдору снились странные сны. И нынешней ночью он видел очень странный сон. Надо сказать, что непонятные явления начались накануне, когда Фёдор готовился ко сну: его жена Маша казалась озабоченною, словно кого-то ждала. Но ничего тревожного в этом не ощущалось.

И вот Фёдору снится, что среди ночи кто-то звонит в дверной звонок. В спальне горит свеча, жена почему-то не спит. Фёдор немного испуган, он хочет встать с постели, но не может. Страх всё более овладевает им. Жена кидает злобный взгляд и выбегает из комнаты. В передней слышится скрежет отпираемой двери, затем незнакомый мужской голос произносит что-то вроде приветствия, Машин голос отвечает невнятно, шаги затихают у гостиной. Через некоторое время в спальню вползает слабый запах сигарного дыма. Фёдор успокаивается и засыпает. И снится ему, что Маша и незнакомец говорят о нём, но говорят непонятно, будто на чужом языке: Фёдор придумал… остаточная энергия… силовое поле… Фёдору не удалось… аниматор фантазий… неживые материи… и всё-таки получилось… нам нечего бояться…

Но глубже становился сон, и беспорядочные фразы сложились в речь. Эту речь он недавно слышал на одном учёном форуме. «Аниматор фантазий создаёт энергетическое пространство, в котором всякий индивидуум может реализовать любые идеи и мечты, даже самые несбыточные и фантастические. Аниматор создан таким образом, что после образования единичного силового поля он сам себя уничтожает. Поле удерживает необходимую энергию в течение двадцати часов, а затем ослабевает и постепенно исчезает. При этом теряется и возможность проникновения в неживые материи. Но остаточная энергия, возможно, задерживается в неких субстанциях, о существовании которых мы пока не знаем».

Видимо, жена и неизвестный гость говорили об аниматоре. Оставалось неясным, какое отношение к этому аниматору имел Фёдор. Вот голоса умолкли; шаги послышались в коридоре, ведущем в переднюю; хлопнула входная дверь. Затем всё стихло. Фёдор долго лежал в потёмках и размышлял о том, что бы всё это могло значить.

Проснулся он рано. Сигарный запах явственно витал в воздухе. Жены рядом не оказалось, однако в гостиной было тихо. Вообще в доме царила глубокая тишина, даже часы не тикали. Стрелки застыли на четверти третьего; они отчётливо чернели в предрассветных сумерках. Интересно: неужели ночью кто-то действительно приходил к Маше? Или это приснилось? Куда она исчезла в такой ранний час?

Фёдор нащупал карманные часы. Стрелки показывали начало пятого. Спать бы ещё да спать. И он опять уснул. А когда проснулся в привычное время, то есть в семь часов, летнее утро уже заливало спальню ярким светом. Фёдор вспомнил нелепый сон, улыбнулся, сладко зевнул и вдруг увидел, что жены рядом действительно нет. Сердце неприятно сжалось, ведь Маша всегда спала до половины девятого, и разбудить её раньше стоило немалого труда. Резко откинув одеяло, Фёдор вскочил, поспешно натянул брюки и рубашку, вышел в коридор. Ни в нём, ни в передней, ни в кухне никого не оказалось. Он заглянул во все комнаты; пусто. Оставалась гостиная. И тут к сердцу подкатила волна тошнотворного страха, по всему телу разлилась тревога. Фёдор остановился, помотал головою, провёл ладонью по лицу. В глаза бросились бурые пятна на полу, тянущиеся цепочкою в сторону гостиной. Он бросился к двери гостиной, но, не добежав двух шагов, вдруг потерял равновесие и ухватился за выступ стены. По полу у самой двери разлилась широкая тёмная лужа, в которой валялись какие-то розовые сосиски. Фёдор вгляделся в них и дико вскрикнул; волосы его встали дыбом. Сосиски оказались оторванными человеческими пальцами, на одном из которых блестело золотое с рубином кольцо его Маши. Фёдора затрясло. Огромным усилием воли он заставил себя отворить дверь и заглянуть в гостиную. И первое, что он увидел, было лицо его жены. Укоризненный немигающий взгляд уставился на него с журнального столика. Там, в кровавой луже среди скомканных журналов, лежала отрезанная Машина голова. Тела в комнате не было. Фёдор судорожно глотнул воздух и прошептал: «Маша!». Потом колени его подогнулись, и по дому пронёсся дикий вопль: «Маша!!!». Через минуту Фёдор лежал на ковре без чувств; на его лбу вспухло чёрно-синее пятно с кровавой раной: при падении он ударился головою об угол камина.

Когда сознание вернулось, Фёдор опять было решил, что видел страшный сон. Но теперь почему-то болела голова, болела до того сильно, что невольно приходилось стонать. Раскалённые иглы пронзали виски, глаза никак не хотели открываться, изломанное тело не повиновалось. Однако внутренний голос заставил разлепить веки. Всё то, что различило зрение, вновь походило на нелепое видение: белые стены, белый потолок, белая лампа, окно с решёткой, никелированная спинка кровати – и более ничего. Муть размыла видение, и оно сменилось новым кошмаром: стены и потолок стали серыми, свет лампы потускнел, блестящая кроватная спинка исчезла, и только решётка на окне оставалась такой, какой привиделась раньше. Вместо кровати под Фёдором оказались узкие нары. Он попытался встать, упал на пол, полежал, приходя в себя, и в конце концов поднялся на ноги, держась одною рукой за стену, а другой схватившись за больно бьющееся сердце.

Лязгнула ржавая стальная дверь; вошёл незнакомый человек и сказал:

- Здравствуйте. Я доктор Великопольский. Как вы себя чувствуете?

- Где я? – хрипло спросил Фёдор.

- В тюрьме, - ответил доктор.

- В тюрьме? – не понял Фёдор. – Как я сюда попал?

- Этого я не знаю, - вздохнул Великопольский. – В первый раз меня вызвали к вам два дня назад, когда вы лежали в тюремной больнице. Осмотрев вас, я решил, что жить вам осталось несколько часов. Но почему-то к вечеру ваше состояние настолько улучшилось, что я удивился: неужели ещё полдня назад этот человек одною ногой стоял в могиле? Я до сих пор затрудняюсь поставить диагноз, потому что не могу понять, что с вами происходит. Ваши психические реакции будто заторможены, тогда как жизненные процессы в организме ускорены, и при этом температура тела, пульс и кровяное давление остаются в норме. Недавно вы, судя по всему, сильно ушибли голову; травма оказалась настолько тяжёлой, что я опасался за целость вашего мозга. Но она излечилась сама собою за какие-нибудь двадцать часов! Я хотел было серьёзно заняться вашим случаем, но следователь не допустил этого. Он сказал, что вы опасный преступник, убийца, и вас нельзя надолго оставлять в лечебнице – как бы чего не вышло. В последний раз я посетил вас уже в этой камере, несколько часов назад. Вы спали и бредили во сне. Я разобрал только два слова: Маша и аниматор. Может быть, они вам объяснят, почему вы здесь. А объяснение вам теперь кстати: с вами хочет говорить следователь. Он ждёт, когда я выйду от вас. Вы можете говорить с ним?

- Да, да, могу, зовите его скорей!

- Ну что ж, прощайте.

Доктор вышел. Через минуту дверь вновь отворилась, пропустив в камеру человека с необычными чертами лица: в нём одновременно угадывались злоба, капризность, властная сила и непреклонная воля. Человек этот быстро и внимательно оглядел Фёдора, затем присел на нары и представился недоброжелательно:

- Следователь Захват. -        Голос его звучал веско и отрывисто, как удар молота. – Вы можете говорить?

- Могу.

- В таком случае я начинаю допрос.

- Извините, - слабо произнёс Фёдор. – Позвольте мне сперва спросить вас…

- Вопросы здесь задаю я.

- Умоляю вас, для меня это очень важно!

- Хорошо, я слушаю.

- Что случилось с моей женой?

- Это я у вас должен спросить.

- То есть?!

- Вы сейчас же мне расскажете, как и зачем вы убили свою жену Марию. Со всеми подробностями.

- Я не убивал её!

- Не начинайте со лжи. Что произошло в вашем доме в ночь с субботы на воскресенье?

Фёдор начал рассказ о той странной ночи, о своих странных снах, заодно пересказав следователю всё, что он запомнил из речи об аниматоре фантазий. Закончил на том, что ему пришлось увидеть в коридоре и гостиной.

- Я предупреждал вас: не начинайте со лжи, - жёстко и размеренно пророкотал Захват. – Вы теперь спасаете свою жизнь. Ваша ложь может привести вас только к гибели.

- Клянусь, это всё, что я помню.

- Кстати, где вы работаете? Кто вы по профессии?

- Я заведую лабораторией. – Фёдор начал было излагать суть научных изысканий группы учёных, которыми он руководил, но следователь не стал слушать.

- Можете не продолжать, это к делу не относится, - перебил он. – Так что же это за аниматор фантазий, о котором вы говорили?

- Понятия не имею.

- Куда вы дели труп жены?

- Я ничего не знаю, ничего не помню! Поймите, я потерял самого близкого человека!

- Молчать! – закричал Захват. – Это вас я должен понимать? Может быть, мне вас пожалеть? Вы убийца, вас повесить мало! Потеря памяти, понимаете ли! Доктору рассказывайте свои байки о потере памяти! Это он может сжалиться, но не я. Последний раз спрашиваю: где тело?

- Я не знаю, поверьте мне!

- Не верю, зря стараетесь. На суде я сообщу, что вы запутывали следствие. Доктор напишет заключение о том, что вы психически здоровы. В этом будьте уверены, это я вам обещаю. Готовьтесь к худшему, ибо я добьюсь его для вас. Прощайте.

Следователь вышел. Фёдор в бессильном отчаянии упал на нары. Его перегруженные нервы не могли долго оставаться в напряжении. Мозг стал постепенно отключаться от действительности, в нём начали рисоваться странные дремотные явления. Чьё-то глумливое лицо возникло над некой трибуной, руки взметнулись вверх, и командный голос выкрикнул:

- Аниматор завершил первое грязное дело. Но он натворит ещё немало бед. Мы должны спасти человечество от аниматора! Уничтожить его следы! Многие из нас погибнут! Будь он проклят! Смерть аниматору фантазий!

Потом всё провалилось, чёрная пелена окутала пространство, и другой голос, тихий и виноватый, стал говорить кому-то:

- Я отдаю себе отчёт в своих словах, я уже пришёл в себя. Моя жена пала жертвой аниматора фантазий. Следующей жертвой стану я. И это не конец. Следом за мною канут в небытие доктор Великопольский, следователь Захват и судья Полянко.

Даже в дремотном полусне Фёдор узнал этот голос: это был его собственный голос. Но тут вновь зазвучали командные возгласы:

- Мы! Должны! Уничтожить! Аниматор! Любым! Путём!

А за ними:

- Наш разговор бессмыслен. Хотя это уже не важно. На суде вас обвинят в убийстве жены. Не надейтесь на снисхождение. Вы получите по заслугам. Я этому рад! Наша беседа окончена. До встречи в аду!

Потом сатанинский хохот потряс всё вокруг; заскрежетало железо, загрохотал камень, послышались чьи-то мольбы о помощи; однако вскоре установилась внезапная тишина и обволокла пространство невыносимой тяжестью и отчаяньем.

Фёдор несколько пришел в сознание – и то ненадолго – лишь в суде. Он не знал, сколько дней прошло после встречи с доктором и следователем; он уже не мог отличить сон от реальности; его память стала угасать. На вопросы обвинения он отвечал машинально, как бы вынимая готовые ответы из подсознания. Его уже ничто не волновало. Он не чувствовал опасности и оттого не думал о спасении; со стороны казалось, что он потерял надежду и покорно отдался неизбежности. Жалкие попытки оправдаться остались в прошлом: неверие измучило Фёдора и довело до полной апатии. Его равнодушные слова об аниматоре не привлекли ничьего внимания в суде. Никто не высказал мысли о том, что неплохо бы посетить лабораторию, которой руководил Фёдор. Никто не потрудился разобрать и его обширный архив. Следователь Захват целиком посвятил свою энергию обвинению; доктору Великопольскому оставалось только поддакивать. Суд приговорил Фёдора к казни, так и не разобравшись толком в причинах и обстоятельствах смерти его жены. В один из серых ненастных дней приговор исполнили: Фёдор погиб. А дня через три в городе началась чертовщина.

Сначала странная смерть настигла доктора Великопольского. Весь день он провёл в клинике, вечером поехал к старому товарищу, изрядно выпил с ним и около полуночи собрался домой. Товарищ проводил доктора до такси, усадил в автомобиль и вернулся к себе. Утром он позвонил Великопольскому, чтобы узнать, каково его самочувствие после застолья. Оказалось, что доктор домой не возвращался; по крайней мере, так сказала его жена. Впрочем, отсутствие мужа её не встревожило: доктор иногда оставался на ночь в своём кабинете в клинике. Тогда товарищ позвонил в клинику и выяснил, что и туда Великопольский не заезжал. Прошло совсем немного времени, и об исчезновении доктора каким-то чудесным путем прознал следователь Захват.

Несколько дней люди в сером искали доктора. И наконец нашли его на городской свалке. Вернее, не его самого, а только отрезанную голову и часть руки. Как погиб Великопольский – навсегда осталось загадкой; однако по всему было видно, что его тело расчленили точно так же, как тело жены Фёдора.

По городу заходили слухи о загадочном аниматоре. Захват бегал по своему кабинету и стучал себя кулаком по лбу, сожалея о том, что не придал должного значения рассказам Фёдора. Слишком поздно явилась и мысль о том, что теперь следует разыскать лабораторию, которой руководил казнённый. Захват оставил все второстепенные дела и занялся поисками. Ему казалось, что там он найдёт хотя бы намёк на разгадку запутанной цепи событий. Но и тут самонадеянный следователь просчитался. Когда его автомобиль свернул в переулок, в котором размещалась лаборатория, он понял, что опоздал. По переулку стелился жидкий дым от недавно потушенного пожара, а закопчённое здание, в котором недавно работал Фёдор, глядело выжженными глазницами пустых окон. По словам очевидцев, лаборатория загорелась примерно в то время, когда Захват приступил к её поискам. Найдя телефон, следователь позвонил своему начальнику, рассказал о случившемся и пообещал вернуться через два часа. Но ни через два часа, ни позднее он не вернулся. Спустя три дня после пожара какие-то беспризорники нашли в одном из строящихся на окраине города домов голову и руку Захвата. А еще через день в другом доме кто-то обнаружил голову и руку судьи Полянко. Тела убитых бесследно исчезли.

Распутыванием этого кошмарного дела занялись лучшие уголовные следователи. Однако, несмотря на их усилия, расследование не продвинулось ни на шаг. И в то же время в разных частях города – чаще на окраинах – люди стали находить отрезанные головы. В течение нескольких недель были лишены жизни все причастные к делу Фёдора. Жестокие убийства прекратились после пятнадцатой головы – головы некоего адвоката. Ни один следователь не брался за поиски убийцы: паника овладевала людьми при одном упоминании об аниматоре фантазий. Никто так и не узнал, что это такое, хотя некий шарлатан утверждает, что аниматор не только был, но существует и поныне. Более того, он якобы сохранил свои способности к воплощению любых идей, даже самых несбыточных. Но кто теперь может сказать, в каком городе, в какой стране – а возможно, что в нескольких городах и странах – аниматор выжидает удобного случая, чтобы уничтожить всех нас?

Однако в том году, когда аниматор лютовал в упомянутом нами городе, умные люди всё же развенчали легенды о его существовании. Развенчанию особенно способствовал новый судья Безоружный, сменивший погибшего судью Полянко. Этот Безоружный оказался человеком без фантазий и предрассудков, энергичным и честолюбивым. Он не стал доискиваться до сути дела и копаться в фактах, но пожелал кончить дело единым волевым решением. Примерно в то время, когда происходили описанные нами события, в городе арестовали шайку мошенников, которые по неосторожности совершили убийство. Их и сделали козлами отпущения, добавив на бумаге к одному мертвецу ещё пятнадцать. Суд над преступниками был разыгран по гениальному сценарию, как первоклассный спектакль. Публика аплодировала Безоружному, весь город жаждал носить его на руках. А мошенников казнили – вот и всё.

            Маленькая деревенская избушка, в ней известная обстановка: деревянный стол перед окнами, лавка, русская печка, шкапчик, застиранные занавески и груда самодельных половиков в углу. Всё грязно, пыльно, неопрятно. Старуха преклонных лет, суровая и хмурая, сосредоточенно метёт пол; седой бородатый дед в душегрейке пихает дрова в печку; под ногами обоих то и дело путается глупая трёхцветная кошка. Дед бурчит ей нечто неразборчивое вроде: «Изыди, сатана, ибо прокляну!»

            В избушку входит гость с серым узелком, тощий драный мужичок лет пятидесяти. Это кум старика. Зовут его Григорием, а кличут Гришкой Козявкою.

            - Здравствуй, кум! Здравствуй, кума!

            - Здрав будь и ты, Григорий! Бур-бур-бур! – отвечает дед. – Давно не навещал нас, окаянный! Совсем забыл. Да ты не стой на пороге, проходи вон в передний угол. Скоро за стол сядем, нальем по махонькой да закусим, чтоб язык легче во рту чесался. Разговор к тебе есть.

            - Давай-ко, Гришка, клади узелок на лавку, - подхватывает бабка. – Обожди только: сперва пыль смахну. Вишь, сколь тут её, поганой!

            Начинается махание тряпкою вдоль лавки; в воздух вздымается облако пыли; гость безудержно чихает:

            - Апчхю! А-а-апчхю! Ой, не могу! А… Чхю! Ну и пылища… Чхю! Чёрт бы её драл!

            - Будь здоров, Гришка! Однако вечно ты нечистого к обеду помянешь, - ворчит хозяин. – К добру ли?

            - Ничего… Чхю!

            - Опять будь здоров!

            - Спаси бог. Чхю!

            Кошка, трущаяся тут же, сперва недоуменно глядит на гостя, а потом закатывает глаза, делает несколько шатких шагов и тоже начинает чихать, но в своей манере:

            - Чхи-чхи-чхи!

            - Брысь под лавку, зараза! – зякает на неё старик.

            - Чхи-чхи-чхи! – не унимается кошка.

            - Кому сказал, брысь под лавку! Ну-ка, старая, дай сюды веник, я её по хребтине!

            Кошка прячется под стол и там продолжает чихать. В это время Григорий тоже закатывает глаза, запрокидывает голову и делает небывало громкий чих.

            - Будь здоров, Гришка!

            - Спаси бог, куманёк! А-а… Чхю!

            - Чхи-чхи-чхи! – слышится из-под лавки.

            - Брысь под лавку!

            - А-а… Чхю!

            - Кому сказал, брысь под лавку, холера!

            - А-а… Чхю! Ты что, кум, сдурел? – удивляется гость. – В последний-то раз я чихнул, а не кошка.

            - Ой, прости, - конфузится старик. – Тугой я стал ушами, слышу-то не ахти как. Будь здоров!

            - Последний ум из котелка вышибло, - ворчит старуха.

            Кошка, не переставая чихать, вылезает из-под стола:

            - Чхи-чхи-чхи!

            - Будь здоров ещё раз!

            - Загнул! – усмехается гость. – Эво как! Кошке желаешь здоровья… Чхю! Благодарности ждёшь? А-а… Чхю! На том свете дождёшься.

            - Брысь под лавку! Ой, чегой-то я… Это, как его… Будь здоров!

            - Чхи-чхи-чхи!

            - А… Чхю! А-а… Чхю! А-а-а… Чхю!

            - Брысь под лавку! Э-э-э… Будь здоров! Тьфу ты, леший… Брысь под лавку! То есть, будь… Лешаки этакие! Замучили своим чиханьем, собаки свинячьи, хоть из дому беги!

            - Слушай, кум, - обижается Гришка. – Я за собак свинячьих и ответить могу… Чхю! И в рыло дам, не думай! Я мужик огненный, сам знаешь… Чхю!

            - Сморкаться я хотел на тебя, чихун этакий! – сердится дед. – А за рыло я тебе, погоди-ка, в ухо засвечу. Козявка!

            - Угомонись, дурак, совсем из ума выжил! – кричит старуха. – Почто позоришься на старости лет? Почто Гришку чехвостишь, который всё равно что родной? Я тебя…

            Кошка и Гришка продолжают чихать.

            - Молчать! – кричит старик, топая ногами и краснея от злости. – Всем молчать! Брысь под лавку! Кто здесь хозяин? Я спрашиваю!

            - Чхи-чхи-чхи! – не унимается кошка.

            - Это ещё что? Ты мне перечить?! – Дед хватает кочергу и дубасит кошку по спине. - Я тебя, гадюка! Я тебя, курвяжина!

            Кошка валится набок и издыхает.

            - Никак, померла Мурка-то? – с горечью спрашивает старуха и вдруг начинает голосить. – Ты что наделал-то, злыдень старый, козлище берёзовое, сотню блох тебе в бороду!

            - Молчать, дура! – вопит старик.

            - Ох, тошнёхонько мне тут, ой, дурнёхонько, чхю! – сквозь чиханье ноет Гришка. – Не ведал я, кум, что ты этот… Как его… Чхю! Сатрап! Вот!

            - Злыдень! Оглоед! Паразит лешачий! – не унимается бабка.

            - Молчать! – хрипит старик; он приближается к старухе, размахивая кочергой. – Искалечу, убью, изничтожу!

            - Злыдень! Оглоед! Пёс мохнорылый!

            Дед наступает на бабку        ; та пятится, а потом начинает бегать кругами по избе. Дед гоняется за нею.

            - Сатрап! – кричит гость. – Оставь старуху!

            - Убью! Изничтожу!

            Дед охаживает Гришку кочергой по голове, потом ею же несколько раз бабку по спине. Сперва гость, а потом и хозяйка падают замертво, растягиваясь на полу, раскидывая руки и задирая кверху подбородки. Старик долго стоит над ними и медленно разговаривает сам с собою, как бы в полузабытье.

            - Да что же это? Валяются оба, едри их душу, молчат, кажись и не дышат… Дрянь-то ведь какая выходит: я их, стало быть, своими вот этими руками (бросает кочергу, подносит руки к лицу) на тот свет отправил… Ой, беда! Ой, матушки, беда! Едри их за голяшку! Сорок лет жили душа в душу (начинает плакать), а теперь вон молчит лежит… А всё ведь дура кошка, тварь поганая (выкликает яростно, то сжимая кулаки, то хватаясь за ворот душегрейки), гадина паршивая, довела до греха! И кум-то хорош, Козявка окаянный! Сам ты сатрап, стервятник! И старая туды же! Сорок лет душа в душу! Какая дурь по башке пристукнула? Оглоед… Пёс мохнорылый… Где и слова-то такие слыхала… (впадает в раздумье) паразит лешачий… Что теперь делать-то, а? Чего это я торчу столбом? Сей же час народищу наскочит тьма! Староста опять же прибежит, да урядник тоже, это как пить дать. Водку жрут, сучьи дети, всегда вместе, сам чёрт не разведёт… (вдалеке слышатся многочисленные голоса) так и знал… Да и то сказать: крику-то было, чай, на полдеревни! Что ж теперь делать-то? Повесят ведь, ей-богу повесят, да перед тем пальцем тыкать станут: вот он, убивец! Позор на старости лет! Ой, беда! Ну – семь бед, один ответ. Кончать – так разом!

            Дед лезет в шкапчик, достаёт кусок мыла; потом снимает со стены верёвку, мылит её и делает петлю. Крики толпы тем временем приближаются, становятся всё слышнее. Старик торопливо привязывает веревку к потолочной балке, встаёт на лавку, надевает петлю на шею и прыгает вниз.

            Через несколько минут дверь в избу резко отворяется; врываются староста и урядник; за ними пытаются пролезть всякие любопытные рожи. Кое-кто заглядывает в окна с улицы. Урядник выталкивает посторонних вон, тыча кулаком в носы и бороды, самых настырных бьёт по лбу. Староста пытается помогать, но у него руки слишком коротки, да и росту не довлеет.

            - Вон отсюда! – кричит урядник. – Вон пошли, кому говорю! Разойдись, к свиньям лешачьим!

            Тут он оборачивается внутрь избы и грозно вопрошает:

            - Ну?! Кто орал днесь?! Скоты какие, за околицею было слыхать! Я спрашиваю сызнова: кто орал?!

            Глядит на висящего старика.

            - А ты тут чего висишь, хороняка? Не слышу! Я не понял: я с кем разговариваю?! Эй, ты! Неуважение к волости? В зубы хошь?

            Староста испуганно останавливает его:

            - Стой-ка, Кузьмич, леший тя раздери! Батюшки мои! Не видишь, что ли? Старик-то в петельке висит! Мёртвенький старик-то! Повесился, стало быть, душа собачья! Сымать надобно, да за полицией послать. Тако-то! Помоги-ка!

            Урядник морщится, но помогает старосте: вдвоём они вытаскивают старика из петли.

            - Ах ты, боже ты мой, окоченел уж дедок-то! – бормочет староста.

            - Сам ты окоченел! Не болбочи, коль ни бельмеса не смыслишь! – сердится урядник. – Какое там окоченел, ежели ещё тёпленький? Просто тощий да костлявый, потому и сбрякал мослами, леший!

            Тут староста видит труп старухи.

            - Кузьмич, поди-ка сюды!

            - Чаво ищо там?

            - Да вон бабка валяется, вся башка у ей в крови. И мужичонко с ней какой-то. Оба дохлые… Ясно: они, стало быть, и орали тут.

            - Грехи наши тяжкие! – воздыхает урядник. – Сидеть бы нонче в трактире, водку возлиять… Ан нет, наказал лукавый. Я так мыслю, Митрич: пущай энто дело разбирают те, у кого должность таковая. Пошлю-ка я Ваньку Кривого в город с гумагой. А сам тут пока покараулю, да народишко вон шугану от окошек. Кыш! Эсколь вас тут налезло, огурников!

            - Лады, Кузьмич; а я тут пока по своим заботам.

            Староста и урядник кричат, разгоняя любопытные рожи, потом наскоро пишут бумагу, зовут Ваньку Кривого и посылают в город с депешей. Вскоре урядник возвращается в избу, садится на лавку и задумывается. Спустя некоторое время возвращается староста и садится рядом. Оба закуривают цигарки и вздыхают.

            - Да-а, Митрич, дела…

            - Да-а, Кузьмич, этак-то…

            - Эвон, как оно…

            - Эвон…

            - Беда!

            - И не говори!

            - Водочки бы испить; самое теперь время. Нешто, Митрич, махнуть полстаканчика? А то ведь вон оно как…

            - Ужо, продерзатель! Гляди, явятся сюды чины из города, запах учуют, да тебя ж за груди возьмут: водку жрал, сучий потрох! Тут трупы не остыли, а ты уж поминки справляешь! Сиди, адище, хвост прижми; о водке забудь покамест!

            - Твоя правда, Митрич. Придется терпеть до вечера. А в нутре так всё горит, так горит! Омовенья нутро-то просит! Эх-хо-хо…

            - Ништо, Кузьмич, Ванька скор на ногу. Гумажное дело – оно, вестимо, волокитное; да не нам с тобою те гумаги сочинять: на то другие умы имеются. Наша должность мелкая – позвать кого надо. Позвал, доложил, а потом уж не грех и стаканчик опрокинуть за упокой их душ; а где один, там и другой; а потом и третий, ибо бог троицу любит; а там и четвёртый – без четырёх углов избу не строят. А пятый не выпить – дураком остаться! Да и трактирчик недалече.

            Спустя три часа местом действия становится некий трактир. Его описание не требует пылкого воображения. Вот сцена предпоследнего действия нашей драмы: деревянные стены темны от старости и табачного дыму; потолок таков же; пол изумительно нечист и скользок; грязь и гадость вокруг невообразимые; в воздухе витают запахи тухлого, жареного и спиртного. Часы на стене бьют мимо времени, стрелки на них показывают невесть что. Трактирщик за прилавком протирает несвежим полотенцем липкие стаканы. Под прилавком дремлет огромный котище. За одним из столов сидят хмельные староста и урядник. На столе стоят: ополовиненная литровая бутыль водки, два стакана, несколько мисок с закуской – хлебом, солёными огурцами, салом и кислою капустой. Помимо упомянутых четырёх душ, более в трактире нет ни дыхания.

            - Ну-с, добавить стаканчик-другой, и пора баиньки, - зевает урядник.

            - Закурить охота, - басит староста, тяня шуйцу. – Не дашь ли табачку, Кузьмич?

            - Табак-то у меня больно едкий.

            - Это нам нынче без разницы.

            Сворачивают по цигарке, закуривают, обороняя от огнива персты; дым расползается по трактиру и достигает ноздрей трактирщика, каковой тут же начинает чихать:

            - И-и-и… Чхи!

            Урядник вздрогивает и гундосит:

            - Ух ты, бычье вымя, напугал как! Будь здоров, братец, штоб ты сдох!

            - Благодарствую покорно… И-и-и… Чхи!

            - Хорош чихать, забодай тебя комар! – вопит староста.

            - Виноват-с… Табачище сатанинский… И-и-и… Чхи!

            - Чего там ты бормочешь?! Какой такой сатанинский?

            - Нет, я ничего-с… И-и-и… Чхи! Табачок у вас, говорю, добрый, ядрёный…

            - Это у тебя, братец, нос слабый, - хрипит староста.

            - Хороший табачок, не хуже всяких, - обижается урядник. – Глянь-ка вон на своего кота: дышит, подлец, и не морщится.

            - Знамо, не морщится, - возражает трактирщик. – Дрыхнет, хороняка, оттого и не морщится… И-и-и… Чхи!

            - А давай-ка, Кузьмич, кота испробуем! – вдруг заявляет староста.

            - Как так – испробуем? – пугается урядник.

            - Ну, это… Вдуем ему дыму в ноздри. Поглядим, станет ли чихать.

            - Вон ты что! А я-то испужался, думал, ты кота сожрать хочешь. Дыму в ноздри – это можно.

            Подходят к коту, затягиваются из цигарок и дуют дымом ему в нос. Кот в ужасе просыпается и начинает чихать.

            - Чхи-чхи-чхи… Мя-а-ау!

            - Что я говорил-с? – торжествует трактирщик. – И-и-и… Чхи!

            - Будь здоров! Брысь под лавку! – одновременно вопят староста и урядник.

            - В каком таком смысле – под лавку-с? – недоумевает трактирщик.

            - Ты – будь здоров, а кот – брысь под лавку. Выпьем, что ль, ещё водочки? Да по кружечке пивца? Эй, братец, тащи пиво, да скорей, а то по затылку схлопочешь!

            Трактирщик в испуге исчезает. Староста и урядник сызнова пускают струи табачного дыму коту в нос. Тот морщится, чихает, но не уходит. После каждого чиха пьяницы начинают топать ногами и драть глотки:

            - Брысь под лавку!

            - Зараза!

            - Подлец!

            - Каналья!

            Коту делается дурно; он издает странные звуки:

            - Чхи-чхи-чхи… Мя-а-ау! Хр-р-р… Хр-р-р… Чхи! Мяу! Пр-р-р…

            - Ну что, плохо, поганец этакий? – ядовито вопрошает урядник. – То-то же, крысоедина!

            Котище валится на бок, вытягивается и издыхает. Удовлетворённые пьянчуги чувствуют гордость; их речь становится вычурной до отвращения.

            - Потап Кузьмич, не будете ли вы так любезны… Скажите аф-фи-циянту, дабы возник пред нашими очами!

            - Извольте-с. Аф-фи-циянт! Па-апрашу! Апслужите клээнтов!

            Появляется трактирщик. Пьяные набирают полные груди табачного дыму и внезапно с двух сторон дуют ему в ноздри. Нечисто выдохнув, несчастный испускает дух и падает, бия челом о пол. Сцену окутывает завеса таинственности.

            Спустя десять лет происходит заключительное действие нашей драмы. Виден тот свет; врата ада отворяются без скрыпу. К ним подходят староста и урядник. Оба нетрезвы.

            - И-и-и… И што, мы сдохли, штоб мы сдохли?!

            - Вестимо… Как его? Зело борзо.

            - И што?

            - Ништо… Вона, какие-то остолопы прутся.

            - Поди, апостолы?

            - Сам ты апостол, рыло пьяное! Это ж черти шагают! Ать, понимаешь, два, ать-два!

            - Молчи!

            К старосте и уряднику подходят шестеро мертвецов: старик, старуха, Гришка Козявка, трактирщик, старикова кошка и трактирный кот.

            - А, вот и вы, наконец! Будьте здоровы, чтоб вы сдохли!

            - Да мы уж сдохли! Капут… Это, как оно…

            Мертвецы тащат пьяниц в ад, крича хором: «Будет ужо вам!» Завеса таинственности опускается окончательно.

Сказка 1

КУРОЧКА РЯБА

(Русский Народный Апокалипсис)

            В мировой литературе мы часто сталкиваемся с предсказаниями конца света; достаточно вспомнить Библию и Армагеддон. Даже канувшая в небытие белая братия во главе с весьма сомнительными Марией Деви и Юоанном Свами – и та предсказывала нам ежегодный конец света. Русский же народ – хоть это и самая непредсказуемая популяция – просто не мог не предсказывать; не умеет он проходить молча мимо таких важных проблем человечества. В результате долгих поисков ответа на вопрос об окончании жизни на Земле все мыслимые и немыслимые предсказания русских пророков вылились в аллегорическое литературное произведение – сказку о Курочке Рябе.

Внимательно вникая в повествование, мы обнаруживаем множество неопровержимых доказательств того, что рассматриваемая нами сказка есть не что иное, как русская народная версия апокалипсиса. Например, яйцо в сказке выступает символом нашей планеты. Аналогии мы можем найти во многих древних культурах и религиях, ведь процесс снесения Курочкой яичка вполне соответствует рождению древнегреческой богини Геи, а также созданию богом Земли из хаоса, о чём нам рассказывает Библия. И вот что интересно: вначале Курочка снесла простое яичко, олицетворяющее нашу планету сегодня, а затем, после гибели простого яичка, народу было обещано золотое – иными словами, воскресение и вечный рай.

Огромного внимания заслуживает цитата: «Дед бил, бил – не разбил; бабка била, била – не разбила…». Здесь мы ясно чувствуем предсказание Первой и Второй Мировых Войн, в огне которых наша планета сильно пострадала, но всё же осталась цела. А затем: «Мышка бежала, хвостиком махнула – яичко упало и разбилось». Не есть ли это предупреждение о возможности Третьей – и последней – Мировой Войны и апокалипсиса как её последствия? Как видно из другого русского народного шедевра – сказки о Репке – Мышка в сознании нашего народа пребывает представителем люмпен-пролетариата, который во время мировых свершений спит, появляясь на людях только к шапочному разбору, а затем забирает себе все лавры, коими бывает осыпан великий подвиг. Образ Мышки – это и образ дурака, поставившего сапоги на пульт управления ядерными ракетами в одном из наших современных анекдотов. Не думаем, что аналогия, проведённая нами между упомянутыми сапогами и хвостом Мышки из сказки о Рябе, страдает нелогичностью, ибо и первое и второе есть своеобразные рычаги управления смертоносной силой. Заметим кстати, что в русском фольклоре существует и шутливая поговорка: «Сапоги дорогу знают!», в которой сапоги явно являются рулём; руль же – пусть он не рычаг, а колесо управления – всегда остаётся направляющим, зачастую мотивирующим инструментом. И ещё мы знаем, что в каждой шутке есть доля истины… Ф-фу!!!

Итак, объединив все наши умозаключения в единую теорию, мы придём к тому, что Третья Мировая Война и, следовательно, конец света (коли таковые, не дай бог, случатся) должны наступить по воле или же недомыслию некоего дурака, сиречь люмпен-пролетария. А затем бог, отражённый в образе Курочки Рябы, наградит души пострадавших и невинно убиенных людей, в свою очередь отражённых в образах Деда и Бабки, золотым яичком – иными словами, вечной жизнью в раю. Таким образом, мы можем сделать вывод: сказка о Курочке Рябе исполнена народной мудрости и предвидения; она дана нам как завещание будущим поколениям жить в мире и согласии. Кроме того – и это главное – мы сталкиваемся с совершенно необычным толкованием Библии и, в частности, христианства на Руси. Эта сказка, пронизанная глубинной сутью, вселяет в нас надежду, что после физической смерти наши души всё-таки будут жить.

Скажите мне ради всего съедобного: для чего на свете существуют собаки? Этого я не понимаю. Вот есть люди: они порою странны, но их польза для меня очевидна. Например, моя хозяйка, которую все зовут Бабушкой, каждое утро наливает мне молока, ибо понимает, что голодной ходить на охоту не следует. Или Дедушка, которого Бабушка называет старым хреном: он носит мне пескарей, бросает косточки с ошметками мяса, куриную кожицу и колбасные шкурки. Для меня остается загадкою, почему такого добряка сравнивают с хреном? Я однажды куснула эту дрянь. В нос ударило так, что я полчаса плакала и умывалась. Поэтому я и говорю, что люди порою странны. Курицы, свиньи, коровы и овцы – те проще. Они глуповаты, но мне почти не мешают. Я тоже не лезу в их хлевы и курятники. Для чего существует эта живность, я тоже знаю: их кушают люди, а кое-что перепадает и мне. Далее: мыши, птицы и рыбы. Тут и думать нечего, ибо я их ем; значит, они существуют для меня. Еще на свете есть всякие мошки, комары, осы и бабочки. Они мне особо не досаждают. Летаете – ну и летайте себе, ежели охота. А вот для чего на свете собаки? Это, скажу я вам, совершенно мерзкий сорт живности. Гаже крыс. Тех-то я давлю; а попробуй-ка задавить овчарку! Или вон эту, плоскомордую – не помню, как она называется. Ну-ка, кыш отсюда! Вот как?! Ты рычать? Я те рыкну, обгадишься! Вот же тебе, получай! И еще раз, в нос! Сдаешься? Ну то-то! Иди, иди, не оглядывайся.

Они любят наблюдать за мной – маленькой худенькой кошкой. Всё смотрят на меня. Всегда так было. А я давно живу в доме моей Бабушки. Она назвала меня Фантой. Отчего это?

Я совсем черная, только глаза горят яркой зеленью. Это видно в зеркале и в лужицах. Глупые люди говорят, что черные кошки приносят несчастье. Врут! Я приношу людям пользу и радость, когда меня не обижают. Вот теперь я прогнала со двора собаку, что втрое выше меня ростом. Эта плоскомордая недавно испугала кур и цыплят, которых я охраняю. Горжусь теперь! Хороша картина: маленькая кошка стоит перед здоровой псиною и колотит ее лапами по морде! Ладно, хватит хвастаться; сейчас вот свернусь на солнышке калачиком и задремлю. В полудреме хорошо думается о всякой всячине. Вот…

То место, где растут смешные травы, Бабушка и Дедушка называют огородом. По весне там бывает голая земля. Потом хозяева приходят туда с бренчащими железяками. Про длиннозубые говорят: вилы. Про короткозубые: грабли. Про плоскую штуковину: лопата. Этими штуками они копают и рыхлят землю, делают в ней борозды; получаются валы; это грядки. Потом они как-то колдуют над грядками, и через несколько дней из земли вылезают травки. Их нельзя трогать и есть, по ним нельзя ходить, не то получишь от Бабушки по хребтине. Потом, когда становится совсем тепло, эти травки вырастают в травищи, и на стеблях появляются всякие уморительные ляльки: там крупные шары – это помидоры; тут пупырчатые сосиски – это огурцы; а другие так и остаются травами, пока их не выкопают. У тех под землей – сама видела – такие круглые колобашки; их зовут картошками; у других – длинные хвостики; тощих кличут морковками, а пузатых – свеклами. Кажется так. В этом самом огороде много еще всякой всячины – хрен, например; о нём я уже вспоминала. И всю эту дрянь люди тоже едят, будто мало им мясных косточек да колбасы. Я же говорю: они немного странные.

А всё же с ними лучше, чем одной. Они сами говорят: лучше общество, чем одиночество. Одной быть совсем плохо. Я этого не выношу. Однажды я жила несколько дней одна в пустом доме. Когда хозяева вернулись, я так жалобно мурчала, так нежно терлась щечками о руки, что Бабушка прослезилась. Потом я пошла в тайничок, где живут мышки. Схватила одну, вернулась в дом. Положила добычу посреди комнаты и стала бросаться на нее. Вот вам! В конце концов, задушила и съела эту малявку. Потребовала похвал. Я ведь артистка. Они так говорят. Меня погладили, приласкали, наговорили добрых слов, и я успокоилась.

Обидно бывает, ведь правда: как они не поймут, что я привыкла к ним, что я не хочу оставаться одна? Мыши – теми ненадолго развлечешься; дрозды, конечно, интереснее: клюет ягодки под кустом, беды не чует; и тут главное – не спугнуть, не зашелестеть травой; прыг – и он в моих зубах. Вот это настоящая охота! Да и вкусен, паршивец. Почему люди их не едят? Наверно, поймать не могут, шибко неуклюжи. Зато у них много занятных вещиц. Про лопату, вилы и грабли я уже рассказала. Еще у них есть посуда, из которой они едят. Будто лапами нельзя! Или их морды в миски не входят? Шкуры свои – на их языке это одежда – они умеют снимать на ночь. Как они умудряются надевать на себя несколько шкур? Хотя зимой в них, я думаю, очень тепло. Вот с них-то можно драть по три шкуры! Да, самое главное: у них есть те-ле-ви-зор! Вот это штуковина! Этот ящик чаще бывает пустым и черным, но иногда он оживает, и в нём ходят такие же люди, как Бабушка и Дедушка, только маленькие. Смех, да и только! Но я люблю на них смотреть. Мне иногда кажется, что я понимаю, о чём они говорят.

Бабушка и Дедушка любят меня. Они говорят всем, что я хорошая, что никогда не клянчу и не ворую еду. Это правда. Если меня забывают накормить, я, конечно, требую внимания особым звуком, этаким рычащим воем. Иногда я обижаюсь и на два-три дня ухожу из дома. Я не злопамятна, но мстить умею. Когда один Бабушкин гость ударил меня ногою, я выбрала его шарф из нескольких других по запаху, стащила его с вешалки и обгадила. А тех, кто ласкает и угощает меня, я помню очень долго. Дедушка как-то сказал, что мой взгляд кажется ему очень умным и осмысленным, будто я вот-вот заговорю.

Но всё это в прошлом. Воспоминания вмиг пронеслись в голове. Какой-то негодяй закрутил верёвку вокруг моей шейки. Он подманил меня колбасой, и теперь мне плохо, душно… Он хочет убить меня, Фанту, за то, что я чёрная. Я это чувствую. Ай, как больно! Бабушка, Дедушка, милые, спасите!

Сон 1

ДВЕРЬ

            И отворилась дверь, словно отворилось пространство. Я увидел два лунообразных изгиба средь зелёных полей, пересечённых светлыми волнами. В середине главного поля темнела впадина с неровными, будто рваными краями. Тусклый свет лился ниоткуда; тень, рождённая странным зигзагом некой возвышенности, напоминала приготовившуюся к прыжку дикую кошку. К несуществующему горизонту уходили ломаные горные хребты, подпиравшие вершинами мрак, а у подножий поросшие лесом.

            Я сделал шаг. Под моей ногою хрустнуло лунное блюдце; звенящий звук, приглушённый травами и листвою, вскоре утонул в неподвижном воздухе. Луна засмеялась; смех этот звучал неестественно над глухими просторами. Деревья качнулись, горные хребты зашевелились, а впадина стала шире.

            Я сделал ещё шаг. Луна свалилась за линию горизонта; всё мрачное, все тени и изгибы растворились в глади полей, а светлые волны, избороздившие их поверхность, потемнели. Свет, и без того тусклый, почти померк, начав таять в пустоте, окутанной таинственным очарованием.

            Я сделал третий шаг. Я стоял теперь почти на краю страшной впадины. Свет совсем погас, поля пропали, не стало ни горных хребтов, ни деревьев; исчезло всё, испарилось и очарование. Остались только я и впадина.

            Я сделал последний шаг – шаг в пропасть. В бездне, то красной, то чёрной, жарко пылал ад. Огонь охватил меня, спалил волосы, обуглил кожу, сжёг глаза. Я ощупью двинулся вперёд, умирая от боли.

            Вдруг хлынул ливень, погасивший адский огонь; он омыл мою горящую голову, он влился в мои глазницы, и под ласковыми струями в них вновь выросли глаза. Вода впиталась в обугленную кожу – и новая кожа, розовая и упругая, покрыла моё исстрадавшееся тело. Почувствовав прилив сил, я огляделся по сторонам. Кругом чернела пустота, а прямо передо мною оказалась дверь.

            Я отворил дверь, словно отворил пространство, и увидел два лунообразных изгиба средь зелёных полей. В середине главного поля темнела впадина с неровными, будто рваными краями. Тусклый свет вдруг ринулся ниоткуда; во всём разлилось таинственное очарование.

            Я сделал шаг…

Коровами обычно торгуют на ярмарке.

Я пошёл в городишко. Иметь корову – моя давняя мечта, мне хотелось душевного тепла и духовной близости. Я был уверен: нежное сердце коровы таит неиссякаемые запасы человеколюбия и заботы о ближнем.

Корова умна и отзывчива. Пусть лопнет по швам идиот, говорящий, что корова ничего не понимает! Корова умеет петь и плясать. Пусть лишится языка болтун, заявляющий, что корова неуклюжа! Корова даже пьёт водку… Лучше помолчите!

И вот я возник на окраине городишки. Шум и гам захлёстывали ярмарку. Там и сям шныряли пьяненькие рожи, продавцы божились и делали честные глаза, прочий люд шуршал, гомонил и восклицал отрывочно: «Мошенник! Зарезал! Рвач! Глаза твои бесстыжие!». Особым ничтожеством выглядел нетрезвый крестьянин, опиравшийся о ветхий столбик и оглядывавший всю эту суету царственным, как ему казалось, взглядом; на самом же деле этот взгляд был мутноват и туповат, а сам глядящий отличался оборванностью одежонки и сизою небритостью щёк. Вот кто-то подошёл к нему и спросил: «Сколько просишь за корову?». Тот пошатнулся, раскосил обезьянью рожу улыбкой и что-то булькнул в ответ. Подошедший выпалил: «Дурак, пороть тебя некому!» – и отошёл прочь. Тут только я заметил, что позади босяка стоит изящная скотинка в рыжих пятнах и с задорными рогами. Корова радовалась и улыбалась (чистая правда!), приплясывая на верёвке вокруг столбика. Я не мог поверить, что этот драный обормот, мотающийся рядом, и есть её хозяин.

Я подошел к нему и начал: «Послушай, любезный…», но не успел закончить фразу. Обормот улыбнулся, взвыл сладко «ы-ых!», изображая правою ногой какую-то танцевальную закорючку; потом присел, встал и только тогда выговорил: «Бери болезную, почти даром!». Последнее явно относилось к коровушке; та прислушалась, мотнула головою и весьма поэтично протянула: «Му!». Гнилой столбик качнулся; обормот дохнул винным перегаром. Сознание моё несколько помутилось: мне показалось, что корова махнула хвостом, и его конец написал в воздухе латинское Z; затем навозная земля разверзлась под ударом коровьего копытца, из трещины вылетело облачко зелёного дыма, и в его эфирном нутре чей-то голос выдохнул: «Боже мой, когда ж я сдохну…» Я мотнул головою, прогоняя видение, а затем всё же спросил о коровьей цене…

Не помню, как это случилось, но вскоре я дружески беседовал с  крестьянином. Его звали Николашкою, а корову – Машенькою. Обормот решил поселиться в городишке: некий одинокий родственник, недавно ушедший в мир иной, оставил Николашке и его жене (которую я, слава богу, не имел чести лицезреть) небольшой домик. Теперь босяку не была нужна корова, ему требовались приличные сапоги, одежда да шапка, да ещё для жены сарафан с обувкою; да ещё он желал, чтобы на водку хоть немного осталось. Из всех этих желаний и сложилась цена на Машеньку – не скажу, что малая. Скорее замечу, что весьма немалая. Я задумался на минутку, а Николашка тем временем вынул из котомки штофик, откупорил, глотнул белесой жидкости, нюхнул рукав, высморкался со смаком в землю и утёр нос двумя пальцами.

- Слушай-ка, выпей, а? – прогудел он мне. – Чую, человек ты хороший. Из бутылки брезгуешь? Так у меня вон стопочка есть. Выпей, а?

Я не люблю фамильярностей. И ещё я не люблю пьяниц, сам не пью водки… и вообще… И вдруг вижу, как штофик, поцеловавшись с гранёною стопкой, наполнил её своим содержимым, после чего чувствую, как оное, содержимое, перелилось в моё собственное горло. И мне стало так хорошо и легко, что я вынул деньги, отсчитал требуемое и отдал Николашке… Леший меня возьми! Тот принял бумажки, помусолил, бормоча; затем убрал за пазуху и завопил на всю ярмарку: «Продано! Выпьем!». Я поскорее ухватил коровью верёвку и хотел уйти, но Николашка поймал мою руку.

- Ты что, обиделся? – удивился он; его рожу скосило набок, щетина встала дыбом, глаза раскрылись так, что в зрачках я прочёл недоумение. – Пойдём, выпьем, я угощу!

Я, дурак, зачем-то согласился. Этот Николашка был колдун, не иначе. Выдернув ладонь из его лапищи, я молча зашагал к трактиру, а оборванец семенил рядом и трепал языком:

- Хороший ты человек. Сразу видно. И лицо у тебя доброе… Я тебя уважаю!

Он опьянел и освинел, его хохот обрёл неприличие. Мне становилось стыдно за моего спутника; однако силуэт трактира, возникший на горизонте, дал надежду на скорую развязку. До синих пятен успел надоесть мне этот Николашка!

Я привязал Машеньку у входа в трактир и вошёл в заведение. Пьяница вволокся за мною. Нет нужды описывать внутренности этого пристанища винопийц. До звания интерьера им не хватало чистоты и пристойности. Скажу только, что я не смог долго дышать смрадом несвежей пищи, дешёвого вина и злого табака; в голове моей вспухла муть и зазвенели адские бубенцы. Вогнав в глотку три рюмки неприятного пойла, я вышел на улицу. За мною плелась какая-то синеватая тень, увенчанная сморщенным жёлтым личиком. У меня не хватило здоровья разглядеть её хорошенько. Целую вечность я отвязывал конец верёвки от столба, стараясь не замечать чувственных вздохов, издаваемых моею новоприобретённой скотинкою. Потеряв, наконец, терпение, я в сердцах отгрыз узел зубами и плюнул им в перспективу, взмахнув при этом головой, каковая звучно хлопнула ушами. Дурацкий хохот, последовавший за сим, означал, что мой плевок попал в человечье тулово. Мгновеньем позже оное вынырнуло из вечерних сумерек. Неизвестный оказался, естественно, Николашкою. Он вновь привязался ко мне, на этот раз с предложением пойти к сапожнику и выбрать сапоги. Идти было недалеко, и мы двинулись неуверенными ногами. Корова с достоинством плелась позади.

Найдя сапожника, который не успел ещё убрать самодельный короб со своим товаром, Николашка залез в груду сапог, аки червь в навозную кучу. Выдернув из неё блестящие голенища, натянул их на ноги, поплясал на месте, хрюкнул от удовольствия и сразу же нудно запричитал, сбивая цену. Сапожник плаксиво отбрехивался; потом начал злиться, и в его лексиконе замелькали нецензурные примеси. Оборванец же веселился от всей души, щеголяя козликом в новых сапогах.

- Водки!!! – весело и страшно выл он, забыв, видимо, что мы уже не в кабаке. – Хозяин! Три стакана и бегемотью ногу в соусе! Как подаёшь, скотина?! Пошёл вон!

При этом одною рукой пьяница доставал из котомки уже известный штофик с мутной жижею, другою шарил в кармане в поисках стопочки. Две посудины звонко поцеловались – уж в который раз сегодня! – и вновь одна наполнила другую из стеклянного брюшка. Сапожник взял протянутую стопку, вздохнул жалобно, лихо глотнул, сморщился и понюхал рукав.

- Пёс с тобой, забирай сапоги! – крякнул он.

Николашка вытащил деньги и со счастливым смехом сунул их в сапожникову жёсткую ладонь. И вновь на сцену явился стеклянный дуэт: штофик пустел, стопочка не успевала просыхать. К опустошению последней за каким-то чёртом примкнул и я. Николашка драл пьяную глотку и сладко корчился – восторг так и пёр из него. Сапожник тоже повеселел; неверными руками собрал свои изделия в короб, взвалил поклажу на хребтину и взял Николашку под руку. Они шли навстречу рождающейся луне, поддерживая друг друга и разлаженно мотаясь в стороны. За ними шагал я, таща на верёвке добрую мою коровку. Она не выражала недовольства, не упрямилась и не клянчила еду, она лишь вертела хвостом и прищёлкивала удалыми копытцами. По пути мы ещё раза три-четыре заходили в кабаки и трактиры, дабы омыть чрево свежей порциею водки. Я не понимал, куда иду; помню только, что будто под моими подошвами чей-то тонкий голос сиротливо всхлипывал стихами: «Я лежу в сыром кювете, проклинаю всё на свете»…

Очнулся я в неизвестной комнате, в чужом доме. Никак не мог понять, где я, кто я и даже почему я. Голова болела до треска в ушах, желудок мурлыкал песню недовольства, поперёк горла стоял неглотаемый ком, твёрдый, как статуя.

- Водочки бы… - слабый и сиплый голос иглою вонзился в ухо. Голос показался знакомым. Ну конечно, вон он, Николашка, высунул рожу из одеяла! Вид моего несчастного спутника, похмельного, неопрятного и немощного, соответствовал состоянию оного: кожа отливала серебристой бледностью, руки мелко прыгали, и лишь нос лоснился помидором. Бедняга редко и шумно дышал, тяжко ворочая головою.

- Водочки бы, - повторил он голосом несмазанной дверной петли. – Машенька, будь ласкова…

И тут на сцену обрушилось последнее явление, и жизнь моя закончилась. Из-под дерюжки на полу вылезла корова и вышла вон; через минуту она вернулась, войдя на задних ногах, тогда как передние были обременены подносом с водкою, хлебом и салом. «Умираю!!! – возопил я мысленно. – Увы мне, убогому! Горячка! Конец! Тру-ту-ту!». А Машенька уговаривала меня, мыча добрым голосом: «Поправься, друг мой!» – и  шмыгала носом. Я в ужасе зарывался в одеяло и всей душою умирал под коровьи увещевания. Но страх внезапно прошёл, захотелось выпить и закусить, и я высунулся из моего убежища. Взял стопочку, опрокинул в горло, нюхнул кусочек хлеба с сальцем и отправил сей дуэт также в пищевод. Голове вдруг полегчало, и желудок, возрадовавшись, беззвучно похвалил меня за помощь. Николашка невдалеке глотал стопку за стопкой, наливаясь здоровой краскою. Корова между тем уселась на краешек моей кровати, по нашему примеру тяпнула водки, съела сала, и её лицо принялось озаряться разнообразными улыбками. Тут и оборванец развеселился: он подошёл к Машеньке, обнял, поцеловал, назвал умницей и красавицей; та согласно закивала головою.

Видимо, я сошёл с ума. Но мне стало так хорошо, так весело, как никогда не бывало! В таковом состоянии я пребываю и поныне; вероятно, я обречён на него пожизненно. Однако я ни о чём не жалею: мне хорошо. Так разве это плохо?

Вот почти вся история. С Николашкою я вскоре расстался; Машенька осталась со мною, и к концу описываемого дня мы были дома. В те благой памяти дни я не был ещё женат; в холостяцком быту мне пособляла моя добрая матушка. Познакомившись с коровою короче, она нашла её приятною, прониклась к ней хозяйскою любовью, а меня хвалила искренно. С тех пор, поужинав чем бог послал, я еженощно укладывался на одинокое моё ложе (позднее я вступил в брак и поделил его с красавицей женою), Машенька усаживалась рядом, читала мне сказки на сон грядущий, пела колыбельные – у неё приятное контральто – а потом сладко посапывала на своём топчанчике. Ну так кто теперь возразит мне, что корова не умна, не отзывчива, не обаятельна? Кто докажет, что она не умеет петь и пить водку? Лучше помолчите!

Дума 1

ВЕСНА

Утреннее несмелое солнышко выглядит неуверенно; я ласково смотрю на него, благословляя на весенние подвиги. Чистое голубое небо опрокинуто вверх куполом – оно сияет, не пропуская от горизонта ни единого облачка, оно льётся сверху на ладони, а снизу к ним тянется молодая травка. Руки гладят травку, будто никогда не трогали её; глаза распахиваются широко, будто никогда не видали её; губы слагаются в поцелуйную трубочку и не устают улыбаться. Мелкая птица нежно тычет клювиком в белые цветочки на ветвях преобразившейся яблони; птица не желает трапезничать жуками и червяками – и те живо наслаждаются оттаявшей землёю. Жаль, что они не могут чувствовать её неповторимый аромат. Или могут?

Воздух густ, будто сливки; хрустальные капельки влаги слаще самого дорогого вина; ожившая золотая пчела жужжит весело, как мне кажется; мохнатый паучище лепит невидимую нить к деревянному углу старого дома. Ветерком потянуло; живые зелёные стебли кланяются, словно молятся; жёлтые головки одуванчиков качаются задумчиво; всякая былинка шуршит еле слышно.

Странное ощущение – взлететь хочется. Мне, грубому цинику, хочется летать! Радость обновления, разлитая в природе, передалась мне; напыщенные и затасканные слова о счастье созидательного труда теперь почему-то не кажутся уродливыми; банальная мысль о том, что жить на свете хорошо, в эти мгновения лучше других выражает моё состояние. Странно всё это, необычно…

Идут огородники с грязными лопатами, топчут молодую травку грязными сапогами, ругаются грязно и бесцельно – по привычке. Бегущий рядом карапуз с злою гримасою на личике сбивает прутиком одуванчики. Эти люди портят весну, они мерзки на фоне счастливой природы. От радости моей не осталось уже следа; я погружаюсь в думы о житейских мелочах – ах, как это пошло, как обыденно! Мысль о том, что надо идти трудиться, противна до дрожи. Весна, весна… Эх, чёрт её побери!

            Ночью ко мне пришла Марина. Как всегда в последние недели – в белом платье, с взлохмаченными волосами и опущенными веками. Она целовала меня и гладила своими шелковистыми ладошками, а я всё старался заглянуть в её глаза. Но Марина упорно жмурилась и не поднимала веки.

            - Посмотри на меня, - просил я её.

            - Нельзя, милый, - мягко отвечала она.

            Но я настаивал. И тогда её длинные ресницы резко поднялись над двумя кровавыми впадинами…

            Я весь день бродил по городу, не понимая, куда и зачем иду. Голова казалась пустой, но жутко тяжёлой. Тело существовало и двигалось отдельно от души, словно живой мешок, наполненный обременительной плотью. Душа будто испарилась и улетела за вечностью.

            О вечере и ночи в памяти остались жалкие обрывки, красовавшиеся яркими лоскутками среди обширных провалов. Видимо, я всё-таки напился пьян, потому что сидел в каком-то ресторане и орал на весь зал.

Конечно, начальным звеном в цепи ночных приключений стала неожиданная и нежелательная встреча с опустившимся, дурным Ваней Сигарой. Он вывалился из дешёвого кафе почти в мои объятия, узрел моё лицо и полез обниматься. Он называл меня «красавчиком», а я не могу терпеть это прозвище. Поэтому я оттолкнул Ваню. Он отшатнулся, но вскоре вернулся на прежнюю позицию. От него смердело нечистым телом; в дыхании чувствовался дорогой коньяк, несколько капель которого приходились на два-три штофа утренней и дневной водки с добавлением кучки несвежих яств, варящихся в гастритном желудке. Было видно, что Ваня внезапно разжился денежками. Такие случаи иногда происходили в его богатой жизни – жизни алкоголика, гуляки и мелкого афериста, то есть никчемного, ничтожного человечишки. Такие вылезают из утробы матери только ради копчения небес.

            Деньги Ваня обычно добывал нечестно; лёгкую же наживу всякий жулик легко спускает с рук. Оттого Ваня почти не бывал трезвым. Он часто влипал в истории: то сам кого-нибудь лупцевал, то его били толпой до полусмерти. Ночами он отлёживался или у очередной блудницы, или в известной камере, в соседстве с забулдыгами и бродягами, или, того чаще, в канаве под забором. Многие его знакомцы искренне удивлялись, как он ещё не подох. Но Ваня не тужил. Он даже не обиделся, когда я оттолкнул его; он лишь глянул на меня криво и удивлённо, а затем вынул из-за пазухи веер радужных бумажек и помахал им перед моими глазами.

            - Ты не пихайся, красавчик! Пойдём-ка лучше коньяк пить, я угощаю! Вся ночь наша! Гулять будем, омаров жрать, девок обнимать!

            Вот у кого тело – мешок для души. Опустившаяся душа требует низменных чувств, тело явно ей потворствует, требуя залить в себя пойла покрепче, а потом начинает драть глотку и похотливо приставать к блудницам. Но ведь если подумать хорошенько, есть какая-то поганая прелесть в том, чтобы пить и приставать. Эта подленькая мысль скользнула в мозг, затмила разум и память, разрослась до грязных позывов, и я поддался искушению, дав себе слово выпить не больше двух порций.

            - А потом – к девкам! – не унимался Ваня, разливая коньяк по фужерам. – Есть тут у меня две. Любят под нашим братом лежать. Правда, и деньги любят из нас тянуть. Все они такие.

            - Закрой поддувало! – рявкнул я на него и шарахнул ладонью по столу. – Можешь подавиться своими девками.

            Ваня опрокинул фужер в рот, поперхнулся, однако проглотил коньяк. Под его носом стало мокро, он очумело поглядел на меня.

            - А что, твоя Маринка лучше была?

            - Не смей, сука пьяная!!! – Я сорвался на крик. – Не смей, падаль! Я тебя живьём закопаю!

            Ваня съёжился и отстранился от меня.

            - Чего ты завёлся-то? – Мне показалось, что он смутился; таким я его ещё не видал. – Я ведь это так, для разговору… Она правда хорошая была, Маринка твоя… Земля ей пухом.

Страшная тяжесть вдруг навалилась на меня. Перед мысленным взором в который раз промелькнуло то утро, когда врач откинул простыню, и на меня уставилось безглазое Маринино лицо. Сколько дней выпало из моей следующей жизни? Цветные обрывки, потом пропасти, опять обрывки – и опять пропасти, страшные пропасти, которые нечем заполнить…

Ваня тем временем вылакал ещё полный фужер и бормотал что-то примирительным тоном, хотя его рожа всё шире расплывалась в тупой улыбке.

– Мариночка у тебя была… Да-а-а… Красивая такая, ласковая, до денег как будто не жадная. Одевалась как на картинке. Только платья-то все были уж больно короткие. Ноги всегда голые, как у потаскушки какой. Ими она тебя и охомутала, красавчика. Я же тебя давно знаю, бабий угодник, страдалец по пышной грудке… А Маринка твоя…

            Он не договорил: его речь заглушила моя оплеуха, да так резко, что брызги слюны не успели ещё покинуть его рта, как скрюченная рука разогнулась на середине замаха. Я уже изрядно опьянел и одурел. Воображение работало стремительно; реальность и галлюцинации начали сменять друг друга быстро, как в иностранном мультфильме. Марина с прежними лучащимися глазами возникла на вымышленной картинке; рядом с нею из мути выплыла нахальная ухмылка Вани Сигары; он дышал ей в лицо водочным перегаром и тухлятиной, называл её красоткой...

Я ещё раз ударил Ваню по лицу, на этот раз кулаком. Ваня упал на стул, полминуты глядел на меня тупыми глазами, и вдруг захлебнулся истерическим рыданием. Мною отчего-то овладело безразличие, сознание стало плоским, будто асфальтовая дорога, и по нему понеслись иные образы…

            Это длилось одно только мгновение, но я вспомнил многое. Сначала память вернула меня на семь лет назад, когда мне было двадцать пять. Я впервые полюбил женщину, и полюбил навсегда. Потом передо мною промелькнули все эти годы; я чувствую себя счастливым, родившимся заново; я удивляюсь! Наши чувства – мои и Маринины – передаются порою без слов, взглядов и жестов; они остро осязаемы, но не так, как осязает кожа; они, подобно тончайшим ниточкам, проникают в тело, на котором будто вовсе нет кожи, и в мозг, будто лишённый защиты черепа. И вот я представляю, как Марина неслышно подходит ко мне; краем глаза замечаю, что губы её немного разомкнулись. Девочка хочет поцелуя – долгого, жаркого, страстного и вместе с тем сладко томительного. Я поддаюсь чарам её страсти и томления, замираю в коротком ожидании, будто стараясь продлить мучительное предвкушение ласки. Она медленно приближает губы к моему лицу и смотрит в мои глаза. Ближе, мгновенье за мгновеньем, бесконечность за бесконечностью… И – вдруг резкий скачок в груди – её губы встречаются с моими; они мягкие и нежные, почти неосязаемые, как наши чувства. И – лёгкий, едва ощутимый сладкий запах её тела…

Небо, возьми нас! Ты придумало за нас, что мы живы; ты решило за нас, что мы смертны. Но ведь мы никогда не умрём? Ответь мне…

            - Ах ты, урод…

            Реальность вновь полновесно врывается в грязный мешок с костями – проклятая реальность с мерзким Ваней Сигарой. Я всё еще сижу против него, пьяно хнычущего и бормочущего. А урод, видимо, я. Того, кто зарезал Марину и выколол ей глаза, все тоже считали уродом. Я видел его только раз, в зале суда. Никак не мог поймать его взгляд. Он ни разу не посмотрел на окружающих. Через два месяца он, сидя в одиночной камере, ухитрился разрезать себе горло, но сделал это неумело. Мне говорили, что умирал он мучительно, несколько часов.

            - Ты полегче, слышишь?! Я тебя коньяком угощаю, а ты меня в рыло из-за бабы, из-за этой дуры Маринки… Ой, я не то хотел…

            Весь мой кулак в крови. На Ванино лицо страшно смотреть, голова его странно вывернута. К нам бегут незнакомые люди, хватают меня за руки, выворачивают локти. Я отбиваюсь машинально, лишь бы что-нибудь делать. Но, видно, сил во мне немерено: кто-то сползает по стене, кто-то падает рядом с неподвижным Ваней. Кругом вопят. Что я делаю? Они ведь не виноваты! Все они – только мешки для душ, истуканы, тряпичные куклы! Зачем я ору на весь зал? Мне уже не больно, мне только жаль его, жаль их всех. Зачем я пьян? Почему мне плохо? Неужели оттого, что им всем не дано того, что было дано мне? Но и у меня теперь нет ничего, кроме этого мешка, наполненного обрывками и провалами памяти.

Что оставлено мне? Что я пытаюсь понять о нас, показать самому себе? Что я не успел сказать Марине? В каких единицах я мог измерить блаженство погружения лица в её душистые волосы? Какою была глубина моих ощущений в тот миг, когда она касалась щекой моей разгорячённой щеки, когда исчезало всё, и я становился вакуумом, густым всепоглощающим отсутствием всего?

            Надо уходить, не могу здесь оставаться. Туман в голове, обрывки мыслей о ней; теряюсь в тумане, и только она выводит меня из него. Её ладошки скользят по моим плечам, мои руки гладят её спину; между нами ущелье шириною в палец; опять радостное мучение – волосок за волоском преодолевать это эфирное ущелье. Мы невинно истязаем друг друга скорой близостью тел и услаждаемся каждым мгновеньем, стоящим между нами.

            - Дай-ка, дядя, папироску!

            Какой-то здоровяк тянет ко мне красную лапу. Рожа нахальная. Про таких говорят: бьёт два раза – второй раз по крышке гроба. Отвечаю, что не курю; потом сплёвываю красную пену, разминаю ушибленную руку – это уже на бегу; слышу, как тот кричит кому-то, зовёт вроде на помощь. Через несколько минут падаю на скамью в тёмном скверике.

Опять сквозь мозг несутся обрывки ощущений и воспоминаний. Упругие холмики её грудей касаются моего тела; я высвобождаю пуговки её платья из шёлковых петелек; она трогает губами моё ухо и глубоко вздыхает…

- Братцы, вот он, на скамейке!

Наступает сон: передо мною трое, у одного – того здоровяка – под носом кровь. Это я его так… Второй – Маринин убийца с перерезанным горлом. Третий – высокий и очень худой, весь в чёрном.

А Марина жарко обняла меня, её тело двигается навстречу моему телу. Теперь снова телу, а не мешку для души! И в этот миг Марина – настоящая, живая моя Марина! – распахнула во всю ширь свои чудесные глаза. Вместе с её последним нежным толчком я чувствую чужой удар. Что-то острое. Резануло будто в груди. А Ваня Сигара уже падает сверху из чёрной тучи, кричит радостно, хватает меня за руку – и я лечу за ним вверх, в какую-то небесную трещину.

Глава 1

СЛОВО О ДУРИ

Всё началось с того, что я однажды уселся за стол, взял самопишущее перо и притянул к себе пачку чистой бумаги. Как только бумага увидела меня, она подумала с ужасом:

- Замарает!

- Замараю, - подумал я в ответ. Затем выдохнул из груди весь воздух, помыслил с полчасика, вдохнул новую порцию воздуха и вывел на бумаге заглавие: Дурь.

- Почему Дурь?! – изумились бумага и перо.

- Действительно, почему Дурь?! – изумился и я. И решил подвести основание под своё решение.

Дурь – это не только умственное состояние дурака, не только его действия, слова и поступки. Дурь – это не только табак, вино и прочие возбудители рассудочного краха. Дурь – это ещё и то, что сегодня пишут и поют новомодные «гении», поклоняющиеся «потоку сознания» и скрывающие своё скудоумие за нарочитой непонятностью языка. Ну чем я хуже? Вот сейчас и попробую испустить поток сознания! Ведь бредятину писать не так уж трудно. Вам всё понятно, милые перо и бумага?

Ну вот, им понятно, они не возражают. Поэтому произведение и носит гордое название, указанное выше.

Я писал его долго и трудно, с перерывами на сон и еду, обдумывая каждую фразу сутками и месяцами. Эпизод про кошек я сочинял полтора года. Другой писатель на моём месте давно бы поседел, сошёл с ума и помер от умственного истощения. Но я не таков. Я прошёл через все испытания – осталось лишь испытание славой. Так читайте сей фундаментальный труд! С его чтением либо придёт в порядок ваша душевная неразбериха, либо усохнет ваш мозг и вы лишитесь разума; в любом из этих случаев вы станете счастливыми.

Начать следует классически и возвышенно. Я вам не какое-нибудь местоимение или, понимаете ли, междометие!

            Сидоров метался по своему простоквариуму. Его мучили видения: какие-то красные пятна в голубом тумане и малиновые ветры с золотыми позументами. Из их сумбура и хаоса часто выплывала хамская рожа Дрыльпупеля, навевавшая особенно гадкие воспоминания и мрачные мысли. Красные пятна ниспадали на его веки, линзам подобно; голубой туман ткался в одежды небесные; малиновые ветры зажигали зарю на востоке; золотые позументы, кривляясь, лепились в орденские ленты. Свинцовые думы Сидорова, однако, вытекали не столько из игры красок, сколько из того факта, что нечистой памяти Дрыльпупель своим зловредным гамма-пельменьмейстером распотрошил интеллектуальную базу Дербендюля и убил профессора Какеля.

Сидоров не жалел ни Дербендюля, ни Какеля. Он не хотел помочь им; а если бы и хотел, то не смог. Более того, он даже не знал их. Этих совершенно разных людей вовсе ничего не связывало. Профессор Какель обладал званиями заоблачными и недосягаемыми, будучи к тому же богатым и знаменитым; Сидоров же, скромный исследователь, не имевший сиих достоинств, не смел и приблизиться к Какелю. Дербендюль, напротив того, слыл интеллектуальным бандитом – по слухам, он порабощал альфа-проносимцев и андропендуидов.

Сидоров же изучал альфа-проносимцев и андропендуидов; ему казалось порою, что они понимают его речь и становятся друзьями. Некоторые зачатки интеллекта оказались им свойственны. Приборы показывали высокий уровень их ненависти к Дрыльпупелю, вернее, к квазипространственному приоритету последнего. Дрыльпупель деморализовал диалектические и трансляционные концепции и разрушил тенденции к инновациям в нашей галактике. А ещё он помешал альфа-проносимцам реализовать ментальные инсинуации в области антропометрического маразма.

В то же время Дрыльпупель был членом, и не простым, а почётным и привилегированным членом Общества Шизофренологов. Он открыл энцефалопатический вирус, изучил его и создал несколько научных трудов на эту тему. Вирус оказался возбудителем интерэнцефального бредового синдрома, сопровождающегося алогическими интертрепациями дефекационного типа. Натура Дрыльпупеля изобиловала и недостатками, о коих вряд ли нужно распространяться, ибо он до наших дней считается крупным учёным и умнейшим человеком; он (посмертно) остаётся академиком национальной академии Пупа Земли и председателем клуба Несуществующих Мозгов.

Так вот: безграничные умственные способности привели Дрыльпупеля к выводу, что альфа-проносимцы небезобидны, а виноват в этом Сидоров. Дрыльпупель считал, что ненависть к его квазипространственному приоритету рождается в простоквариуме. И эта ненависть вскоре принесёт естественную смерть диэлектрическому консенсусу, его любимому детищу. Вот поэтому, вооружившись гамма-пельменьмейстером, Дрыльпупель атаковал прежде всего интеллектуальную базу Дербендюля, каковая считалась прочнее интеллектуальной базы Сидорова. Он нейтрализовал таким образом мечущегося в нерешительности Дербендюля и доказал самому себе, что и Сидоров не всемогущ.

Да! Гамма-пельменьмейстер, несколькими днями ранее изобретенный доктором потенциометрических наук Фраерцыгелем, давал ХУ-импульс, смертельный для человека без астральной капсулы на расстоянии ста метров. Едва профессор Какель сформулировал идею создания камеры для сохранения несохраняемого, как тут же попал в поле ХУ-импульса и погиб в страшных мучениях. Становилось ясно, что Сидоров теперь вряд ли сможет свергнуть Дрыльпупеля с его пьедестала.

В своё время злые языки распространяли слухи о том, что Дербендюль работал вместе с доктором Фраерцыгелем, и их делишки попахивали поганенько. Поговаривали: мол, Дербендюль причастен к разработке способов физического уничтожения астральных капсул вокруг творчески одаренных индивидуумов. Из чего следует, что Фраерцыгель должен был пребывать в досаде из-за потери своего соратника, пусть и предполагаемого. Стало быть, между ним и Дрыльпупелем могла разгореться вражда, возможно, до поры скрытая.

Итак, диспозиция ясна. Теперь Сидоров, известный уже нам, мечется по простоквариуму. Видения, красные пятна, голубой туман, малиновые ветры, золотые позументы, хамская рожа Дрыльпупеля – и целые полотнища мыслей, кроящихся и сшивающихся в чрезмерно напряжённом мозгу сего ученого мужа. Склонный к анализу и синтезу, он прогнозирует возможные последствия опасных игр, затеянных интеллектуалами, коих имена неоднократно упомянуты выше.

Перед Сидоровым лежали три пути разрешения возникших трудностей. Первый: созвать научно-практическую конференцию под собственным почётным председательством и с вынесением на повестку дня выступлений Дрыльпупеля и Фраерцыгеля. Второй: открытое разоблачение в печати всех тёмных дел этих двух врагов. Третий: тихое физическое уничтожение – их же. Но вот ведь беда: конференция грозила закончиться кровавым мордобоем среди её участников, а разоблачение – бурным судебным процессом над двумя маститыми учёными и не менее маститыми преступниками, после какового Сидорова станут преследовать их прислужники – и дело кончится либо ликвидацией Сидорова, либо всё тем же пресловутым мордобоем в применении к нему же. Остаётся тихое физическое уничтожение. Убийство то есть. Но как его осуществить?

Сидоров ещё стремительнее запрыгал по простоквариуму. И вот во время самого резвого подскока к нему пришло неожиданное решение. Он с радостным воплем шарахнул кулаком по собственному гениальному лбу: то, над чем он мучился сутками, копаясь в бездонных недрах интеллекта, лежало на поверхности. Об этом нужно было вспомнить в первую очередь! Дело в том, что Сидоров совсем недавно вывел синтетический вирус, который мог стать массовым оружием будущего. Вирус появился на свет в стыдологической камере, сконструированной самим Сидоровым, а материалами послужили радиоактивный люмень и прокисшее молоко, смесь которых Сидоров бомбардировал эпсилон-частицами в ультрафиолетовых лучах. Никому ещё не известный – а стало быть не могущий быть обнаруженным кем-либо – вирус Сидорова, попадавший в организм человека, разрушал сенсорику и моторику последнего, навсегда лишал его возможности трезво мыслить и совершать точные телодвижения. Заражённый погружался в непроходящую эйфорию, в ощущение безграничного счастья и веселья, и ему казалось, что всё в этом мире хорошо и правильно, что ничего не стоит менять и ни к чему не надо стремиться. Эта эйфория напоминала опьянение алкоголем, разве что больной чувствовал себя более весёлым, хотя ему оставалось совсем немного жить на белом свете. Вирус обеспечивал небывалый душевный подъём до смертного часа, и человек умирал неслыханно счастливым. Далее можно пустить в ход рассуждения о гуманизме, но, простите, оно нам не потребуется.

О пьяном вирусе нужно сказать ещё то, что он, как большинство вирусов, не мог существовать вне живой клетки, но имел одну удивительную и непостижимую особенность: передача заразы от больного человека здоровому могла произойти только при умном разговоре. Да, да! Научная дискуссия выступала непременным фактором передачи странной болезни.

Итак, Сидоров перестал метаться по простоквариуму. Решение созрело. Оставалось вынуть капсулы с заразным материалом из стыдологической камеры, упаковать их и упрятать в карман пиджака. Нанести визиты учёным не так уж трудно: повод к ним лежал на поверхности. Вызвать учёных на дискуссию ещё проще: интрига сама просилась в жизнь.

Сидоров оделся, повязал галстук и приколол его золотою булавкою, дабы не болтался и не мешал. Затем он вышел из лаборатории и направился в гараж. Там он разбудил шофера Васю Ташкента, молодого глупого парня, уселся в автомобиль и велел ехать в потенциометрическую лабораторию доктора Фраерцыгеля. По дороге сонный Вася громко зевал, распространяя изо рта противный запах съеденного за завтраком лука. Прибыв на место, Вася криво поставил автомобиль у белого здания с колоннами. Сидоров вышел, гордо протопал по ступенькам крыльца, процокал по коридорам и отворил красивую дверь с медной табличкою, извещавшей, что за дверью прячется лаборатория субинтеллектуального и экстраинтеллектуального изучения потенциометрических факторов Земли, и что заведует ею доктор Фраерцыгель. Внутри помещения изумлённому взору посетителя открывались сверкающие, шумящие и пахнущие всеми запахами мира предметы, хитроумные аппараты и устройства – одни плоские, другие круглые, третьи своею затейливой формою вызывавшие мысль о гибриде кастрюли, рояля и велосипеда. Объединённые в нечто единое, все эти устройства создавали весьма живописный хаос. Внутри хаоса копошился учёного вида человечек, обременённый очками, бородкою и свежим платочком в нагрудном кармане. Увидев Сидорова, человечек вздрогнул, озарился улыбкою и подошёл к посетителю. В шуме лаборатории зазвучали обрывки фраз: «Никак, это вы?!», «Рад видеть!», «Не ожидал!», «В добром ли вы здравии?» и прочая приветственная чушь. Фраерцыгель суетливо сверкал очками и тряс бородкою. Более прочих его интересовал вопрос: какого лешего явился Сидоров? Так-так-так… он же противник наших взглядов… ненавидит теорию коррекции Вселенной… а сколько ругал гамма-пельменьмейстер… пёс его укуси… и вообще! Но вскоре всё объяснилось. Мол, он, Сидоров, то есть… это самое, того… пересмотрел свои взгляды, касающиеся… э-э-э… вообще науки… долгие годы заблуждался, бродил впотьмах… и только изыскания уважаемого доктора Фраерцыгеля пролили свет… вроде как бы так… вот! Лишь сегодня утром озарила идея! Так что же угодно господину Сидорову? Хе-хе-с… Сидорову угодно вот что… Дорогой доктор, конечно, знает о его трудах, касающихся выведения синтетических вирусов и понимает, что пока их получить в натуре не удалось. Но ведь это получится! Непременно получится! Не может не получиться! Это вопрос времени. Но злые языки… А что злые языки? Да вот… мол, некомпетентен как теоретик… то да сё… не поддержите ли мой авторитет? Вы ведь светило науки, громкое имя! А как? Да как угодно! Любое публичное заявление, подписанное громким именем. Одна из теорий любезного доктора – а именно теория о возможности выработки иммунитета астральных тел к недовирусам – вполне подходит для этого. Объявить, что она, возможно, является ключом к разгадке тайн констант Вселенной, что она поможет нам найти другие цивилизации… и тому подобное. Ну и, кроме того, труд нашего уважаемого коллеги, академика Дрыльпупеля, о диэлектрическом консенсусе в квантовой сфере идеально вписывается в концепцию… только надо заявить, что отнюдь не опровергает, а логически подтверждает… что заблуждались… с кем, мол, не бывает… и все дела! Я, конечно, понимаю, что после смерти вашего друга, профессора Какеля, ваши отношения с Дрыльпупелем, как я предполагаю, мягко говоря, того… нет? Не того? Я очень рад, доктор! Я прошу вас не как человека, а как учёного: давайте соберёмся и обсудим. Сверим умозаключения и сделаем выводы. Можно и сегодня. Сначала между нами, а затем публично. Резонанс? Вполне! Прославимся? Возможно. Ударим в грязь? Ну что вы, доктор! Так мы едем? Едем! И немедленно!

Последние слова Фраерцыгель почти прокричал; вернее, не прокричал, а прокукарекал, срываясь в волнении на фальцет. Глаза его сверкнули олигофреническим блеском, в движениях почувствовалась сумасшедшая направленность. Он тут же воспылал любовью к совместным исследованиям и изысканиям. Он захотел мировой славы. И вот – быстрее испуганных зайцев Сидоров и Фраерцыгель выскочили из лаборатории, впрыгнули в автомобиль и понеслись к академику Дрыльпупелю. Через десять минут автомобиль остановился перед воротами огромного дворца – института Всеведенья. Поднявшись во второй этаж, учёные отворили резную дубовую дверь с золотистой надписью: Дрыльпупель, академик национальной академии Пупа Земли (больших, наверное, денег стоит – гавкнуло в головах). Вошли. И так далее.

А спустя полчаса всякий любопытный, которому вздумалось бы заглянуть в кабинет Дрыльпупеля, узрел бы трёх учёных мужей, украшенных интеллектуальными бородками, над которыми дымили сигары, то и дело всовываемые в зубы. Сии достойные мужи жарко обсуждали нечто непонятное, сотрясая звуками речей синеватые дымы. Суровое недоверие Дрыльпупеля испарилось на пятой минуте встречи: Сидоров и Фраерцыгель не жалели красивых и убедительных фраз. Академик быстро оценил предложение коллег и отдал должное их изобретательности. Возможность прославиться, а значит, и разбогатеть, не прилагая к тому больших усилий – эта возможность вдохновила Дрыльпупеля, и он сожалел только об одном: почему он сам до этого не додумался! Ошеломлённый служитель Пупа Земли едва не трясся в предвкушении грядущего триумфа.

Учёные погрузились в глубокомысленную дискуссию, чего и добивался Сидоров. Дрыльпупель пустился в пространные объяснения на пальцах, излагая алгоритм воздействия диэлектриков второго термоэстетического уровня на поведение зелёных мартышек в условиях аберрации и гидробульбулирования. Тогда Сидоров незаметно извлёк из внутреннего кармана капсулу с пьяными вирусами и раздавил её в пепельнице окурком сигары. Его коллеги, увлечённые познанием непознаваемого, не заметили этого и продолжали возбуждённую говорильню. Сидоров извинился: простите, мол, прошу позволения удалиться на минутку… нужда, понимаете ли, прижала… требуется немедленно пойти… Куда, кстати? До конца коридора и налево? Премного благодарен!

Войдя в известное помещение, хитрец сладко хихикнул и потёр руки в ожидании скорой развязки. Погуляв некоторое время, он вернулся в кабинет и убедился, что его вирусы действуют. На столе появились фужеры с выпивкой и холодная закуска; движения учёных приобрели резкость и широкий алкоголический размах, глаза заблестели, фразы стали путанными и оттого совершенно непонятными. И не могли предположить сии несчастные, что эта выпивка станет последней и самою долгою в их жизни! На Сидорова они уже не обращали внимания, увлекшись воспоминаниями о весёлых и нелепых случаях в научных сферах. Слова прерывались взрывами дикого хохота, внезапными и глупыми, часто не к месту. Наконец, прозвучала и самая распространённая в маргинальной среде реплика: «Ты меня уважаешь? Наливай!». Всё стало ясно: план Сидорова сработал на славу. Теперь оставалось скорее уносить ноги, что и было сделано. Сбежав вниз по лестнице, наш герой отыскал глазами автомобиль, и через две минуты уже трясся на сидении рядом с Васей Ташкентом.

А ещё через несколько минут сияющий Сидоров влетел в простоквариум, обежал его вприпрыжку, грохнулся в кресло и весело захохотал. Мозг резюмировал итоги дня. Полная победа! Никаких потерь! Блестящее будущее! Ни одного врага! Ситуация требовала шампанского. Сидоров кликнул Васю Ташкента и послал его за выпивкой. Тот метнулся в винную лавку и принёс несколько бутылок в корзинке. Вскоре шампанское плюнуло пробкою в потолок и защекотало горло пузырьками. Следом из корзинки была вынута коньячная бутылка, благородное содержимое которой тут же устремилось догонять порцию шампанского. И разлилось по телу такое счастье, что возжелало оно объять весь мир и разделить с ним великолепие бытия. И познала душа безоблачное удовольствие, и испытала, что есть хорошо!

Хорошо?! Но что оно означает, это безграничное веселье? Почему он так пьян от рюмки коньяку? Почему так хочется выпить ещё? Такого с ним никогда не бывало. Стало страшно. Холодея, Сидоров запустил руку во внутренний карман пиджака и едва не вывалился из кресла. Вторая капсула с пьяным вирусом лопнула и её содержимое вытекло на подкладку. Когда она лопнула? Минуту назад? Час назад? Да хотя бы и десять секунд – от этого не легче. Заражён!!! Мелькнула мысль: а как же научная дискуссия, непременный фактор передачи болезни? Ведь Сидоров почти не участвовал в умных разговорах. Вот именно: почти! Следом мелькнула и вторая мысль: а что, если вирус изменчив? Да и какой разговор считать умным, какой – глупым? Что теперь делать? Кто он теперь? Учёный? Об этом придётся забыть. Ещё немного – и мозг откажется служить интеллекту. Пропойца? Это вернее всего. Неизлечимый, опустившийся пьяница. Нет ничего гаже. А это значит: всё кончено, осталось приблизить конец. Сидоров влил в глотку полбутылки коньяку, вынул из ящика конторки громадную полупудовую кувалду, широко ею размахнулся и ударил по своей несчастной голове…

И он бредил, и видел сон: Дрыльпупель и Фраерцыгель в бальной зале танцуют польку-бабочку; Дрыльпупель в правой руке держит вилку с кусочком жирной сёмги, коею закусывает на лету; розоватый жир разлетается брызгами, пачкая манишку Фраерцыгеля; тот злится, несётся к подносу с вином и яростно выпивает стакан. В залу влетает стрелок с ружьём и открывает пальбу. Первый выстрел выбрасывает Дрыльпупеля в окно, второй разрывает Фраерцыгеля в клочки. Кровь заливает всё вокруг. Сидоров размазывает её по своему лицу, она липнет, попадает в глаза, отчего мир становится красным.

И тут Сидоров проснулся. Никакая то была не кровь: за окнами печально разлилась багровая полоса рассвета. Голова казалась тяжёлой, но не больною, не заражённою. Видимо, выпил лишнего. Однако думалось легко – обо всём знакомом и обыденном. События же предыдущего дня рисовались весьма туманно, будто сон. Было ли всё это? Пьяный вирус, Дрыльпупель, Фраерцыгель… Не чепуха ли это, не галлюцинации ли? Пожалуй, так оно и есть. Простоквариум – вон там он: поезжай и потрогай. Вася Ташкент – налицо: разбуди его, и он окатит тебя запахом лука. Коньяк – тоже материален: стоит себе на столе, бутылка ополовинена, рюмка тут же пристроилась. А учёные враги, стыдологическая камера и тот синтетический вирус – всё сон, глупый похмельный сон. Но по какому же поводу Сидоров напился?

Однако пора вставать. Хотя… Не поспать ли еще часок? Куда торопиться?

Ну вот, теперь всё в порядке, бодрость и свежесть в теле. Холодной воды в лицо, чашку кофе покрепче – опять нормальный человек. Вот и Вася Ташкент: смахивает себе тихонько тряпочкою пыль с автомобиля. Привычная дорога, привычный простоквариум, покой, тишина и уют кабинета.

И вдруг благоговейную тишину грубо порвал телефонный звонок. Сидоров взял трубку и начал слушать. Лицо его становилось бледным. В трубке звенел незнакомый металлический голос, чеканивший фразы: «Ваши показания нам очень нужны. Доктор Фраерцыгель и академик Дрыльпупель найдены мёртвыми. Возможно, им подложили сильный яд. Труп профессора Какеля похищен из анатомического театра. Алло! Вы меня слушаете?». Но Сидоров уже не мог ничего слышать. Он сползал на пол, держа в одной руке трубку, а другою указывая в потолок. Шляпа надвигалась на его безумные, с краснеющими белками глаза. А в воздухе, не касаясь пола, плясали польку-бабочку Дрыльпупель и Фраерцыгель. Сияние разливалось над их головами, и в нём, будто в зеркале, Сидоров увидел собственный труп.

Марциан думал о самоубийстве, и это было нелегко. Не говоря уже о том, что лишать себя жизни грешно и преступно, надо заметить, что спасаться таким способом от карточных долгов – смешно и трусливо. Что о нём станут думать сын и Камилла? Как они выживут без него? Сын ещё мал, а Камиллу, молодую, нежную женщину, смерть любимого мужа может свести в могилу.

Впрочем, так ли нужно самоубийство, если можно отыграться? Но к чему этот самообман? Отыграться уже невозможно; не лги сам себе, Марциан! Все надежды в прошлом, их теперь нет. Вот тьма охватывает сад; вот воздух свежеет и становится прохладным; вот луна засияла; вот звёзды высыпались на небесное блюдо. Тьма и воздух почти осязаемы: они есть. Луна и звёзды видимы: и они есть. А рухнувшие надежды неосязаемы и невидимы: стало быть, нет их, и надеяться невозможно.

Эти мысли неслись в голове Марциана. Он стоял на крыльце своего роскошного дома, опершись о перила. Да, надежды рухнули и погибли, а впереди – бедность. Неодолимая бедность, страшная, как эта тьма в глубине сада. Будто проклятье свалилось на его семью, опустошило его денежный мешок и ларец Камиллы, где раньше лежало старинное фамильное золото. Истинное проклятье: дело дошло до того, что Марциан унёс в ломбард старинную с позолотой икону своего прадеда. Впрочем, это проклятье Марциан накликал сам. Его погубила страсть к азартной игре. Его погубил капитан Сальваре.

Это началось несколько месяцев назад, когда капитан Сальваре был лучшим другом Марциана. Капитан вернулся в родной город после долгой отлучки и первым делом навестил старого приятеля. Они сидели в тёмной прохладной библиотеке, за окнами которой сиял тёплый летний день; перед ними стояла бутылка старого хереса; в их пальцах дымились дорогие сигары. Все эти прелести, как и улегшаяся уже радость встречи, теперь не доставляли собеседникам того удовольствия, которое могли явить при иных обстоятельствах. Дело в том, что Марциан оказался в затруднительном положении: незадолго до приезда Сальваре он потерял много денег при неуспешной сделке. Капитан, едва появившись в городе, тотчас узнал об этом и ринулся на помощь другу. Но Марциан отказывался от помощи: принятие денег в долг не дозволялось его жизненным убеждением. Он твердил капитану, что надеется вскоре выпутаться, что у него ещё немало осталось богатств и в банковском и в домашнем сейфе. Сальваре начал было убеждать Марциана в том, что Камилла привыкла к роскоши, что она может простить многое, но только не бедность; но приятель так сурово глянул на него, что ему пришлось смущённо замолчать. Тогда Сальваре решил подойти к вопросу с другой стороны.

Беседа вскоре возобновилась, но потекла по иному руслу: друзья вспомнили прежние времена, когда они предавались дерзким юным шалостям, ухаживали за барышнями, кутили в кабаках, пьянствуя и играя в карты. Излюбленной их игрою всегда был преферанс. Марциан слыл холодным игроком: он всегда умел вовремя остановиться. Сальваре же после иных ночей оставался без единой монеты, без часов и перстней, хотя удача нередко улыбалась и ему. Четыре года назад Марциан взял в жёны Камиллу, дочь богатого землевладельца, и с этой поры порвал с прошлыми шалостями. Но Сальваре оставался всё тем же беззаботным игроком, весельчаком и пьянчужкой; в то время он ещё не вышел в капитаны. Он нередко бывал в доме Марциана, ему очень нравилась Камилла, хотя его к ней отношение никогда не переходило границы приличия. Камилла журила Сальваре за его страсть к картам; тот всё отшучивался. При всём этом положение его ухудшалось. Дошло до того, что Сальваре начал понемногу брать у Марциана в долг. Деньги те были невелики, и займы никак не отражались на состоянии Марциана. Тем не менее, вскоре проигранное превысило полсотни тысяч золотом. Потом Сальваре исчез, и вновь появился только теперь. Марциан с естественным любопытством слушал рассказ друга о его приключениях.

- Первым делом я поехал к брату в Белмурс – знаешь ведь этот городишко в сотне миль отсюда. Там мои дела пошли в гору, но спустя два месяца, когда я успел составить из выигрышей небольшой капитал, кто-то пустил слух, что я мошенничаю за игорным столом. Свора обывателей так яростно накинулась на меня, что мне в буквальном смысле пришлось бежать из города. Их неприязнь казалась мне понятной: я успешно-таки потрошил их кошельки. Однако откуда такая ярость? Пришлось уехать в Гунзен, к дорогому дядюшке Ванису. Он принял меня радушно, но вскоре начал коситься и ворчать. Я подозревал, что до него дошли слухи об истории в Белмурсе. Я стал нервничать, много выпивать и оттого часто проигрывать. Я спустил всё, что удалось скопить в Белмурсе, и ещё остался должен. Дядя Ванис пригрозил, что выгонит меня из дому. Возвращаться домой было не с чем, да и не к кому: как ты знаешь, близких у меня нет, а дальняя родня не хочет меня знать. И вот я украл пистолет, заперся в дядином кабинете и приготовился пустить пулю в висок. Даже записку написал. Хотел, чтобы дяде и всем остальным стало стыдно. Вот каким глупцом я стал! Но вдруг мой взгляд упал на картину над столом: один её край будто отошёл от стены. Я взялся за него и… Картина оказалась дверцею тайника. Там лежали деньги. Не смотри на меня так, Марциан! Каюсь, ограбил родного дядю. Но разве пуля в голове лучше? В тот же день я бежал из Гунзена. Извини, что не могу открыть тебе название последнего моего пристанища, где я свёл знакомство с одним шулером и кое-чему у него научился. За эти бесценные уроки он взял с меня не так уж много. Что было дальше? Очень скоро я стал богатым человеком и навсегда покончил с игрой. Мне казалось, что теперь надобно делать карьеру. Капитал помог мне и в этом: теперь я капитан. Деньги, взятые у дяди Ваниса, я вернул, добавив тысячу золотом за огорчение. Дядя прослезился и простил меня. Ты спросишь, к чему я рассказал тебе всё это? Во-первых, я всегда должен оставаться честным с тобою, ибо желаю, чтобы ты знал, кому протягиваешь руку; во-вторых, я хочу вернуть долг – вот твои деньги. Но смею ли я требовать, чтобы ты взял их? Могу ли я теперь называть тебя другом? Станет ли тебя тяготить моя прошлая бесчестность?

- Дай мне руку. Ты – мой друг, и я клянусь тебе, ни одна душа не услышит от меня того, что ты поведал мне. Я не судья тебе, и не моё дело винить или прощать тебя. Со мною ты всегда был честен и справедлив, и я отвечаю тебе тем же.

            Друзья встали и обнялись, потом вновь вернулись в кресла. Их беседа продолжалась, перейдя к воспоминаниям юности, и более ничего любопытного в ней не заключалось. Бутылка с хересом пустела, окурки сигар заполнили пепельницу, день за окнами сменился сумерками. В конце концов Марциан задумался: чем бы ещё развлечь друга? Не сыграть ли в преферанс, как в былые времена? Сальваре говорил, что покончил с игрой, но что за беда? Никто их не обязывает ставить деньги. И то, что Сальваре учился у шулера, тоже не страшно: не станет же он, в самом деле, мошенничать против Марциана!

            Капитан ничуть не удивился и не воспротивился предложению друга. Карты явились на свет, началась игра. Сальваре весело и открыто подтрунивал над неловкостью Марциана: то он зря пасует, то вместо бубны несёт пику. А вист… нет, так нельзя! И мизер так не играют! Будто всё забылось, всё кажется новым, и многое не к месту; и не так надобно ходить, а вот этак! Марциан тоже смеялся вовсю, голову пьянил херес. Но исподволь в нём просыпался новый интерес к почти позабытой игре. К концу вечера он вошёл в азарт; Сальваре тоже увлёкся ролью учителя. Они ещё не предполагали, что этот урок затянется не на один вечер, а на целый месяц.

            Сальваре стал ежедневно бывать в доме приятеля. Марциан забыл уже все свои былые пристрастия. Даже наедине с собою он почти не выпускал из рук карты, проделывая с ними разные фокусы, отчего его пальцы обретали неизведанную прежде ловкость. Спустя ещё месяц Марциан стал появляться в местном игорном доме. Первая его партия принесла ему немалый выигрыш; последовавшие за нею были всё более успешными. Марциан превзошёл своего учителя уже в том, что его путь к успеху оказался короче. И тогда он приступил к осуществлению главного плана: его дела требовали срочных денежных вложений. И дела эти пошли в гору, тогда как карманы партнеров по игре неумолимо истощались. Радость Марциана омрачалась только тем, что Сальваре вновь исчез в неизвестном направлении: не с кем стало делиться счастьем успеха!

            Полагаю, что здесь вы скажете: всё это чрезвычайно похоже на сказку. Да, весьма похоже. Так иногда казалось и Марциану, однако вскоре он привык к успеху, как вообще человек привыкает ко всему. И тут ослепительная сказка сменилась кошмаром. Всё случилось так странно и страшно, что впоследствии вспоминалось как похмельный сон.

            Однажды в игорном доме появился молодой человек по имени Гораций. Возможно, это было его прозвище. Кто он такой и откуда появился – этого не знал никто. Не сводя ни с кем дружбы и даже знакомства, в первый же день Гораций попытал счастья за карточным столом, и эта попытка принесла ему две тысячи золотом. Разумеется, он не преминул узнать, кто считается лучшим игроком в городе. И Марциан стал первым и единственным человеком, которому Гораций предложить расписать пульку, поставив сразу тысячу. Выглядел он простачком, этот Гораций, карты держал неумело, даже наивно спрашивал противника, как и когда нужно играть мизер. Марциан вначале только снисходительно улыбался. Но вскоре улыбка уступила место недоумению, а недоумение сменилось унынием и разочарованием. Все деньги в тот вечер перекочевали из кармана Марциана в карман Горация, и прославленный картёжник впервые ушёл домой ни с чем. Как это могло случиться, он так и не понял. Это повторилось и следующим вечером, а затем ещё и ещё. Марциан проигрывал, нервничал, пил много вина и оттого вновь проигрывал. Жажда отыграться вытянула все его сбережения. Он стал брать деньги у жены, потом в дело пошли фамильные драгоценности, старинные картины и прадедовская икона. Всё это Марциан снёс в ломбард и проиграл в две недели. Камилла протестовала и плакала, а муж, напиваясь пьян, злился на нее и ругал последними словами. Сын слышал эту ругань, но молчал, затаив горе в глубине души. Он боялся пьяного отца и ненавидел его. Но Марциану было не до сына: каждый день он до дрожи в теле ждал вечера, когда можно сесть за игровой стол с Горацием.

            И наступил страшный день, решивший исход борьбы двух игроков. В тот день Марциан собрал жалкие остатки былого богатства – два перстня с камнями и браслет жены – и понёс их из дома. Камилла не пускала его, рыдала и становилась на колени, но муж грубо оттолкнул её и выскочил в сад, посылая проклятье той, что любила его больше, нежели себя. Вечером он был в игорном доме и вновь проиграл всё. Ещё два вечера Гораций позволял ему играть в долг, но потом объявил о желании получить деньги. И это был конец: в хранилищах Марциана не осталось ни монеты.

            Теперь неудачливый игрок смотрел на звёзды, стоя на крыльце своего роскошного дома и думая о самоубийстве. Счастливые дни ушли в вечность, взамен навалилась мучительная тоска. Почему так хочется уйти из жизни? Неужели из-за бедности? Нет, она не так страшна, как иногда кажется. Можно купить дом подешевле, можно пойти на службу, можно бросить пить проклятое вино. Камилла простит, ведь они до сих пор любят друг друга. И сын простит: дети быстро забывают невзгоды. Но дело в том, что неудачи и несбывшиеся мечты так подорвали психику Марциана, что он начал медленно сходить с ума. Внешне это долго не проявлялось, однако в конце концов будто что-то тяжёлое прорвало невидимую крепость рассудка. В первый раз приступ сумасшествия случился в гостиной, когда портрет прадеда на стене вдруг заговорил насмешливым голосом Горация:

            - Зачем ты играл в азартную игру, Марциан? Ты не мог остановиться – и ты потерял всё! Ты неудачник! Тебе нет места на белом свете!

            С диким воплем несчастный кинулся в свой кабинет, выхватил револьвер из ящика стола и всадил в портрет несколько пуль. От грохота выстрелов голове полегчало, мозг успокоился, а тело ослабло; Марциан тут же улёгся на пол и заснул. Перепуганная Камилла немедленно позвала доктора, тот осмотрел спящего, но не нашёл ничего странного, кроме того, что тот лежит на полу Внезапно Марциан проснулся и выстрелил в доктора. Пуля пролетела в дюйме от виска почтенного медика и застряла в стене. Марциан заорал, что он не болен, что ему не нужен врач, и пусть тот катится ко всем чертям. Доктор был ошарашен и раздосадован, хотя и не подал виду. А помешанный игрок, успокоившись, решил, что галлюцинация случилась от переутомления. Приступы, однако, стали повторяться: через неделю все портреты в гостиной от выстрелов превратились в клочья, в зеркале зияли дыры – Марциан палил в своё отражение. В такие вечера Камилла с сыном прятались у соседей. По утрам они возвращались домой бледные и заплаканные, но молчаливые. Марциан не мог смотреть им в глаза и уходил в кабинет. Вот отчего его посещали мысли о самоубийстве. Но он всё еще не решался.

            Дальнейшие же события приняли фантастический оборот: нельзя точно сказать, что происходило наяву, а что в бреду.

            Сперва случилось новое несчастье – Камилла собрала пожитки и исчезла вместе с сыном, не обмолвившись с мужем ни словом, не оставив записки. В тот же вечер Марциан дрался с чучелом медведя в своём кабинете. Победив неживого хищника, безумец сел в кресло, и вдруг его осенила первая блестящая идея. Коль у него теперь нет семьи, дом можно продать. Далее уплатить Горацию долг и продолжить с ним игру – а вдруг повезёт?

Через три дня идея была приведена в исполнение: дом продан, долг уплачен. Тогда в голову игрока пришла вторая, ещё более блестящая идея. А что если вечером сесть за стол не с Горацием, а с каким-нибудь богатеньким новичком? Деньги на игру есть, талант никуда не делся, только вот вино не надо пить. Выиграть тысяч двести – дело возможное; во всяком случае, стоит попробовать. Марциан рискнул – и удача впервые за последние месяцы оборотилась к нему лицом. Потом он неделю за неделей потрошил азартных и наивных толстосумов, да так успешно, что выигрыш превысил миллион. Держись теперь, Гораций: с этаким капиталом ничего не страшно!

            Играть договорились с семи часов вечера. Марциан в тот день ничего не ел и не пил, зато и не волновался. Гораций тоже выглядел бодрым и весёлым. Началась игра – будто продолжение удивительного сна. Марциан без труда выиграл первую партию, за ней вторую и третью. Гораций, распалённый азартом, увеличивал ставки, рвал и метал, но фортуна почему-то отвернулась от него. К полуночи Марциан вычистил его карманы. Проигравший умолял назавтра продолжить игру. Победитель согласился. В следующие пять вечеров он лишил новоявленного неудачника всех его денег, и ещё в два вечера вогнал в огромный долг. Теперь уже Гораций начал сходить с ума и пить горькую, упрашивая Марциана расписать хотя бы одну пульку. Но счастливец внезапно объявил, что навсегда бросает карточную игру и уезжает из города. По этому поводу пьяный Гораций устроил скандал в игорном доме, за что был позорно выброшен на улицу, а наутро его нашли висящим в петле. Долго искали его родственников и выяснили, что таковых нет на свете; узнали также, что никакого имущества покойный не имел – он теперь вообще ничего не имел, кроме долгов. С тем его и похоронили, причём Марциан принял самое горячее участие в погребении, ибо он чувствовал себя косвенно виновным в гибели противника и обязанным упокоить его прах.

            Смерть Горация угнетала Марциана. А тут ещё пришло письмо от Камиллы – без обратного адреса. Она писала: «Ненавижу тебя, Марциан! Добрые люди начинают письмо приветствием и заканчивают пожеланием здоровья. Я так не могу. Я не желаю, чтобы ты жил и здравствовал, ибо жажду твоей смерти. Ты, нищий безумец, едва не погубил меня и сына. Теперь-то я знаю, как ты стал хозяином того дома, в котором мы жили. Этот дворец, наполненный старинной мебелью, картинами и золотом, должен принадлежать другому человеку. Ты знаешь его: это мой будущий муж, капитан Сальваре. Да, я люблю его и выхожу за него замуж. Мы не намерены бездельничать. Нам случайно подвернулось хорошее дело, на котором мы нажили небольшой капитал. Мы купили дом с садом в одном южном городке. Мой сын – не наш, а мой – любит Сальваре как родного отца. Я волнуюсь и оттого пишу сумбурно. Так вот: Сальваре рассказал мне о том, как ты нажил своё грязное богатство. Да, да, капитан Сальваре, твой бывший друг; вернее, твой заклятый враг, вынужденный маскироваться под друга. Я удивляюсь тому, как мягко он обошёлся с тобою. Такому мошеннику и убийце, каков ты есть, место не на земле, а в аду! Всё. Не вздумай искать нас, негодяй. Как же я тебя ненавижу!»

            Надо сказать, что измена жены и предательство друга не очень удивили и почти не рассердили Марциана. Он избавился от всего своего имущества и с огромными деньгами уехал к морю. Там впервые в жизни он увидел незабываемые пейзажи и услышал шум прибоя; в первый раз он наслаждался одиночеством, а не тяготился им. Он купил белокаменный дом с зелёной жестяною крышей, купил книги и картины, купил целый погребок со старым вином – и зажил спокойной счастливою жизнью. Каждый день он гулял и купался в море, а вечерами сидел у камина с книгой и хрустальным бокалом. Шли месяцы, и Марциан постепенно забывал своё прошлое; он почти не вспоминал о Камилле, Сальваре и Горации, только иногда тосковал о сыне.

            И тут начинается последняя, самая страшная часть нашего повествования, в которой Марциану всё же пришлось вновь встретиться и с Камиллой, и с Сальваре, и с Горацием. Именно с тем Горацием, который давно умер. Это чудо? Но чудес не бывает.

            В распахнутые окна спальни глядело утреннее солнышко. На постели Марциана сидела Камилла и ласково трясла его плечо:

- Проснись, любимый!

Марциан вскочил и выпучил глаза.

- Камилла?! Ты откуда? Когда приехала?

- Ты пугаешь меня, мой милый! Разве я куда-то уезжала?

- Как? Ты же сама… И Сальваре…

- Ну, хватит шутить, - строго произнесла Камилла, но сразу же рассмеялась. – Сальваре как раз ждёт, когда ты изволишь проснуться. Он в гостиной, только что приехал из Гунзена – и сразу к нам.

- Сальваре?! Из Гунзена?! – Марциан ничего не понимал.

- Скорее одевайся. Мы подождём в гостиной.

Камилла вышла. Марциану стало страшно: откуда в его доме бывшая жена и Сальваре? Как они нашли его?

Дрожащие руки повиновались плохо. Марциан с трудом оделся и спустился в гостиную, где Камилла с кем-то беседовала. Мужской голос не был голосом Сальваре, но показался страшно знакомым. Мужчина обернулся, и Марциан едва не свалился на пол. На него смотрел покойный Гораций!

- Гораций?! – прохрипел Марциан, хватаясь за сердце.

- Что такое? Тебе плохо, Марциан? – удивлённо и тревожно спросил Гораций.

Тогда погасло летнее утро и наступила ночь. Марциан без чувств распростёрся на полу, повалив стулья.

- Марциан! – кричала испуганная Камилла.

- Я сбегаю за доктором, - сказал Гораций.

- Скорее, Сальваре, скорее!

Марциан лежал в своей постели с перевязанной головою и мучительно вспоминал о том, что произошло. В соседней комнате Камилла разговаривала с доктором.

- Он почему-то испугался, когда я разбудила его. Потом он увидел Сальваре, прошептал что-то вроде «Гораций» и упал на ковёр. Что с ним, доктор?

- Не могу сказать наверняка, но, видимо, причина в нервном расстройстве или сильном потрясении. Потому что тело его здорово, жизнь вне опасности. А вот с нервами творится что-то неладное.

Потом доктор ушёл, а Камилла уселась в кресло и задремала. Через минуту мимо неё на цыпочках прошел Гораций, или же капитан Сальваре; он отворил дверь в спальню Марциана. Через мгновение воздух сотряс звук выстрела.

Марциан стоял над недвижимым телом и тупо глядел на него; потом прерывисто вздохнул и произнёс:

- Вот мы и покончили счёты, дорогой друг!

Второй выстрел раздался в соседней комнате.

- Спи спокойно, милая моя, теперь ты свободна, - говорил Марциан над трупом Камиллы. Вскоре он покинул дом и вышел к морю. Теперь его мозг работал чётко; всё произошедшее стало ясным. Есть мир света и мир теней. Дверь между ними – морская бездна. А ключ от этой двери у Марциана всегда с собою. Он спрятан так хорошо, что ни один мудрец не способен его отыскать. Ибо этот ключ и есть то чудо, имя которому – безумие. Только гению безумия подвластна способность появляться там, где нужно, и исчезать тогда, когда это необходимо. Только он отличает эти миры. Те, кого он любит, скучают без него в пустом доме. Как он хочет их обнять! Он идёт к ним. Скоро они будут вместе. И тогда он скажет им: чудеса бывают!

ПРОЛОГ

            Обратите внимание на то, что эта повесть очень страшна. Когда прочитаете её, обратитесь к врачу, я прошу вас об этом! Возможно, вам попадётся хороший врач, который сможет излечить вашу душевную болезнь. И ещё одна убедительная просьба: не давайте читать эту повесть детям и ни слова не говорите им о ней. Спрячьте книжку куда хотите, но так, чтобы ребёнок ни в коем случае не нашёл её. Вот всё, о чём я хотел предупредить вас. Приступайте к чтению.

Эпизод 1

ВСТРЕЧА

Саня окончил школу лет двадцать назад и с той поры ни разу не был на встрече одноклассников. И вот однажды он столкнулся с Наташей, которая в детстве делила с ним школьную парту. Та предложила вместе побывать на такой встрече, и Саня не смог отказаться. Короткая беседа с подругой детства почему-то оставила слишком глубокое впечатление, причина которого долго оставалась неясной. Конечно, Наташа выглядела великолепно, как аристократка со старинной картины; но она и в детстве была очень красивой девочкой. Загадка скрывалась в чём-то другом…

Мероприятие организовали на базе отдыха, в просторной беседке. За большой стол уселись человек двадцать. Разглядывая лица бывших приятелей, Саня ловил себя на мысли, что ему не о чем говорить с этими чужими, в сущности, людьми – даже с красавицей Наташей, его первой любовью. Реалии и подробности их жизней его мало волновали. Он просто сидел и слушал, о чём рассказывали взрослые дядьки и тётки, изредка для вежливости вставлял пустые фразы. И всё-таки какая-то скрытая мысль, какое-то неуловимое воспоминание не давало ему покоя.

Андрей, школьный товарищ Сани – моложавый, хорошо сохранившийся мужчина – поведал, что недавно развёлся со второй женой и перебрался жить к родителям. Теперь ему нужно искать новую работу. Последнее время Андрюха увлекался какой-то странной методикой познания, которая, по его словам, позволяла почти любому желающему творить чудеса – например, вспомнить то, чем он занимался в прошлой жизни. Саня же в прошлые жизни не верил.

- Сочиняешь, Андрюха? – усмехнулся он. – Совсем как в пятом классе, помнишь?

- Не веришь – можешь попробовать, - невозмутимо отвечал тот. – Это не так сложно, как кажется. Нужен лишь подготовленный специалист вроде меня. И свободное время, конечно.

- На завод к нам пойдёшь? У нас теперь три выходных в неделю, хотя платят по-прежнему. Свободного времени навалом. Глядишь, и поможешь мне себя в прошлой жизни вспомнить. Надеюсь, я был не жабой и не бабой.

Все засмеялись, но Андрей и глазом не моргнул.

- Помогу, Саня. Само собой, жабой ты не был, но не обижайся, если окажется, что в прошлой жизни ты был женщиной. А завода я не боюсь: надоело корчить из себя аристократа.

Слушатели опять рассмеялись, и только Наташа, вздрогнувшая при слове «аристократ», бросила на Саню и Андрея несколько быстрых взглядов, а потом о чём-то задумалась и промолчала остаток вечера.

            Брошенный дом плачет на вершине высокого холма, в самой середине большого умирающего села. Когда-то он терялся среди старинных клёнов, берёз и тополей, окружавших его со всех сторон гигантским зелёным шатром. Почти век они защищали дом от летней жары и зимних ветров. Деревья были гораздо старше дома; некоторые из них видели ещё древнюю кирпичную церковь, некогда здесь возвышавшуюся – они тогда росли у её ограды, и в их тени прятались могилы священников. Одурманенные вандалы однажды растерзали храм и сравняли его с землёю, разнесли по кирпичику ограду, осквернили могилы священнослужителей, раскопав их и похитив из гробов всё ценное. Скорбные деревья клонили ветви и плакали под осенним дождём.

            У людей началась другая жизнь, не похожая на прежнюю. Под деревьями проложили дорогу, вдоль которой стали строить дома. Сперва крестьянские телеги, влекомые лошадками, продавливали глинистые колеи, по осени наполнявшиеся красно-бурою жижею; позднее телеги сменились тракторами и грузовиками; спустя ещё два десятка лет сама дорога стала асфальтовою. Село ширилось, привлекало отдыхающих дачников и торговцев, вслед за которыми явились и строители. Из города пустили автобусы, четырежды в день выплёвывавшие из брюх толпы приезжих.

            Но древняя часть селения глохла, дома ветшали и рушились, многие остались брошенными. На старинные деревья, среди которых особенно выделялись высотою тополь и берёза, перестали обращать внимание. Много лет простояли два зелёных великана у дороги; порою казалось, будто они поддерживают друг друга. Два красивых дома, соседствовавших с ними, тоже выглядели как два друга. Их хозяева и вправду дружили семьями. Но как-то раз зимою один дом погиб в огне; ушли в небытие и его хозяева. Берёза и тополь остались невредимыми, но горестными свидетелями человеческого несчастья. Ветер часто гнул их ветви в сторону пожарища, и они кланялись сгоревшему прошлому, застилая по осени чёрный след несчастья жёлтыми листьями. Но всё прошло, слёзы высохли. Пришли новые хозяева, вычистили пустырь и распахали его под огород. А деревья остались, и само время долго щадило их, и небо посылало молнии мимо могучих стволов.

            Тополь умер обычною смертью одряхлевшего старика – он уснул осенью и не проснулся весной. Перед смертью он хворал и зябко вздрагивал в непогоду; голосистая птичья мелочь, каждое лето резвившаяся в его листве, словно стала бояться больного исполина. И вот он мёртв, гол и недвижим. Береза ненамного пережила любимого друга. Её душа – если таковая есть у деревьев – тоже неприметно покинула наш мир.

            Печальные памятники несколько лет стояли у дороги. Недальновидные люди, новые хозяева села, казалось, не видели дальше собственных носов. Огромные стволы с тяжёлыми сучьями тем временем угрожающе накренились и готовы были обрушиться на дорогу. Они просили человека распилить их на дрова, они хотели подарить ему своё последнее тепло. Но прошли многие годы, прежде чем нашлись дельные руки.

            К тому времени и второй дом обветшал, из него выехали хозяева. Многие клёны и берёзы сгорели в печах ещё при них. Осиротевший дом стоит теперь один посреди небольшого поля на холме. Вокруг не осталось никаких строений, если не считать двух развалившихся хлевов и остатков забора. О том, что здесь когда-то жили и двигались люди, говорят только две полосы в траве: в прежние времена они были объездною дорогой. Слепые окна дома смотрят на неё из зарослей сирени; они плачут всякий раз, когда кто-нибудь проходит мимо; они долго провожают взглядом всякую тень. И непрошенная тяжесть наполняет сердце: неужели всё в жизни происходит для того, чтобы оставить запустение?

            Трудно пройти мимо мертвого дома; ещё труднее туда входить. Дверь болтается на ржавой петле, поскрипывая от налетающего ветерка. Широкие расшатанные половицы жалобно поют. Русская печь, некогда пылавшая весёлым пламенем, теперь смотрит подозрительно: не люблю, мол, когда приносят воспоминания о людях. В трубе подвывает ветер. Комнаты наполнены тенями, от движения которых становится страшно: иногда кажется, что призрак прошлого возвращается из небытия в пыльное пространство. Из углов потолка клочьями свисает старая паутина. И над всем властвует пустота, охватившая дом холодными щупальцами.

            Дом молча жалуется на старость и близкую смерть, рыдания сдавливают горло печной трубы, половицы тихонько всхлипывают, дверная скоба молит о рукопожатии. Тяжёлое раздумье перетекает в последнее прощание, и вот уже шаги выходят на никому не нужную, задушенную травою дорогу. Она ведёт в умирающее русское село, которое стремятся покинуть его обнищавшие жители. Последний поворот головы, последний взгляд в прошлое…

Дом стоит и плачет.

Уважаемые читатели!

Все прочитанные вами произведения написаны мною в 1994-2017 годах. Идеи некоторых рассказов и новелл (или же их эпизодов) в разное время мне подсказывали мыслящие люди, близкие моему разуму и моей душе. Вот их имена: Катерина Обухова («Думы Безумца» и «Сказки Для Умных»), Денис Обухов («Чёрно-Белый Хирург»), Евгений Амбаров («Тайна Прошлого») и Дмитрий Ульрих («Дурь»).

Искренне благодарю их!