Она всегда недолюбливала свое имя. К чему эта ненужная экзотика для наименования самой обычной девочки? Каждый, кто впервые слышал, как ее зовут, сначала удивлялся, начинал спрашивать, почему так назвали, и нет ли тут какой-то интересной истории, с этим именем связанной. Но узнав, что ничего такого нет и в помине, и сама Нэля представления не имеет о причине такого выбора своих родителей, неизменно разочаровывался.

Нэлли Александровна Куропаткина. Это звучало... Как минимум странно. Как звуки классической музыки, которые вдруг переходят в какую-то популярную заезженную музычку ‒ имя Александр хоть и благородного происхождения, но уж больно часто встречается. Звучание же фамилии в этом ряду напрочь обрывало все нити мелодии и опускало их концы в воду. Из-за этого Нэлька с детства не любила мультик про капитана Врунгеля, особенно ту его часть, где пели песню «Как вы лодку назовёте, так она и поплывет», считая её предвестником своей несчастной судьбы.

Будь у неё имя попроще, самое обычное, она не придавала бы этому столько значения и не мучила бы свою маму настойчивыми требованиями объяснить, почему именно Нэлли. Мама, кстати, так никогда толком и не смогла ответить на этот вопрос членораздельно.

Как могла эта вполне интеллигентная женщина с высшим гуманитарным образованием, не чуждая прекрасного, не чуждая русской, и даже местами иностранной классической литературы, как она могла допустить такой жуткий диссонанс и обречь своего ребёнка жить с ним всю ее несчастную жизнь?! Для Нэлли это было непостижимо!

Родилась она... Так и подмывает сказать, в губернском городе N-ске. Но нет, конечно. Какие губернии в начале семидесятых?! Помилуйте, господа и дамы! Город был областной центр, провинциальный, но не до крайней степени. До столиц, конечно, палкой не докинуть, но не так уж и далеко. До Москвы четыре часа поездом всего-то на всего, чем местное население вовсю и пользовалось, компенсируя пустые прилавки магазинов восьмидесятых продуктовыми турами в златоглавую, где, по каким-то неведомым экономическим законам, те же самые прилавки в совершенно таких же продуктовых магазинах почему-то пустыми вовсе не были. И народ натурально пер на себе в бесчисленных авоськах, распихивая их во все углы плацкартных вагонов, несметное количество всего всякого разного разнообразного, начиная с палок докторской колбасы и зеленых бананов, и заканчивая коврами, свернутыми в трубочку.

С тех пор встречая кого-нибудь на улице с большим количеством сумок, народ неизменно восклицал: «Ну, ты как из Москвы!» Или собираясь на дачу и набрав с собой много всего очень нужного, не преминет кто-нибудь сказать: «Блин, как с Москвы едем!»

Нэля тоже помнила одну такую поездку с мамой в столицу нашей Родины. Зачем ее взяли с собой, она особо не понимала и не задумывалась даже. Ну, взяли и взяли. Значит надо. Перечить и капризничать было не в ее привычках. Может на двоих давали больше, а может, в разных очередях чтобы стоять одновременно. Кто теперь упомнит. Ей все это было немножко странно, но вопросы задавать, да и вообще привлекать к себе внимание она не любила. Не орет никто, не скандалит, и то хорошо, и на том спасибо.

В семье орали и скандалили каждый день, за редким исключением. Сначала бабушка, которой на работе дали говорящее само за себя прозвище «прапор в юбке», делила территорию с мамой, своей невесткой, и ей, маленькой девочке, почему-то запомнилась одна фраза разрывавшегося меж двух огней отца, которую он с пеной у рта проорал, выбегая из своей комнаты во время очередного выяснения отношений: «Только через мой труп!». О чем именно шла речь, Нэлли не поняла, но «труп» запомнила на всю жизнь.

Потом спустя много лет, когда бабушка съехала, отец, очевидно по многолетней укоренившейся привычке, орал на маму. Поводом для этого могла стать, например, неправильная ложка, которой мама мешала суп.

Да, да. Представьте себе. Есть ложки, которыми суп мешать следует. А есть ложки, которыми делать этого категорически нельзя. Нарушение этого жизненно важного правила могло служить топливом для беспрестанного ора отца на протяжении нескольких часов, в течение которых он успевал перебрать всех маминых родственников до седьмого колена и, выплевывая ругательства, перечислить все их прегрешения с незапамятных времен по наши дни. Как это связано с ложкой, подростковый ум понимать отказывался, но из всего своего несчастного детства она вынесла стойкое убеждение и яркий пример того, как жить нельзя.

Зато ее никогда на мучала ностальгия. Все эти слюнявые песни про «детство, детство, ты куда спешишь» не вызывали у нее ровно ни малейшего шевеления в душе. И когда, в своей следующей жизни, в свои редкие посещения родного гнезда, она заходила в свой старый подъезд в родительском доме с его кошачьей вонью, исписанными стенами, крашеными зеленой масляной краской, и обгорелыми почтовыми ящиками, то краем сознания ловила себя на странном ощущении, как будто заходила в совершенно чужой дом.

Уже потом, во взрослой жизни, она с горечью даст определение семье, в которой выросла, как неблагополучной, а самой себе – как девочке из рабочего пригородного поселка, со всеми его «прелестями» и характерными чертами. Но тогда, в детстве, ей почему-то в голову это не приходило. Может быть потому, что таких семей было очень много, а может потому, что были семьи, в которых ситуация была ещё хуже.

У одноклассника в соседнем подъезде, например, папа пил, допивался до кондиции, когда человеческое существо не в состоянии контролировать отправление своих естественных нужд. Человеком такое существо язык не поворачивается назвать, а жизнь такую человеческой.

В любом случае тогда, находясь внутри этой ситуации, она не очень понимала, как может быть по-другому, а просто знала, что она сама так жить не сможет. Лучше вообще никак, чем вот так.

И очень долго, на протяжении нескольких десятилетий, она практически не осознавала и не замечала, как подобная установка от противного, исковеркала её хакер. И половину жизни, самостоятельно загнав себя в этот угол, она не могла понять, как это ‒ быть самой собой.

Она всегда старалась быть только хорошей, доброй, справедливой, не врать, быть открытой, чтобы все видели, что нет камня за пазухой. Если случался конфликт, пускалась в долгие объяснения с целью дать понять, что все это ‒ только недоразумение.

«Зачем ты оправдываешься?» ‒ спрашивали её, подразумевая «унижаешься». Она удивлялась: «Как оправдываюсь? Разве я оправдываюсь? Я вовсе и не оправдываюсь даже. Мне и оправдываться-то не в чем! Потому как я плохого не хотела ничего! Я только пытаюсь объяснить». Но её не понимали.

Она очень долго не хотела верить, что у людей могут быть дурные намерения, что они могут намеренно говорить неправду. «Как же это может быть? ‒ думала она, ‒ Ведь все тайное становится явным. Ведь они же не дураки. Ведь когда все откроется, им будет невыносимо стыдно. Так зачем же они будут врать. Нет, не может быть!»

Её стремление избежать конфликта, даже потенциального, приводило к тому, что она органически не могла сказать нет. Просто не могла и все: «Как же я скажу нет, ведь человек обидится! Если он просит, значит так надо, значит это можно».

Надо ли говорить, что относились к ней, как к Иванушке-дурачку в юбке, всерьез не воспринимали и откровенно посмеивались. Она ничего этого видеть не хотела. Она хотела только быть для всех хорошей и старалась изо всех сил.

Надо ли говорить, что подобное неадекватное восприятие мира, приводило к глубочайшим душевным травмам, когда от резкого спуска с небес на землю и приземления лицевой стороной черепа, толстенные стекла в розовых очках разлетались вдребезги в разные стороны. Некоторые осколки проникали в район солнечного сплетения и застревали там на всю жизнь.

К сорока годам она уже очень хорошо знала, что можно предать человека и совершенно спокойно рассуждать, глядя ему в глаза, что ты не мог поступить по-другому, следовательно, все сделал правильно, и нет причины в следующий раз, при возникновении подобной ситуации, что-то менять.

К сорока годам она очень хорошо узнала, что можно втянуть человека, который тебе доверяет, в авантюру, а потом просто исчезнуть, свалив всю ответственность на него же и даже не утруждая себя объяснениями.

И уж конечно, она очень хорошо научилась слышать ложь, потому как, вопреки сложившемуся мнению, вовсе не была глупа и, в конце концов, поняла, что люди врут самозабвенно, на все лады и все мотивы, и больше всего и всего изощренней они врут самим себе и кайфуют от этого.

Первый звоночек прозвенел, когда она была подростком. Родителей вызвали в школу. Поводом послужила экстраординарная ситуация. Нэлли, такая хорошая девочка, положительная во всех отношениях, в ходе конфликта с одноклассницей, в присутствии учительницы, громко и отчетливо, на весь класс произнесла слово «сука».

Следует отметить, что конфликт, очевидно, был не шуточный, потому как что-то такое должно было случиться, какая-то вопиющая несправедливость, чтобы Нэлька так отреагировала. Что именно произошло между одноклассницами, Нэля потом быстро забыла, но последствия этого неосторожно сказанного слова запомнила на всю жизнь.

Учительница рвала и метала. Потребовала объяснить, где и когда, при каких обстоятельствах Нэлли узнала «это отвратительное ругательство». Нэлька, до этого не имевшая опыта переживания начальственного гнева, ни жива, ни мертва, пролепетала, что это слово она слышала от отца.

Когда на следующий день, после разговора с учительницей, они с отцом вышли на школьное крыльцо, он с перекошенным злостью лицом проорал:

‒ Ну и зачем ты сказала, что это я так ругаюсь?!

‒ Потому, что это правда. – ответила Нэля еле слышно, внутренне недоумевая, что отец, которого считали умным человеком, задает вопрос, ответ на который очевиден и единственно возможен.

‒ Кому здесь нужна твоя правда?! ‒ прорычал он, развернулся и пошел в сторону дома.

Нэля долго стояла, глядя ему вслед, совершенно ошеломленная. Тот факт, что правда может быть кому-то не нужна, долго не укладывался ни в голове, ни в душе. Но необходимость этой самой правды для себя самой никогда на протяжении всей ее жизни не вызывала у нее ни малейшего сомнения несмотря ни на что. Хотя теперь конфликты стали вызывать у нее тихий ужас и неосознанное желание избежать конфронтации любым путем.

Потом, позже, Нэля с удивлением узнает, что «сука» – это вполне себе литературное слово, означающее всего лишь самку собаки. Нет, самку пса. В общем, пса женского рода. Жену пса. Короче говоря, ‒ это просто собака.

И ругать ребенка за то, что он сказал это слово, все равно, что ругать его за то, что он сказал, например, лошадь, или кобыла, или овца… Хотя эти слова, кажется, применительно к человеку женского рода, тоже, вроде бы, имеют некоторый негативный колорит. Но все же.

Потом, значительно позже, в своей взрослой жизни она поняла, что конфликт неизбежен. То, чего она так боялась и органически не могла переносить, на самом деле является неотъемлемой частью отношений между людьми. Даже если ты уступаешь и скандала не происходит, то это означает лишь то, что конфликт перешёл внутрь тебя, потому что ты поступил не так, как считаешь нужным и правильным.

Но сам конфликт никуда не исчез, несмотря на то, что внешние признаки его не состоялись, тебе все равно нужно что-то делать с ним, но только теперь у себя внутри. И между прочим, еще неизвестно, что хуже – внутренний конфликт, или внешний.

Ее неконфликтность, и не только эту черту ее характера, по достоинству смогли оценить только в институте, о чем она с удивлением узнала на одном из занятий по психологии, когда преподаватель всем предложила пройти тест для выявления лидеров и анти-лидеров в их группе.

То ли она, взрослея, научилась более корректно проявлять свой неумеренный энтузиазм, то ли народ на курсе подобрался более адекватный, чем был в школе, но по итогам теста ее безоговорочно признали неформальным лидером: абсолютно все студенты группы включили ее в список из четырех человек, с которыми они хотели бы работать, а также в другой список из четырех человек, с которыми они хотели бы пойти на вечеринку. Приятно, не правда ли?

Девчата и правда были все как на подбор. Как однажды, много лет спустя, на встрече выпускников, одна из них справедливо заметит:

‒ Ой, девки, какие же мы все с вами лошки!

‒ Почему лошки?! – удивилась Нэлька.

‒ Да, потому что! Люди по головам идут, карьеру делают. Тут чего-то подсуетились, там договорились, здесь схитрили, там прогнулись манехо… А мы с вами денег заработать никогда не сможем! Лошки натуральные и есть!

«Ну, если в этом заключается «лошаристость» ‒ подумала тогда Нэля, ‒ то я плохого в этом особо ничего не вижу. Ну, может, кроме денег. Вернее их отсутствия.»

Как так получилось, что в одной группе собрались люди, в большинстве своем совершенно лишённые амбиций и о грядущем абсолютно не задумывающиеся ‒ загадка природы. Следствием этого было то, что на семинарах отвечать никто не хотел, по той простой причине, что никто не готовился, и преподавателю приходилось вызывать по списку, как в начальной школе, а тому, кого вызвали, проявлять чудеса эрудиции и красноречия.

Но было из этого правила и одно исключение. Подружка Нэлли, Соня, несмотря на отсутствие амбиций, потрудилась все-таки заглянуть в недалекое будущее и увидеть там, что экзамен по философии в ближайшую сессию сдать на положительную оценку нет ну совершенно никакой возможности.

Все эти эпикурейцы, платоновцы, канты-шманты, кафки-козявки понадумали и понаписали за прошедшие тысячелетия существования разумной человеческой мысли и письменности СТОЛЬКО, что выучить все это за одну лишь только единственную ночь перед экзаменом не было никакой надежды.

И Софья, целиком и полностью оправдывая тем самым свое имя, вопреки широко бытующему (и местами даже воинствующему) обыкновению, предложила учиться на протяжении всего семестра.

Для этого было решено готовиться к каждому – подумайте, люди добрые – семинару по философии, к КАЖДОМУ. Покупалась шоколадка, домашка делилась на две части – она как правило и состояла из двух вопросов, на каждый из которых нужно было представить развернутый ответ минут на семь-десять, вкратце описав основные постулаты того или иного направления философской мысли – и подруги вместе шли в библиотеку, чтобы каждая могла подготовить свою половину.

Интернета тогда еще не было, компьютеры и принтеры были в диковинку. Информацию приходилось вручную выписывать из бумажных, старых, пожелтевших от времени, пахнущих пылью веков, толстенных книг, шариковой ручкой к себе в тетрадку, предварительно оформив выдачу этих самых книг по всем правилам, с предъявлением читательского билета библиотеки, сидя в читальном зале, поскольку книги эти на руки отчего-то не выдавались.

Можно было конечно отксерить или, как тогда говаривали некоторые недалекие маргиналы ‒ «отксерачить», но это влетало в копейку, потому как ценник на данные услуги в библиотеке кусался, а деньги у студентов если и были, то они предпочитали тратить их так, что их сразу не было.

Подготовившись и сожрав на двоих шоколадку, от которых у Нэльки с непривычки в скором времени – наука требует жертв ‒ вся спина покрылась противными красными прыщами, подруги спокойно приходили на семинар.

Преподаватель, задав вопрос из домашки, каждый раз выдерживал длинную паузу, угрюмо, исподлобья созерцая одну из двух одних и тех же рук, которые попеременно поднимались на каждом семинаре, медленно обводил взглядом всю аудиторию в слабой надежде на то, что может быть сегодня захочет ответить кто-нибудь другой. Но этой его надежде так никогда и не суждено было оправдаться. Он глубоко вздыхал, в очередной раз осознавая трюк, который пытаются с ним провернуть, и вызывал желающую.

По всем без исключения партам проносился тогда вздох облегчения и все студенты, кроме одной, благополучно начинали заниматься своими делами, к философии не имеющими ровно никакого отношения.

Один только раз на семинаре завязался спор между преподавателем и студентами, в который были вовлечены все без исключения. Преподаватель в процессе изложения воззрений одного из существующих направлений философии, имел неосторожность изречь, что человек обладает абсолютной свободой. То есть каждый из нас, на минутку, совершенно свободен.

Такое не могли пропустить мимо ушей даже самые незаинтересованные. По аудитории прошел ропот недоумения. У многих в голове мгновенно возникла, совершенно закономерно, логически вытекающая из данного постулата мысль: «Братцы, а чего же мы тогда тут сидим, люди добрые? Мы же свободны! Свобода нас встретит радостно у входа! Точнее у выхода.»

Головы не такие горячие, но, тем не менее, желающие добиться истины, ну или, как минимум, правды, тут же начали спорить и доказывать, что все вовсе даже наоборот – человек абсолютно НЕ свободен. Потому, как же он может быть свободен, когда вокруг одни ограничения?! Это же очевидно, как ясен пень!

Препод заволновался. Вспотел, тонкими, длинными пальцами с маникюром начал «нервенно» перебирать жиденькие, сальные волосики, сиротливо прикрывавшие залысины на лбу. То не мог расшевелить это болото, а то вдруг они начинают не по книге, не по правилам, не по уставу, не как положено академическим языком, а искренне, от сердца, обсуждать наисложнейшие философские вопросы и спорить с ним! Как смеют они с НИМ, с профессором философии спорить?! «Неучи! Бездари! Лентяи!» ‒ мысленно бушевал он, но стоял намертво:

‒ Человек обладает абсолютной свободой!

‒ Да, позвольте! Да, как же? А если он инвалид? Он даже из дома выйти не может! – понеслось со всех сторон.

‒ Это совершенно все равно! – настаивал преподаватель.

‒ Да как же!

‒ Если только вы не говорите о внутренней свободе! – осенило кого-то из аудитории.

‒ Я о ней только и говорил все это время! – взвизгнул профессор.

Длинная пауза. Занавес. Больше никакие философские постулаты никто оспаривать никогда не пытался.

В итоге Нэлькины прыщи не пропали даром. В конце семестра им обеим, «скрипя сердцем», поставили пятерки «автоматом», как и было с самого начала обещано студентам, которые будут работать на каждом занятии. Что же делать, раз обещал!

По-настоящему значение этой автоматически поставленной оценки Нэля смогла оценить только тогда, когда пришла на экзамен по философии поддержать морально своих товарищей, а после экзамена отметить вместе с ними результаты, какими бы они ни были.

Тогда она увидела, с каким диким криком радости и восторга, вприпрыжку вылетают из аудитории ее подруги, получившие трояк, а не вполне себе возможную парашу, и тем самым миновавшие нудной пересдачи и сохранившие минималку – стипендию в самом маленьком размере, которую выплачивали троечникам, но не выплачивали совсем ничего, даже эти копейки, при получении хоть одной двойки в сессию, даже если потом ее удавалось исправить и пересдать на более высокую оценку.

Мальчишка в группе был всего один, что для пединститута было вовсе не удивительно, хотя на инъязе бывали группы и с большим количеством молодых людей. Длинный, рыжий, худой, сутулый, застенчивый до судорог, он был очень рад тому обстоятельству, что на него почти не обращают никакого внимания и предпочитал молчать, сидя тихо где-нибудь в уголке.

А девчонки настолько иногда забывали о его присутствии, что начинали обсуждать такие темы и настолько интимные женские подробности, которые в присутствии мужчины даже упоминать было как минимум неприлично. Спохватившись, переглядываясь и смущенно косясь на единственного среди них мужчину, они начинали хихикать в ладошку, тем самым многократно усиливая прилив краски к лицу своего и без того испытывающего неудобняк скромного друга.

Все это было конечно не со зла, не нарочно, никто его не презирал и от общества не изолировал, не изгонял, ни в коем случае. Он принимал участие во всех внеучебных мероприятиях, дружеских посиделках и студенческих пирушках. Свой в доску.

Стойкостью к алкоголю отличался чрезвычайной. Хотя, может быть, просто знал свою мерку, в отличие от некоторых неопытных, невоздержанных, излишне восторженных, неискушенных девиц, которых развозило в зюзю с пары бутылок пива.

Иметь под рукой такого друга иногда было весьма значительно, ибо спасало в некоторых ситуациях подмоченную алкоголем девичью не окрепшую психику, а местами даже репутацию, от окончательного и бесповоротного падения в бездны бессознательного.

Одному Богу известно, сколько бессвязных, сопливо-розовых девчачьих сердечных излияний пришлось ему выслушать за эти долгие годы учёбы. С Нелей у него был связан один такой эпизод.

Они полулежали-полусидели на полу на кухне, опираясь спинами о батарею центрального отопления, в квартире одной из своих однокурсниц, родители которой, опрометчиво полагая, что дочь их - серьезная, взрослая девушка и глупостей делать не станет, а именно, не приведёт домой в их отсутствие пьяную компанию, уехали на дачу. Наивные.

В памяти Нэлли эпизод этот начинался именно здесь, на полу у кухонной батареи, хотя она, конечно, хорошо помнила, как все пришли и вместе, дружно накрывали на стол. Помнила даже, как попросили Рыжика (на самом деле его звали Рома, но по имени его никто почти никогда не называл) потереть морковку и потом долго не могли унять дикий хохот, глядя на то, как он пытается это сделать, поставив терку вверх ногами, и не понимает что не так.

Оказалось, что вовсе не для всех в восемнадцать лет очевидно, как пользоваться теркой, и в этом возрасте есть люди, отнюдь не глупые и вовсе не никчемные, которые совершенно не осведомлены о том, как правильно использовать этот предмет кухонного обихода, чтобы получить искомый результат. Ну, не тёр человек никогда в жизни морковку, ну что теперь!

Во время застолья у Нэлли начался провал в памяти, который ненадолго прерывался на дикие пляски под «Металику», и окончательно закончился у батареи. Почему на полу и почему именно у батареи, она не помнила, точно так же как и начало разговора, да это было и не так важно.

Скорее всего, потому, что все остальные горизонтальные поверхности в доме, пригодные для использования в положении сидя, а еще лучше лёжа, были напрочно оккупированы не очень трезвыми, спящими женскими телами.

Было очевидно далеко за полночь, темно на улице, на кухне горел свет и только они вдвоём не спали и тихо разговаривали. Магнитофон все ещё что-то пел, конечно уже не так громко. В продолжение недавнего бурного обсуждения на семинаре по философии, разговор крутился вокруг свободы: свободы воли, свободы совести, свободы выбора.

Постепенно пришли к выводу, что свободой человек все-таки обладает, поскольку практически всегда имеет выбор и, пусть и в условиях неполноты информации о последствиях этого выбора, все-таки в состоянии предварительно и хотя бы приблизительно оценить – хорошо он поступает или плохо.

‒ Так почему же ОН (Бог) не может остановить человека, если видит, что тот собирается совершить преступление, например?! Ведь ОН же может все! – возмущалась Нэлька.

‒ Где логика? – ответствовал рыжеволосый эрудит, высоченный лоб которого под взъерошенной золотистой челкой красноречиво свидетельствовал о недюжинном аналитическом уме.

‒ Какая логика? – не поняла Нэля, лоб которой не обладал столь выдающимися характеристиками.

‒ Элементарная! Как же ОН одной рукой наделит человека разумом, способностью осознавать наличие выбора и оценивать последствия, то есть свободой выбора, а другой рукой эту свободу отнимет и скажет: «Нет, ты так поступать не будешь, это плохо, а будешь делать так-то, и так-то»? Зачем тогда вообще создавать существо, обладающее разумом и способное осознать, что у него есть выбор? Действовать неосознанно могут и животные, повинуясь, как известно, различным инстинктам, которые и позволяют им жить вполне нормально. Животные – они, как простейшая шахматная партия, исход которой известен каждому начинающему. – рассуждал Рыжик, который всерьез увлекался шахматами. ‒ Слишком просто. Человек ‒ это шахматная партия, исход в которой не известен никому и ему самому в том числе.

‒ Но… ‒ Нэлька пыталась сопротивляться напору интеллекта и Бог знает откуда взявшегося красноречия Рыжика совершенно бесполезно, ‒ А правда, зачем?

‒ Что ‒ зачем?

‒ Создавать человека.

‒ Ээээ… Для достижения каких-то своих целей… ‒ пытался он не уронить свое высокое звание.

‒ Каких?

‒ Каких? – почесал он в рыжем затылке.

‒ Да!

‒ Сложно сказать… Ну например, для изменения материального мира.

‒ А что, Он сам не может его изменить? – пожала плечами Нэля.

‒ Допустим! Что если обладая способностями к созданию чрезвычайно сложных молекулярных систем, настолько сложных и высокоорганизованных, что они становятся способными к саморегулированию и самовоспроизведению, то есть материя становится живой… Так вот… То есть, вино из воды Он может сделать, золото из олова ‒ может, человека Он может создать, а топор не может! Компьютер – не может! Рук-то нету!

‒ А зачем Ему топор?

‒ Ему незачем, а человеку – есть за чем!

‒ А человек Ему зачем?

‒ Опять – двадцать пять!

‒ Нет, правда!

‒ Судя по колоссальным усилиям, затраченным на его создание… Человек Ему нужен просто позарез… Возможно для Него это вопрос жизни и смерти даже…

‒ А разве Он может умереть? – недоумевала Нэлька.

‒ Почему нет? Из принципов диалектики следует, что все, что существует сейчас, когда либо не существовало в прошлом и, соответственно, когда-нибудь в будущем перестанет существовать…

‒ Да ладно!

‒ Зуб даю!

‒ Что же ты хочешь сказать, что ОН не бессмертен! Хотя, с точки зрения продолжительности человеческой жизни, которая по космическим меркам длится полсекунды…

‒ Вот именно! Будем рассуждать логически. Значит, у нас два варианта: либо он бессмертен, бесконечен; либо имеет начало и соответственно конец, в человеческой терминологии это будет соответствовать рождению и смерти. Значит, либо Он существовал всегда, и тогда Его ничто не может уничтожить, Он бессмертен; либо Он смертен, но тогда значит, был кем-то создан, кем-то высшего порядка, и тогда, значит, когда-нибудь умрет, перестанет существовать.

‒ А может быть третий вариант? И смертен и бессмертен одновременно! – выдала Нэля.

‒ Это как это?! Этого не может быть, как говорится, потому что этого не может быть никогда!

‒ А вот и может! Что если смерть для Него, как и для человека, ‒ это только переход из одного «агрегатного», так сказать, состояния в другое! То есть, когда человек умирает, умирает только тело ведь, душа-то бессмертна! И здесь то же самое! Перестает существовать в том виде, в котором сейчас, и переходит, например, на следующий уровень!

‒ Но Он же должен весь перейти, в полном объеме! А если частично Он в людях находится?  ‒ озадачился Рыжик.

‒ Значит что? Правильно! Человечество вымирает! Что и должно когда-нибудь произойти, потому как если было начало, то должен быть и конец когда-нибудь! Но страшного-то в этом нет ничего, ведь правда? Просто соединимся все с Создателем, вот и все, и ничего плохого в этом нет, только хорошее!

На этой, вовсе не очевидно оптимистической мысли, наступило молчание. Нэля попыталась разогнать туман в голове, вызванный остатками алкоголя, а также уровнем сложности дискуссии, к которому ее мозг был явно не приучен. В этот момент сознание обоих вычленило из потока звучавшей музыки и слов следующие строки:

Она ходила голой на улицу

Она ходила голой на лестницу

Она хотела даже повеситься

Но институт, экзамены, сессия…

‒ Пф...‒ фыркнула презрительно Нэлька, ‒ Сессия! Это было бы последнее, что удержало бы меня от самоубийства!

‒ А что, были такие мысли? ‒ вдруг очень серьёзно спросил Ромка.

Нэлька помрачнела.

‒ Да.

‒ Что-то случилось?

‒ Да. ‒ ей явно не хотелось вдаваться в подробности.

‒ Что же тебя удержало?

‒ Мама. Представь, за что ей такое... Она ведь ни в чем не виновата.

С мамой у Нэлли особо близких отношений никогда не было. У мамы были свои проблемы и не очень замечательная жизнь, в которой проблем этих было предостаточно. Тут уж не до мелочей. Но все-таки мама ‒ есть мама.

‒ А у тебя что? ‒ спросила она, глядя ему в глаза и понимая, что тема для него вовсе не праздная.

Оказалось, что в детстве у него был жуткий нервный срыв после развода родителей, его потом долго лечили, водили к психологам. Сейчас вроде ничего, мама второй раз вышла замуж и отчим ‒ отличный мужик. Так что, все нормально.

‒ Как все-таки странно... ‒ сказала Нэля, ‒ Мы с младшей сестрой много раз просили маму развестись, она ‒ ни в какую. Это, говорит, мой крест, он без меня пропадёт. Конечно, пропадёт! Потому, что очень хочет пропасть!!! Если человеку эта жизнь невмоготу!!! – на последних словах она сорвалась на крик.

‒ Ч-ч-ч… Тише, тише, ч-ч-ч-ч… Все хорошо. Все хорошо. ‒ он обнял ее, притянул к себе ее голову, положив свой подбородок ей на макушку, обхватил руками со всех сторон. У психологов это, кажется, называется «кокон».

Когда что-то случается с человеком очень плохое, должен быть кто-то рядом, кто создаст этот кокон вокруг тебя, подарит чувство защищенности, временное укрытие, где можно набраться сил для борьбы с жизненными ураганами. Поднахватался Рыжий у психологов-то приемчикам, да словам всяким. Видать долго лечили, упорно.

Дальше все получилось как-то само собой, как-то случайно, почти непроизвольно. Кто бы мог подумать, что самый безобидный разговор, спровоцированный бессмертным творением группы «Сплин», приведет к таким далеко идущим последствиям, к такому торнадо событий в жизни Нэлли.

Следующие полгода или даже год Нэлька прожила с трудом приходя в сознание, периодически стараясь очнуться между лавинами жизненных неурядиц. После той памятной ночи под радиатором центрального отопления с Рыжим, первым встал вопрос с этим самым Рыжим. У самого Рыжего тот же вопрос стоял еще острее, настолько остро, что он на неделю просто пропал. В институт не ходил, с Нэлькой связаться не пытался.

Поначалу она не очень переживала, неприятно конечно, но не смертельно. Но потом ситуация обострилась. В один прекрасный солнечный день, под конец занятий, девчонки стайкой подбежали к Нэле и наперебой, возбужденно начали говорить, что ее разыскивает мама Рыжика, что мама эта «такая расфуфыренная, какая-то важная шишка из департамента образования».

Нэлька настолько перепугалась, что первой эмоцией у нее было желание спрятаться где-нибудь, в какой-нибудь аудитории, в каком-нибудь шкафу или, на крайняк, спасаться бегством через окно. У нее подкосились ноги, затряслись руки и к горлу подступила тошнота.

К слову сказать, тошноту Нэля будет испытывать в течение ближайших двух месяцев с регулярностью, достойной лучшего применения, но значения этому опрометчиво не придаст.

‒ Иди скорей! Она тебя внизу ждет, у раздевалки! – девчонки с любопытством вглядывались в ее лицо в поисках ответов на миллион вопросов, которые крутились у них в головах.

Нэля пошла, не чувствуя ног. Она увидела ее издалека, еще пока спускалась по широкой парадной лестнице с коваными перилами в завитушках и крендельках герба бывшей дворянской усадьбы. Эта женщина разительно выделялась из серой толпы студентов и преподавателей, сновавших туда-сюда по холлу первого этажа. Она была, или может быть казалась, выше всех на целую голову, постановка которой на развернутых плечах и горделивой осанке выдавала чрезмерное чувство собственного достоинства и высокомерия.

Это была блондинка с безупречным макияжем и укладкой идеально подстриженных волос, сквозь которые в мочках ушей поблескивало что-то мягким белым мерцанием. На ней было длинное пальто оттенка «шампань», отороченное шикарным воротником из чернобурки, подпоясанное по тонкой талии черным изящным кожаным пояском. Она стояла, оглядываясь в явном нетерпении, притопывая носком правой ноги в лаковом сапожке, идеально подобранным в цвет пальто.

‒ Зз-здравствуйте… ‒ пролепетала Нэля, заранее чувствуя себя виноватой.

‒ Ах! Это вы! – блондинка окинула Нэльку оценивающим взглядом, приподняла левую бровь, но потом все-таки соизволила натянуть формальную улыбку.

‒ Где бы нам с вами спокойно переговорить с глазу на глаз? – начала она оглядываться вокруг. – Может здесь?

Женщина царственным жестом толкнула первую попавшуюся дверь с номером 101. Был конец учебного дня и большинство аудиторий пустовали. Они уселись за первой партой, друг напротив друга. Нэлька, вся напряженная, сидела на самом краешке стула, плотно прижав коленки одну к другой, а локти к ребрам, как будто ужасаясь от одной только мысли, что она вдруг, нечаянно может занять хоть один миллиметр лишнего пространства.

‒ Да, забыла представиться. Меня зовут Анжела Георгиевна, я мама Романа, как вы, наверное, уже догадались… ‒ женщина небрежно бросила на парту маленькую черную лаковую сумочку и перчатки.

‒ Анжела? – тоненьким, срывающимся голоском проблеяла Нэля, у которой в воображении неуместно всплыла красотка с белокурыми локонами с обложки книжки из серии «Анжелика и король», которой зачитывалась ее мама.

‒ Да, Анжела! – возмущенно выкрикнула блондинка, как будто угадав ход мыслей собеседницы. – Анжела Георгиевна!

Дальше последовала настолько эмоциональная тирада, что Нэля пожалела о том, что вытянула язык и спросила глупость. Она настолько растерялась, что даже не понимала хорошенько, что ромкина мать говорит таким едким, раздражённым тоном, что-то про чувствительного мальчика, подходящую партию, самое начало жизни. Она только смотрела на гранд даму и хлопала глазами.

Женщина напротив неё, казалось, была изначально настроена негативно, поэтому так легко, с нуля, на ровном месте с полпинка повысила тон. Но, выпустив немного пар, осеклась, как будто вспомнив о своём привилегированном положении, на секунду задумалась, не уронила ли она своё безразмерное достоинство, смягчилась, приняла более расслабленную позу, облокотившись на парту и подперев указательным и большим пальцами скулы правой щеки, а левую руку уперев в бок, как бы стараясь казаться больше размером, доминировать.

Она оглядела Нэльку ещё раз с ног до головы, сделала для себя вывод, что та не поняла ни слова из того, что только что было сказано, и попыталась объяснить более спокойно и размеренно.

После окончания аудиенции у Нэли осталось впечатление, что мама очень переживает за Романа, ‒ упоминался второй нервный срыв, ‒ что, в общем-то, наверное, характеризовало отношения в их семье скорее положительно. Но так же Нэля отчетливо почувствовала её неодобрение выбора сына, причина которого, однако, осталась для неё неприятной загадкой.

Еще одной загадкой был вопрос о том, зачем он, Рома, все рассказал своим родителям. Какой в этом смысл? Нэля никак не могла этого понять. И почему он пропал, предоставив своей маме вести этот разговор. Большинство загадок в скором времени нашли свои ответы, потому что Рыжик вышел с больничного и начал осторожно с Нэлькой общаться.

Оказалось, что он из весьма состоятельной семьи, о чем никто из сокурсников до этого момента даже не догадывался; что родители его занимают высокие по провинциальным меркам должности, имеют двухэтажную квартиру в центре города, машину, загородный дом. А ещё у них далеко идущие планы на будущую блестящую жизнь и карьеру единственного сына. «И я ни в жизнь эту, ни в карьеру совершенно не вписываюсь.» ‒ додумала Нэля и была абсолютно права.

Каким образом сын таких родителей оказался в простецком Педе на самом обычном инъязе, она спросить постеснялась из деликатности, из опасения поднять какую не то болезненную тему, не замечая, что с ней-то самой деликатничать никто даже и не думал, и её чувства и эмоции в этой ситуации никому не были интересны. Единственно только, девчонки в группе пытались осторожно выспрашивать, тонкими намеками, но каждый раз, видя нэлькино перепуганное лицо, и те перестали.

Так и продолжалось ни шатко, ни валко. Пока не грянул следующий гром. Умер папа. Возвращался по гололеду домой поздно ночью сильно нетрезвый и упал навзничь на ступеньки подъезда. Его может быть, можно было спасти, если бы не поздняя ночь, безлюдье и мороз. И если бы не приболела мама.

В этот раз она не смогла часами стоять и высматривать его из окна, как делала постоянно, дожидаясь его возвращения, наблюдая, наконец, с облегчением, долгожданную пошатывающуюся темную фигуру на дороге, ведущей от остановки к дому.

Если бы только она не слегла с температурой, она бы его увидела и, заподозрив неладное, спустилась бы и нашла его у подъезда. И тогда его можно было бы спасти. "Господи, ведь это я виновата во всем!" ‒ грызла она себя и таяла на глазах.

Нэлькино отношение к произошедшему было совсем другим, но за маму она переживала отчаянно, наблюдая ее скорбь, не понимая настоящей причины и не имея реальной возможности помочь.

Много лет позже она устыдится, что тогда почувствовала облегчение по отношению к произошедшему с отцом, что тогда не испытала никакого сожаления даже. Чего жалеть? Отмучился человек и всех своих отмучил. Чего же лицемерить? Тогда она искренне недоумевала, почему мама смотрит на неё с такой горькой укоризной и просит сказать хорошие слова о нем на поминках. И все родственники смотрят также.

Пару десятков лет спустя она поймет и осознает. Пусть тебе не нравится, какой дорогой человек идет, пусть ты знаешь и видишь, что дорога эта пагубная, причиняющая страдания и ему самому и всем его близким, пусть ты сама страдаешь от этого. Но ты не имеешь права требовать, чтобы он выбрал какой-то другой путь, более удобный для тебя. Нету у тебя такого права. НЕТУ.

Пусть он не смог стать тебе опорой и примером, когда ты в этом отчаянно нуждалась, пусть он выбрал быть слабым и жалеть себя, это значит лишь то, что сильной должна стать ты. И не потому, что должна, не потому, что это обязанность какая-то, а потому, что ты выбираешь это сама, совершенно осознанно. А значит, ты неизбежно когда-нибудь должна прийти к этому.

Ты выбираешь быть сильной, так как очень хорошо знаешь, к чему ведет другой путь. И он был причиной этого выбора. Пусть не благодаря, пусть вопреки, пусть с чудовищными энергетическими затратами и усилиями, но ты сделала именно этот выбор из-за него. Его непутевая жизнь пошла на это. Нэля осознает это потом. Может быть слишком поздно. А тогда…

Череда родственников тянулась достаточно долго. Сначала девять дней, потом сорок. Оказалось, что у них столько дальней родни из областных деревень и других городов, большинство из которой Нэля совсем не знала или смутно помнила с детства, когда видела их однажды или дважды. Мама с каждой партией родни чернела и увядала на глазах.

За всеми этими событиями Нэлька совсем пропустила тот факт, что месячные не приходят. «Может на стрессе.» ‒ отмахивалась она про себя и просто не хотела задумываться. Потом начала поправляться. В смысле толстеть. Первой тревогу забила мама.

‒ Ты чего-то округлилась...

‒ Да, поправилась немного. ‒ попробовала опять отмахнуться Нэля.

‒ И грудь больше стала.

‒ Ну, это, может, и не плохо... – шутка не удалась.

‒ Месячные когда последний раз были?

‒ Не помню...

‒ Нэля!!! – мать обреченно покачала головой, но про себя подумала: «Аборт делать не дам!».

‒ Ну, чего ты, мам?! Ну, все нормально!

Оказалось и правда ‒ все нормально. Гинеколог подтвердила, что срок уже большой, аборт делать поздно, только по медицинским показаниям на таком сроке могут разрешить. А показаний нет ‒ все хорошо, беременность протекает в пределах физиологической нормы.

«Как беременность?! Какая беременность?! У меня что там, ребёнок что ли?!» ‒ возвращаясь с мамой из женской консультации пыталась Нэлька сообразить, что происходит и ничего не понимала. «Аборт делать поздно, только по показаниям...» ‒ вспомнила она слова пожилой, уставшей женщины-гинеколога и её взгляд с хитрецой и прищуром. «Интересно, отсутствие мозгов или их функциональная недостаточность может считаться медицинским показанием в данном случае?»

В этот период у Нэльки часто возникало неприятное чувство, как в детстве, когда она смотрела новости по первому и единственному каналу. Диктор говорила так быстро и такими незнакомыми словами, что Нэлька, как ни силилась, как ни напрягала уши и мозги, никак не могла уловить смысла сказанного. Это было чувство оскорбленного недоумения: «Как же так? Ведь она по-русски говорит, почему же я понять-то не могу?!»

Точно так же и сейчас. Все события по отдельности вроде были понятными, объяснимыми. Но все это вместе, в целом, рождало почему-то жуткий хаос в ее душе. С одной стороны – учеба, лекции, семинары, неизбежно надвигающаяся сессия – заботы такие привычные, почти еще детские; с другой стороны – смерть отца, тающая на глазах мама, младшая сестра, которой скоро поступать, беременность, отношения с Рыжим и его семьей – все это требовало от нее каких-то немедленных решений и действий, на которые у нее не хватало никаких моральных сил.

Кое-как сдав зимнюю сессию, к летней она подошла уже с огромным животом. От Рыжего ждать какой-то поддержки, то ли моральной, то ли материальной, не приходилось. Он тоже находился в прострации, видя необходимость и не имея никакого желания покидать детское инфантильное, такое привычное и удобное состояние.

Когда вскрылся факт беременности, у Нэли опять состоялся разговор с ромкиной мамой, вернее снова в основном ее эмоциональный монолог.

‒ Девушка, милая! ‒ называть Нэлю по имени женщина от чего-то упорно не желала, ‒ Я же вам в прошлый раз все доходчиво объяснила! Мне казалось, что мы, как разумные, цивилизованные люди, целиком и полностью поняли друг друга. Ну, так же нельзя! Неужели ничего нельзя сделать?!

Что могла Нэлька сказать? Она только опустила глаза и покачала головой. Ромкина мама, которая на этот раз не сидела напротив, а нервно ходила перед Нэлей взад-вперед, только руками всплеснула. В этот же день вечером у нее был разговор с сыном.

‒ Что ты собираешься делать?

‒ Не знаю. – он робко посмотрел на мать, пытаясь угадать, что хочет она чтобы он предпринял. – Чего ты от меня хочешь?

‒ Чего Я хочу?! При чем здесь Я?! Это ведь не мой ребенок! Меньше всего в этой ситуации мне хотелось бы, чтобы мой сын поступил подло!

‒ Как насчет того, чтобы так поступили по отношению к твоему сыну?

‒ По отношению к моему сыну… Ты хочешь сказать… Какие у тебя основания, чтобы так думать? Ты видел ее с кем-то другим?

‒ Нет. Но… я ее вообще… достаточно редко вижу. Я же не могу следить за ней двадцать четыре часа в сутки.

‒ То есть на самом деле оснований никаких нет. – полуутвердительно сказала Анжела Георгиевна, на что ее сын только неопределенно пожал плечами.

‒ Ну, знаешь что, дорогой мой, разбирайся сам! Хватило мозгов… кашу заварить… Мы с отцом готовы принять любое твое решение и в случае… В общем пока ты учишься, наверное надо будет помогать деньгами и все такое…

Но принять это решение Рыжему все никак не удавалось. Он то начинал ходить к Нэле каждый день, строил планы, подумывал о том, что переведется на вечерний, чтобы пойти работать, обеспечивать семью; то потом пропадал на месяц.

Потом появлялся опять, приносил деньги, подарки для будущего малыша от бабушки Анжелы ‒ ползунки, пеленки; шел вместе с Нэлькой покупать коляску и кроватку, помогал делать перестановку в их крошечной хрущевской двушке на окраине города, дальнюю непроходную комнату в которой решено было отдать малышу и Нэле с Ромой, если повезет и он в конце концов решится.

Но Роман опять пропал. Как позже выяснилось, он просто и легко, ничтоже сумняшеся, улетел с родителями отдыхать куда-то заграницу и появился спустя три недели после родов, счастливый, отдохнувший, загорелый, сверкая широкой улыбкой, которая на фоне потемневшей кожи казалась белоснежной. На нэлькин немой вопрос он совершенно спокойно пояснил, что ей на таком сроке лететь все равно никуда нельзя было.

Из роддома Нэлю с малышом забирала ее мама, которую с этого момента они стали называть бабушкой, и младшая сестра Катя. Бабушка плакала от умиления и счастья, Катюха светилась радостью и гордостью за сестру. Нэлька тоже плакала, но от горя и разочарования, потому что до последнего надеялась, что непутевый папаша появится хотя бы на выписку.

Малыш родился большой – почти четыре килограмма, длинный – в папу, прожорливый и горластый. Хотя, слава Богу, плакал он не так часто, насосавшись маминого молока, тут же засыпал, не дождавшись даже пока его вынесут на улицу.

Нэля наверное так себе и представляла материнство. Хотя с ужасом слушала рассказы других мамашек, которых встречала в соседнем парке, где был постоянный колясочный аншлаг. У кого-то ребенок не спал всю ночь, у кого-то вечерами жутко мучался животиком, у кого-то не брал соску и сутками висел на сиське, а одна мамашка так вообще рассказывала какие-то ужасы.

У нее мелкая не спала дома вообще и ее приходилось круглыми сутками выгуливать, занося домой только перепеленать и покормить. По ночам с ней гуляли бабушки и дедушки, попеременно сменяя друг друга. «Мне-то еще повезло, ‒ думала Нэля, ‒ с Санькой вообще скучно ‒ спит все время, просыпается только пожрать. Я уж все дела переделала, а он все дрыхнет и дрыхнет.»

Стояла середина лета, жара, и она почти целыми днями была на улице с малышом. Документы на перевод на вечернее отделение она давно уже подала, не дожидаясь этого шага от Романа, потому что сидеть с мелким кроме нее было особо некому.

Катя была занята вступительными экзаменами в тот же самый Пед, только на дошкольное образование, на которое почти не было конкурса. Бабушке нужно было работать, нужно было как-то кормить и одевать все это непутевое семейство. Работала она в одной из школ неподалеку преподавателем русского языка и литературы.

Глядя на мерцающего Романа, который то исчезал, то появлялся, она поняла, что толку с такого «мужа» все равно, что с козла молока. Дочь ее – божий одуванчик, интересы свои отстаивать была явно не в состоянии. «Нет, я конечно прокормить их всех прокормлю, но надо и этих буржуев носом ткнуть в их же, пардон, экскременты!» ‒ подумала она и практически напросилась к ним в гости для профилактической беседы.

Нэльке она заранее об этом не сказала, и ничего не понимающая дочь с округлившимися от ужаса глазами просто наблюдала, как мать, пришедшая от сватов, которые, однако, свататься ни в одном глазу не собирались, на кухне капает в стопку сердечные капли и бормочет что-то себе под нос про генетическую экспертизу ДНК.

После того, как стопка была опрокинута по назначению, мама, глядя куда-то в сторону окна, грозным голосом кому-то прокричала:

‒ Шиш вам с маслом, а не генетическая экспертиза! Во! Видали! – вытянула она руку по направлению все к тому же окну со сложенным фигурно кулаком.

Но потом, усевшись на табурет, с выпрямленными руками, упертыми в колени, раскачиваясь слегка взад-вперед, она вдруг передумала и, глядя на перепуганную Нэльку, уже более спокойно произнесла:

‒ А с другой стороны – чего? Пускай делают, правда Нэлька, а? Пусть делают, пускай! А? Как считаешь? Пусть делают свою эту… экспертизу!

Нэля только слегка кивнула, не сводя с матери больших застывших глаз, хотя в упор не понимала, о чем идет речь.

У Нэлли недавно состоялся неприятный разговор с Романом, по поводу того, что она поставила прочерк в графе отцовства в свидетельстве о рождении малыша, которого назвала Александром:

‒ Почему прочерк?! – вдруг возмущенно спросил он.

‒ Не знаю… ‒ растерялась Нэлька, которая не придала этому абсолютно никакого значения и считала совершенной формальностью. – Тебя не было рядом… Я же не могла без твоего согласия…

‒ Что значит без моего согласия?! Что значит… Это мой ребенок или нет?!

Нэля исподлобья, враждебно посмотрела на него, не зная, что сказать.

‒ На самом деле это очень о многом говорит! Это многое объясняет! ‒ возмущался Рыжий.

‒ Да?! Неужели?! – вскинула подбородок Нэлька, задетая такой постановкой вопроса до глубины души. ‒ Объясняет или открывает тебе пути к отступлению! Такому долгожданному!

Бабушка, собираясь к сватам, нюансов этих, к сожалению, не знала, в свидетельство не заглядывала, за что и получила, по собственному своему выражению, «по зубам».

«Нэля, Нэля, что ж ты дура-то такая?! И в кого только?!» ‒ думала она, качая головой и глядя на дочь с говорящим выражением лица. Но Нэлька, ее мыслей не угадавшая, по лицу этому поняла совсем другое, что мама ее очень любит и жалеет несмотря ни на что.

Вопреки тому, что экспертизу делать все-таки не стали, бабушкин поход к сватам и сопровождавшая его моральная зуботычина не пропали даром. Нэлли стала аккуратно, раз в месяц получать энную сумму денег в качестве алиментов от ромкиных родителей.

Случилось это очень вовремя, надо сказать, потому как примерно в это время по всей стране начались веерные отключения зарплаты и бюджетники сидели без копейки месяцами.

Фактически Нэлли с мамой, сестрой и ребенком жили на эти алименты и на то, что мама-бабушка зарабатывала репетиторством, набрав нерадивых недорослей в ученики и каждый день приползая домой без рук, без ног от усталости уже после девяти часов вечера.

Нэлька, чувствуя на себе ответственность и немного вину за сложившееся положение вещей, взяла на себя полностью все домашнее хозяйство, в общем-то, не очень хитрое. Чистоту в доме, где жили достаточно аккуратные взрослые люди, привыкшие держать вещи на своих местах, поддерживать было не сложно. Носки по квартире разбрасывать было не кому, по крайней мере, пока не подрос единственный среди них мужчина.

Завтракали обычно кофе или чаем с бутербродом с маслом. В обед дома никого не было. Поэтому вся готовка сводилась к приготовлению ужина, который все употребляли по отдельности.

Сестра Катерина, придя с учебы, оставалась с племянником, отпуская Нэлли на вечерние занятия, кормила его, купала, укладывала спать. У самой Нэльки ужин иногда совпадал по времени с мамой-бабушкой, пришедшей с заработков.

Катерину, как ни странно, ситуация вполне устраивала. Ей нравилась роль взрослого, ответственного человека, к которой она уже давно стремилась и которую не захотела бы ни за что на свете променять на студенческие легкомысленные ночные гулянки. В отличие от самой Нэлли, которая отчаянно скучала в своей теперешней жизни по той, прежней, по друзьям, по веселым пирушкам.

Учиться теперь можно было спустя рукава. К вечерникам традиционно требования были менее жесткие, так как все преподаватели прекрасно понимали, что им по библиотекам просиживать нет никакой возможности ‒ большинство работают.

Отношения между однокурсниками были совершенно другие. Да и сами однокурсники тоже: угрюмые, неразговорчивые, замученные работой, учебой и семьей, они появлялись перед самым началом занятий, часто опаздывали, и потом сразу торопились поскорей уйти. Многие едва знали имена соседей по парте, о совместном времяпрепровождении и думать было нечего, тем более о походах друг к другу в гости.

С наступлением холодов гулять подолгу с коляской Нэля перестала и все чаще выгуливала сына на балконе, вытащив туда коляску с предварительно помытыми колесами.

Малыш скоро начал ползать и бабушка купила большой пушистый ковер на пол в их комнату, чтоб не мерз. Мальчишка был шустрый, озорной, поэтому вскоре встала необходимость ограничить его передвижения по квартире, особенно разорительные вылазки на кухню, после которых невозможно было там найти ни одной кастрюли – полнейший кавардак.

С этой целью была демонтирована детская кроватка, которая стояла невостребованной с недавних пор – Санька вдруг стал беспокойно спать ночью и Нэля, уставшая беспрестанно к нему вскакивать и успокаивать, стала просто укладывать его в свою кровать к себе под бок, чтобы, не вставая, можно было быстро его утихомирить, дав грудь. Так и привыкли спать вдвоем.

А с детской кроватки сняли две решетчатые стенки, установив их поперек дверного проема и связав между собой веревкой так, что взрослый человек мог легко эту баррикаду перешагнуть, а для ребенка она была непреодолима.

Со шкафа в их комнате демонтировали нижние дверцы – чтобы пальцы не прищемил, вытащили нижние выдвижные ящики, в которые мелкий садился, вставал и пытался даже прыгать, убрали все провода и другие потенциально опасные вещи, и комната фактически превратилась в большой детский манеж, в котором Сашка мог ползать целый день.

А Нэля успевала за этот день не только прибрать и наготовить, но и постирать-погладить, и даже повязать-пошить кое-чего. В ход пошли все старые отцовские свитера, рубашки, брюки. Все это беспощадно распускалось, распарывалось, перешивалось, и вся семья щеголяла в связанных Нэлей шарфах, шапках, варежках и даже носках.

И Катерина вплоть до самого своего раннего замужества донашивала нелькины добеременные джинсы, в которые юная мамаша благополучно перестала влезать после родов, и Нэлькой сшитые пиджаки и рубашки, и даже одно пальто, состряпанное по выкройке из BURDы.

Так и жили. Со стороны посмотреть – нищета непролазная, но сами они никогда бы про себя такого не сказали. У мамы-бабушки, до скупости прижимистой в повседневной жизни, всегда была отложена заначка на черный день, из которой, иногда очень вовремя, покупались большие и не дешевые вещи, такие как ковер, например, или хорошая малышовая обувь и одежда.

Практичная до неприличия женщина, привыкшая выживать в совковой сказке всеобщего изобилия, она за летние каникулы умудрялась по дешёвке скупить урожай у соседских бабушек-огородниц, и из этого богатства ягод, овощей и фруктов, накрутить банок, забив под потолок их немаленькую кладовку так, что запасов лечо, маринованных огурцов, помидоров в собственном соку и варенья хватало до весны.

Санька быстро подрастал и скоро безо всякой генетической экспертизы стало ясно, что он практически один в один повторяет все черты лица своего непутевого родителя, хотя «мастью» пошел в мать – черные грубоватые волосенки торчали в разные стороны, ни капли не отдавая в рыжину даже на солнце. Когда ему исполнилось два года, пошел в сад, и Нэлли писала диплом на пятом курсе в максимально комфортных условиях: отвела мелкого с утра ‒ и хоть целый день в библиотеке сиди.

Роман продолжал мерцать и Нэлли совсем уж было отчаялась добиться какой-либо определенности в отношениях, как вдруг, вскоре после получения диплома, он предложил всем втроем поехать на море:

‒ Ну, а чего?! Сашка уже большой, можно на самолете – три часа лету, не больше!

‒ Да, нет, я согласна. – прятала улыбку Нэлька, внутренне ликуя.

На эту поездку она возлагала большие надежды. Ночи напролет лежала и мечтала, как он опустится на одно колено на берегу моря на фоне ослепительной по красоте вечерней зари и протянет ей заветную маленькую коробочку… И тогда ‒ долго, и счастливо, и в один день!

Был внутри маленький, тоненький голосок, говоривший: «Ой, не кажи гоп!» Но слушать его отчаянно не хотелось. «Ну, зачем тогда приглашать нас с собой в поездку, да еще на целый месяц, ехать вместе, как одной семьей, если не для этого?! Это же просто не логично даже! Конечно, собирается предложение делать!»

Этот «медовый месяц» Нэля будет потом долго вспоминать как самое счастливое время в ее жизни, прекрасное само по себе, да плюс еще полное радужных надежд и трепетного предвкушения, что вот-вот сбудутся все заветные мечты.

Но Роман был в своем репертуаре. Ничего такого, о чем мечтала Нэлька не случилось даже близко. А через две недели по приезду с моря он позвонил ей очень веселый и довольный и сказал, что он в Москве.

‒ В Москве?! – удивилась Нэля.

‒ Да, представляешь, папу перевели по работе и нам пришлось переехать. Родители-то здесь уже два месяца живут. Мне вот тоже работу нашли, теплое местечко, через неделю начинаю свой «трудовой подвиг». Хи-хи.

У Нэльки все упало: челюсть, сердце, душа, руки… Как можно было жить с ней месяц и молчать об этом?! Известие это имело ряд серьезных последствий.

Во-первых, Нэлли, пропев и проплясав это лето, как та стрекоза, питая несбыточные надежды, не позаботилась о трудоустройстве, а когда кинулась искать, все места в близлежащих школах были уже заняты. В итоге она сможет найти работу только через год, когда в соседней школе англичанка очень удачно соберется в декрет.

Во-вторых, ситуация серьезно усугублялась еще и тем, что, очевидно в связи с переездом, родители Романа перестали давать деньги, может быть, справедливо полагая, что теперь их сын, обладая финансовой самостоятельностью, должен делать это сам. Но он почему-то этого не делал.

Несмотря ни на что, Нэлли продолжала надеяться: «А кто его знает! А вдруг! Может он просто хочет обосноваться, обжиться сначала на новом месте, а потом – раз, и позовет их к себе. Нужно только верить и ждать!» Тем более, что Роман продолжал приезжать, хотя теперь и не так часто.

Типичное поведение собаки, которая получила пяткой в нос от хозяина, да так, что отлетела в дальний угол. Но она все равно, несмотря ни на что, ползёт из этого угла обратно. Скулит от боли, но ползёт, и лижет эту пятку, и опять подставляет свой нос. Для собаки такая тактика, наверное, оправдана и понятна. Но человеку она все-таки вряд ли подходит.

А Нэлька, как та собака, все пыталась показать какая она хорошая, умная, нестроптивая, самая замечательная. Она все никак не могла понять, что же надо сделать, чтобы в итоге понравиться и удовлетворить запросы рыжего семейства. Пробовала и так, и этак, хваталась за любую возможность усовершенствоваться и показать свои способности.

В первые годы работы хватала все курсы повышения квалификации, даже массаж делать выучилась, а когда предложили поехать в Москву на две недели подучиться, просто прыгала от радости. Полночи промечтала, как она приедет, а он её встречает с букетом роз...

Потом узнала, что есть система международных экзаменов известного на весь мир Британского университета и можно, пройдя курс обучения, попытаться сдать экзамен и получить международный сертификат. Подготовку можно было пройти на месте, а экзамены у них в городе не принимали, опять надо было ехать в Москву. И Нэлька из последних денег, да часто в долг, платила за эти курсы и покупала билеты в Москву.

Иллюзиями этими она жила еще очень долго. Слишком долго для психически здорового, рационально мыслящего человека. И очень долго ещё по ночам разговаривала со своим Рыжим, задавала ему вопросы и даже получала воображаемые ответы, как тогда у батареи.

Сашка в этом смысле пошёл весь в мать. Хотя ему по молодости лет было, может быть, и простительно. Перейдя в более-менее осмысленный возраст, он естественно начал интересоваться, где папа. Он и раньше спрашивал, но ему каждый раз говорили, что папа в длительной командировке и когда приедет неизвестно.

‒ А что такое ко-ма-ди-ровка? ‒ с трудом выговаривал он длинное и сложное слово.

‒ Ну, это когда на работе начальник тебя посылает куда-то далеко и нужно ехать, нельзя отказаться.

‒ Аааа. ‒ сделал вид что понял, тем более что папа периодически все-таки приезжал. Всегда с кучей подарков, сладкого, игрушек, привозил гору продуктов, разных деликатесов. Мама в эти дни просто светилась от счастья.

Теперь же отговорка про командировку просто так не канала. Ему нужно было точно знать, куда поехал, зачем поехал, какой начальник и что это за работа такая. Но каждый раз он получал в ответ только расплывчатые, по факту ничего не значащие объяснения, после которых мама видимо расстраивалась.

Иногда после таких расспросов она уходила сразу в ванну, где можно было сквозь ровный шум включённого крана услышать, приложив ухо к двери, сдержанные, сдавленные её рыдания и всхлипы, а потом, когда она выйдет, видеть доказательство на её лице в виде красных заплаканных глаз.

Видя все это, он начал крепко задумываться, что тут какая-то страшная тайна. Тут какая-то особенная, трагическая ситуация привела к тому, что маму с папой очевидно разлучили силой. Спрашивать он перестал, чтобы маму лишний раз не расстраивать. Но детский мозг подспудно продолжал просеивать всю входящую информацию на предмет того, что могло бы эту страшную тайну объяснить.

Однажды, в каком-то старом кино он услышал слово «разведчик». Там ещё говорилось что-то про военные секреты и про служебные командировки. У ребят в школе поспрошал и узнал, что разведчик ‒ это такой человек, который за границей разведывает разные их секреты, а наши секреты им узнать не даёт. Тем самым стоит на страже интересов Родины, но тихо и незаметно. «Рассекречиваться нельзя ‒ могут к стенке поставить.» ‒ сказано это было с самым серьезным видом знающего человека, мнение своё высказывающего однозначно и безапелляционно.

«Так вот оно что!!! ‒ осенило Санька, ‒ Разведчик!!!» И тут же пошли мечты, как он будет папе помогать спасать Родину. Как они вместе... «Ууух, как мы с папой вместе им там всем покажем!!! Но для этого надо сначала подрасти.»

Проговорился он только однажды, и только маме. На её вопрос, зачем он в очередной раз просит подарить ему игрушечный пистолет или нож, Сашка, не задумавшись ни на секунду, ответил:

‒ Буду как папа, разведчиком!

«Какой папа?! Какой разведчик?!» ‒ чуть не слетело у Нэльки с языка, но она успела его во время прикусить. Сашка её смятение понял по-своему:

‒ Мам, ты не переживай, я не болтун. Я знаю, что говорить нельзя об этом.

Нэлли, спустя какое-то время, успокоившись и рассудив здраво, подумала, что это не самый худший вариант неправды. Тем более, что она никогда прямо этого и не подтверждала. Быстро смекнув, она стала потихоньку мотивировать сына:

‒ Нужно хорошо учиться! Сам знаешь, ТУДА кого попало не берут, только самых лучших.

«Конечно, самых лучших! Мой папа – самый лучший!» ‒ с восторгом думал Саша и старался изо всех сил.

Когда в школе открыли секцию айкидо, Нэлли тут же заявила:

‒ Нужна выдержка и навыки самообороны! Сам понимаешь.

«Самооборона! Точно! Там кругом враги! И на папу могут напасть! А тут я такой из-за угла: кия – кия!!!» ‒ мечтал мальчишка, сопровождая свои мысленные возгласы жуткими кульбитами и разбрасывая в разные стороны воображаемых врагов резкими выбросами неимоверно длинных рук и ног.

‒ Опять же, языки надо знать! – продолжала подзуживать Нэля, ‒ Я готова дополнительно с тобой английским заниматься.

‒ Мам, ты – гений! – не смог скрыть своего восторга юный борец за справедливость. «Английский! Ну, конечно! Как же я сам-то не допёр?! Не по-русски же они все там разговаривают!»

‒ Слушай, а она у тебя продуманная! – отдал должное его матери друг Славка.

‒ Да. – с теплотой в голосе отозвался Александр. – У меня мама знаешь какая?! Ждет его, плачет… ‒ вдруг сдвинул брови, чтобы скрыть эмоции (не по мужски это – сюси-нюси тут разводить), сменил тему:

‒ Я ее попрошу, чтобы она по-английскому с нами обоими занималась. Она согласится, я уверен.

Со Славкой Саша сошелся на тренировках по айкидо. Слава был на два года старше, но из-за своего намного выше среднего роста, Шурик смотрелся рядом с ним как ровесник. Они как-то сразу друг другу понравились, но окончательное сближение произошло, когда Слава защитил Шуру от мальчишек, пытавшихся его задирать и обзывать – Александр со своим ростом, чрезвычайной худобой и тонкими, костлявыми руками, которые свисали плетьми, часто огребал оскорбления и обзывательства по полной программе.

Спустя какое-то время Шура решил рассказать другу свою страшную тайну, под страхом СТРАШНОЙ клятвы, конечно. Сразу объяснил, что на кону жизнь человека – отца.

‒ Одно неосторожное слово и все – кирдык! – Сашка провел большим пальцем прямо у себя под подбородком. ‒ Понял!

‒ Да, да! – мелко закивал в ответ Вячеслав, округлив глаза и с трудом осознавая, что от его поведения может зависеть так ужасно, так невообразимо много. Но поверил сразу.

С этого момента и уроки, и айкидо, и занятия английским с сашкиной мамой у Сашки дома, ‒ все это приобрело для Славы огромное значение, получалось легко и с удовольствием.

Склеенные этой огромной тайной, как суперклеем, мальчишки теперь стали не разлей вода. Встречаясь в коридорах школы на переменках, они обменивались специально придуманными для этой цели жестами, едва заметными стороннему глазу. Этот невербальный диалог мог означать примерно следующее:

‒ Чего – как?

‒ Пока все чисто.

‒ Отбой.

Все, о чем они говорили между собой, теперь имело вполне определенный, конкретный подтекст, недоступный окружающим, но каждому из них понятный и близкий. Это ощущение какой-то избранности, какого-то общего тайного служения чему-то чрезвычайно важному, суперзначимому, было для каждого источником огромного удовольствия, иногда восторга и самых смелых мальчишеских мечтаний.

По факту ситуация у Славы в семье была до безобразия схожей, с той лишь разницей, что его родители все-таки были женаты и развелись перед тем, как он пошел в школу. Но субъективно обстановка была прямо противоположной.

Славкина мама своего бывшего не жаловала и отношения своего от сына не скрывала. Слава прекрасно понимал, что папа его ‒ человек нехороший, подлый и злой. Когда он думал о нем, ему становилось очень, очень грустно. Поэтому он старался мыслей этих избегать. С возрастом эта грусть перерастет в депрессию, хотя накатывать будет не так часто. В общем терпимо.

Сашка же на своей мощной инерции позитивного отношения к отцу, гордости за него, стремления помочь и быть похожим, сделает в своей жизни очень много, и до конца дней своих будет прочно стоять на этом железобетонном постаменте с незыблемым чувством собственного достоинства и непоколебимого внутреннего стержня.

Конечно, в один прекрасный день он начнет подозревать, что с отцом все не так радужно и однозначно. Но к тому времени железобетон уже давно застынет и превратится в монолит.

Слава, в силу возраста, ни общих черт, ни различий этих, а также их значений, конечно же, не понимал. Он просто по-хорошему завидовал другу, что у него такой папа и такая мама, которая работает в их школе и полдня проводит дома с сыном. И что у них всегда есть вкусно поесть, а Сашка никогда не стирал и не гладил, чем Славе приходилось частенько заниматься, потому что мамы никогда не было дома.

Славка на маму не сердился. Он понимал, что она много работает, уходит рано, приходит поздно. Рано научился готовить себе нехитрую еду, даже варить картошку и макароны, освоил стиральную машинку и утюг. Правда, в процессе однажды пожег школьные брюки. Хорошо хоть начал гладить с изнанки, так что было совсем незаметно.

Но все-таки уютный дом друга манил его, как магнит. Дошло до того, что он проводил там все дни напролет, уходя домой только ночевать. Это было самое ненавистное время суток. Один в пустой, холодной, неуютной квартире, он старался побыстрее лечь и уснуть, даже не дожидаясь мамы.

Нэле Слава тоже сразу понравился. Это она настояла, чтобы никаких этих «теть Нэль», чтобы называл ее просто Нэлей. Тихий, спокойный, немножко грустный мальчик, с темными, как угольки, умными глазами, в тандеме с ее сыном он был явно ведомым. Но ведомым осмысленным. Всегда имел свое мнение и не боялся высказывать его, а иногда мог и настоять на своем, если вдруг Сашка нафантазирует и соберется делать какое-нибудь не дело, что вообще-то случалось чаще, чем следовало бы.

Сестра Катерина к тому времени уже вышла замуж и уехала с мужем-военным в закрытый военный городок где-то в Подмосковье. Не знаете, кто придумал эту гениальнейшую вещь ‒ приглашать студенток педагогических вузов в военные училища на дискотеки? Нет, не знаете?

При помощи этой нехитрой манипуляции, начальство военных городков по всей необъятной получало молодых офицеров, женатых, заметьте, остепенившихся, не склонных к разным глупостям и дебоширству, которых в свободное от несения службы время не нужно было контролировать, потому что к каждому был приставлен личный контролёр со скалкой.

И какой контролёр! С высшим педагогическим образованием! Не хухры-мухры. Вот тебе, пожалуйста ‒ готовый педагог в школу или детский сад при части ‒ ещё одна головная боль снята. А по-другому как? Поди, найди где-нибудь в сибирской глуши учительницу математики, а среднее образование у нас обязательное ‒ вынь и положь! Крутись как хочешь! Нет, идея просто бомбическая! Глядишь из выпуска пяток-другой на училках и женятся, и привезут их благополучно по месту дислокации.

Но Катюхе ещё повезло. В Сибирь ехать не пришлось. Жильё дали служебное. Цельную треху. Потому как Катерина к моменту переезда была уже сильно на сносях. А может менее габаритное жильё на тот момент у них кончилось. Не суть. Плохо что ли?

Квартира хорошая, с мебелью даже, а на инвентарные номера, сверкавшие белыми корявыми рядами цифр на ДСП-шных боках, можно не обращать внимания. Катерину, не особо избалованную бытовым комфортом, они вовсе не смущали.

Вот и остались в старенькой двушке бабушка и Нэлька с Шуриком. Бабушка работать на износ перестала ‒ возраст все-таки, да и Нэлька работать пошла, теперь сама содержать могла худо-бедно и себя, и сына. Можно уже не упираться так-то сильно. Да и здоровье уже не то ‒ зрение село и уставать стала ужасно к вечеру.

Нэльке работа в школе нравилась. Как ни странно, английскую грамматику она стала до конца понимать только тогда, когда начала объяснять её своим ученикам. И очень скоро осознала, что язык до конца выучить невозможно. Всегда будет что-то, чего ты ещё не знаешь.

Преподавала прогрессивно. В обучение включила аудирование, просмотр фильмов и мультиков на английском, для чего выбила у школьного начальства телевизор с видеомагнитофоном.

В то время начали активизироваться международные связи на уровне регионов. Под это дело Нэлли по линии областной администрации вышла на представителей города-побратима в Англии и устроила своим ученикам английских друзей по переписке. Ребята писали письма, поздравляли друг друга с праздниками, посылали открытки, фотографии. Все это на языке оригинала, естественно.

Начав общаться с непосредственными носителями языка, она не переставала удивляться насколько тот язык, которому учили в институте, искажён, оторван от жизни. Как вообще можно преподавать английский, ни разу в жизни не слышав англичанина?! И сколько же поколений учителей и преподавателей ВУЗов выращено на этом искусственном языке?! Поразительно!

Сама она продолжала учиться не переставая, постоянно сверяя произношение и значение слов. Однажды через знакомых случайно достала несколько фильмов на английском, посмотрела их по кругу десятки раз, показывала самые интересные отрывки ребятам.

До глубины души была поражена, когда, получив в подарок книгу Джейн Остин в оригинале, поймала себя на том, что не понимает и половины из того, что там написано даже со словарём. Расстроилась до слез. Но какова же была её радость, и гордость за себя, и чувство достижения, когда читая её в третий раз, она осознала, что понимает почти все.

Ребята её неформальный подход тоже оценили. Ничто так не подкупает, как искренняя заинтересованность в предмете. Без напыщенного, фальшивого делания вида, что ты все знаешь и никогда не ошибаешься.

Может быть, некоторые мастодонты педагогики и могли её упрекнуть в том, что её методы не проверены, слишком отличаются от традиционной, одобренной министерством образования методики, подрывают авторитет учителя. Все потому, что Нэля, засомневавшись, например, в произношении или значении слова, тут же при учениках прямо на уроке лезла в словарь, а когда появилась возможность и в интернет, потом несколько раз вслух могла повторить это слово правильно, чтобы самой запомнить.

Поначалу такая манера ребят очень смущала, у некоторых иногда даже вызывала смешки. Уж больно все это было как-то необычно, не так, как на других уроках. Но Нэля совершенно никакого внимания на это не обращала.

И постепенно даже самые стеснительные и зажатые ребята, старавшиеся спрятаться, казаться незаметными, а если все-таки вызвали отвечать, глотавшие слова и звуки в страхе сделать ошибку, раскрепостились, стали свободно пытаться говорить, выражать свои мысли. Нэля постоянно им повторяла:

‒ Не бойтесь делать ошибки. От вас никто не ждёт, что вы вдруг, по мановению волшебной палочки, начнёте говорить безупречно. Самое главное ‒ как можно больше пытаться, как можно больше делать ошибки. Чем больше ошибок, тем меньше ошибок. Только так вы сможете заговорить, только так, никак иначе.

Ей было совершенно очевидно, что начать говорить на языке просто зазубривая готовые тексты и диалоги, как того требовали традиции советского языкового преподавания, просто невозможно.

‒ Старайтесь слушать язык как можно больше. Даже если вы мало понимаете, даже если не понимаете ничего. Мозг впитывает как губка. В один прекрасный момент количество перейдёт в качество, и ваш мозг выдаст вам это все обратно в форме воспроизведения, в форме устной речи. И вы сами удивитесь, сколько вы знаете и не сможете даже вспомнить, откуда и где конкретно вы это взяли.

Трюк этот работает, если вы смотрите, например фильм, который вам очень нравится. Мозг непроизвольно пытается понять, что происходит и вникнуть в как можно большее количество деталей. Этот интерес, это удовольствие от просмотра ‒ это тот ключик, который открывает дверцу в вашей голове. Если вам не нравится, если вы себя заставляете, толку будет мало. От негатива дверка закрывается естественным образом.

«Но где они возьмут фильмы на английском, если даже мне удалось достать их с таким трудом?» ‒ задалась Нэлли вопросом и ответ её не порадовал. Найти эти материалы, из тех, кто будет искать, смогут немногие, то есть, единицы.  Что же делать? Ответ пришёл откуда не ждали, спустя весьма продолжительное время.

Александр, однажды узнав что мама собралась в очередной раз в Москву, попросил её купить ещё какие-нибудь игры к приставке Дэнди, которую в последний приезд ему подарил отец.

‒ Он только четыре игры мне дал. Мы со Славкой уж наизусть их все выучили. Скучно. ‒ канючил сын. ‒ Там знаешь, сколько игр этих! Куча целая! Я у Вовки Шмакина черепашек ниндзя поиграть брал. Знаешь как круто! Но он их обратно сразу забрал. Говорит ему самому нужно. Ну, мам, ну, купи!

‒ Черепашки ниндзя? Саш, ну где я тебе возьму-то их, черепашек-то этих твоих. Может папу попросить? Он привезёт.

‒ Папу, папу... Папа твой может через пол года только приедет. ‒ надулся Шурик. ‒ Чего тебе трудно на Горбушку заехать? Все равно в Москве будешь!

‒ На Горбушку? Какую Горбушку?

‒ Мам, ну ты чего, совсем прошлый век!

‒ Так, ты как с матерью разговариваешь!

‒ Прости. Ну, Горбушка ‒ это рынок такой в Москве. Там все-все купить можно!

‒ Ну, прям, так уж и все-все!

‒ Мам, ну съезди пожалуйста!

‒ Так, ты мне скажи сначала, ты по литературе тройбан исправил, игрок?!

‒ Мам, я чесс слово, я завтра к Наталье Дмитриевне после уроков подойду и все исправлю! Я все сделаю!

‒ Вот когда сделаешь, тогда и разговор будет!

Оказавшись на радиорынке у ДК Горбунова к концу дня, уже порядком уставшая, Нэля сначала растерялась. Больше всего в Москве её напрягала вездесущая, суетно снующая туда-сюда толпа людей и машин, оказавшись в эпицентре которой Нэлли почти физически чувствовала, как из неё уходят жизненные силы.

Нигде и никогда в своей жизни она не испытывала такого голода и такой опустошающей слабости под конец рабочего дня, как здесь. Именно здесь она в полной мере прочувствовала, что значит валиться с ног от усталости. «Господи, как они здесь живут вообще?!»

В этом смысле радиорынок оказался худшим из кошмаров. Несметное количество лотков и палаток с какими-то дисками, кассетами, пультами дистанционного управления, микросхемами, штучками-дрючками; ровный, сводящий с ума, монотонный гул миллиона голосов, звучащих одновременно; и люди, люди, люди. Люди заполняли собой все пространство, казалось каждый миллиметр.

Нэля набрала в грудь побольше воздуха и нырнула в это море, намереваясь наскоком, как можно быстрее пробежать вдоль рядов, бегло просматривая содержимое прилавков, надеясь скоро выцепить взглядом заветные оранжевые пластмассовые коробочки характерной формы.

Но от постоянного верчения головой туда-сюда, направо-налево ей очень скоро поплохело. Нэля решила сменить тактику и у кого-нибудь спросить, чтобы подсказали, указали правильное направление. Но опросив десяток людей, добрая половина из которых, к сожалению, по-русски говорила с жутким акцентом, посылая её то направо, то до конца и два раза налево, толку она так и не добилась.

В итоге она вынырнула в каком-то тихом, относительно безлюдном уголке и остановилась прийти в себя и отдышаться. Постояв минуту-другую, отхлебнув пару глотков воды из пластиковой полулитровой бутылочки, она непроизвольно наткнулась блуждающим взглядом на содержимое соседнего прилавка.

За прилавком сидел не очень опрятного вида молодой человек с неформальной длинной давно немытых, сбившихся в сосульки волос. На самом деле, при теперешних нравах и моде на одежду унисекс, это с равным успехом могла бы быть и девушка. То, что это был именно молодой человек, Нэлли скорей поняла интуитивно, потому как очень сложно было представить, что девушка в таком романтическом, нежном возрасте может позволить себе настолько отталкивающе выглядеть.

Товар его по какой-то причине популярностью отнюдь не пользовался и он явно и уже очень давно, отчаянно скучал. Не помогала даже музыка, звуки которой были отчетливо слышны сквозь маленькие черные наушники, глубоко воткнутые ему в уши, настолько громко она была включена. «Как не оглох до сих пор? ‒ подумалось Нэле. ‒ Тем более, что там хард-рок какой-то по ходу.»

Взгляд её наткнулся на три заглавные буквы ВВС, отчетливо напечатанные крупным шрифтом на одном из дисков, лежащих сверху плашмя, в то время как большинство коробочек с дисками стояли ребром, уложенные стопками в плотно набитые коробки, которыми полностью был уставлен прилавок, и надписи на которых можно было рассмотреть, только пристально приглядевшись. Заинтересовавшись, она взяла диск в руки, пытаясь прочитать, что на нем написано.

‒ Это на английском. ‒ вяло растягивая звуки, презрительно протянуло длинноволосое существо не удосужившись даже поднять глаза от какой-то маленькой электронной штучки, которую оно вертело в руках, и посмотреть на собеседника, в полной уверенности, что эта тетка, услышав его фразу, тут же развернётся и уйдёт, как и большинство случайных покупателей, подходивших к его товару.

‒ На английском?! ‒ вцепилась в коробочку Нэлька. ‒ А что ещё у вас есть на английском?!

Существо легким, едва заметным жестом выдернуло наушник за проводок и медленно подняло свою голову, под конец этого пафосного движения резко тряхнув ею, чтобы откинуть назад сальные сосули, и по его лицу, усыпанному красными воспалёнными бугорками, стало понятно, что избыточной активностью сальных желёз страдает не только кожа его головы.

‒ У меня ВСЕ на английском. ‒ с тем же нескрываемым презрением, глядя исподлобья, как для особо одарённых, объяснило существо.

‒ Все! Как все?! ‒ истерично выкрикнула Нэлли, припадочно и беспорядочно кинувшись вытаскивать коробочки с дисками одной рукой и складывать на другую так, что во мгновение ока набралась высокая стопка, которую пришлось придерживать подбородком.

Существо слегка ошалело, но с толку явно сбито не было:

‒ Женщина, вас что конкретно интересует? Музыка, фильмы, сериалы?

‒ Мужыка, хильмы, сегиалы! ‒ прошепелявила с изменившейся дикцией из-за занятого подбородка Нэля, ‒ Вхё! Меня интегесует ВХЁ!

‒ Женщина успокойтесь! ‒ начал нервничать молодой человек. Опыта общения с сумасшедшими покупателями, у него было не много, а то, что женщина не в себе, было вполне очевидно.

‒ Так не бывает, что все сразу интересует! ‒ забрал он стопку из рук Нэлли. «Разобьёт ещё, ненормальная какая-то!» И стал с гримасой раздражённого перфекционизма раскладывать все это обратно по только ему известным местам.

‒ Да? Не бывает? ‒ слегка сбавила энтузиазм Нэля, ‒ Ну, в общем, музыка мне, наверное, и правда ни к чему.

‒ Вам для каких целей это нужно? ‒ гнусаво пропел молодой человек, окончательно развеяв сомнения в его половой принадлежности тембром своего голоса.

‒ Для целей? Для детей, для обучения!

‒ Возраст детей какой?

‒ Возраст? Возраст 5-6 класс. Это 12-13 лет примерно. Ну… и старше.‒ смотрела на него Нэля заискивающим взглядом, как на человека, владеющего несметным, драгоценным сокровищем, который обладает способностью, возможностью и абсолютной властью, по какой-то неведомой, непонятной Нэле причине, рождавшей зачатки паники в её душе, этим сокровищем не поделиться.

‒ Если на уроках смотреть, нужно что-то короткое...

‒ Нет, нет, мне нужно, чтобы дома смотрели как можно больше, так что длинное надо. Как можно длиннее, пожалуйста.

‒ Это вам сериалы тогда. Есть американские, есть британские. У вас какой английский?

‒ Английский? Какой?

‒ Американский или классический?

‒ Эээ... Аааа... Наверное... Нет, американский, наверное, не надо... Давайте классический.

‒ Тогда вот ВВС могу предложить. У них много сериалов хороших. Есть научные, очень интересные, но там лексика сложновата. Специализированных терминов много.  У вас какой язык, специализированный или просто разговорный английский?

‒ Эээ... Просто... Разговорный... Нет, термины нам не надо. Нам ещё рано термины.

‒ Есть костюмированная драма. Это по классической английской литературе в основном. «Дживс и Вустер» вот есть ‒ прикольный сериал, но это больше для взрослых ‒ юмор слишком тонкий для подростков. Шарлотта Бронте есть, Элизабет Гаскелл, Джейн Остин и иже с ними.

‒ Джейн Остин! Джейн Остин!‒ взвизгнула Нэлька во внезапном припадке экстаза.

Существо с интересом с большой долей укоризны на неё посмотрело и продолжило:

‒ Фильмы вам в принципе тоже можно использовать. Их ведь можно повторно просматривать для лучшего усвоения материала.

‒ Фильмы! Фильмы обязательно надо! Много! Разных!

Нэлька простояла у его прилавка битый час, изрядно утомив молодого человека, так что он уже начал думать, что эта странная тётка никогда не уйдёт. Она перебирала  и рассматривала диски, как та сорока достаёт из своей ненаглядной кучки блестяшки клювом и поочерёдно любуется на них, наклоняя голову то вправо, то влево, и ловит отблески света масляным глазком-бусинкой. При этом, как на зло, к ней присоединилась толпа народу.

Хотя, по наблюдениям молодого человека, так бывало достаточно часто. К прилавку, у которого нет покупателей, никто не подходит. Иногда он так целыми днями мог просидеть не перекинувшись ни с кем ни единым словом и так ни разу никому и не сказав: «Это на английском».

Но стоило хотя бы одному покупателю немного задержаться, что-то уточняя и задавая вопросы, как тут же, откуда ни возьмись, набегала толпа и каждый начинал что-то спрашивать и уточнять, доставать и рассматривать диски, просить перевести то, что там написано, после чего, удивлённо пожимая плечами, разворачивался и уходил, так как фильмы на английском без перевода были, в общем-то, никому не нужны.

При этом уследить, чтобы никто ничего под шумок не стащил было очень сложно ‒ практически невозможно держать постоянно в поле зрения десяток рук, беспрестанно вытаскивающих диски и через считанные секунды бросающих их куда и как попало.

После таких наплывов молодой человек чувствовал себя просто как выжатый апельсин, а выхлоп при этом нулевой. Если вообще не убыток, когда не уследил и что-то все-таки стибрили. Но, справедливости ради, случалось это не так часто.

Вот и в этот раз. За спиной у Нэли тут же образовалась кучка любопытствующих, желающих вникнуть и понять, о чем речь, и долго и упорно никак не могущих взять в толк, что здесь ВСЕ на английском. «Да, вообще все. Нет, по-русски ничего нет. Совсем ничего нет. Русских фильмов тоже нет. Совсем нет. Вообще совсем нет».

И потом снова: «Здесь все на английском языке. Да, вообще все. Нет, по-русски ничего нет. Совсем ничего нет. Русских фильмов тоже нет. Совсем нет. Вообще совсем нет». И так по кругу десять раз подряд, пока все любопытствующие, которым случилось к несчастью бедного юноши проходить мимо в этот злосчастный момент, не удовлетворят свой зуд, на главный свой вопрос так и не получив ответа: «А чего тогда толпа тут стоит, если все на английском?»

Все это, естественно, ещё больше затягивало процесс выбора у Нэли, у которой у самой был миллион вопросов, которые каждый раз приходилось ждать, чтобы задать.

Наконец-то Нэля, ‒ в этот момент существо мысленно перекрестилось, хотя в церкви не было ни разу в своей жизни, ‒ перешла к следующему этапу покупки ‒ оплате. Хотя, применительно к данной конкретной ситуации, определение «следующая веха» или даже «эра» больше подходило к тому, что там происходило, по крайней мере, по ощущениям молодого человека.

Поскольку лихорадочный поток мыслей у Нэли в голове, турбулентность которого от случившегося просто зашкаливало, невозможно было успокоить никакими известными и неизвестными средствами медитации либо любой другой духовной практики, то она продолжала задавать молодому человеку десять вопросов в секунду, несмотря на то, что прекрасно видела, что она тем самым мешает ему сосчитать общую сумму и он постоянно сбивается, отвлекаясь, чтобы ответить. Но она ничего не могла с собой поделать.

После очередного вопроса о том, можно ли эти диски размножить, то есть копировать, в смысле скопировать то, что на них записано на другой диск и желательно многократно, молодой человек сбился окончательно и странно посмотрел на Нэлю, как на человека, который задаёт не вполне удобные, некорректные вопросы, ответ на которые и так общеизвестен.

‒ Ну, да. Можно. У нас ведь тоже не оригиналы, вы понимаете... Копии.

«А, ну да, копии.» ‒ подумала Нэля, взглянув на обложки дисков, напечатанные на цветном струйном принтере на самой дешевой, простой офисной бумаге, которая от такой заливки расползалась волнами. «В смысле, пиратские копии.» ‒ додумала она и в голове её впервые шевельнулся, едва заметно, червячок сомнения в возможности использования подобных нелегальных материалов в процессе обучения детей в государственном общеобразовательном учреждении.

Но червячка этого быстро отбросили в дальний угол соображения о том, а хватит ли ей денег на все это изобилие, так как подсчёт общей суммы, слава Богу, подходил к концу. «Хорошо хоть все деньги с собой взяла! ‒ похвалила себя мысленно Нэлли. ‒ Неизвестно ведь, сколько черепашки эти Сашкины стоят. Ой, ёёёксель-моксель! Про Сашку-то я и забыла! Балда Егоровна!»

Услышав сумму, которую молодой человек насчитал за диски, Нэля впала в ступор. Как обычно, периоды чрезмерного возбуждения сменяются у человека периодами чрезмерного, в некоторых случаях чрезвычайного, торможения. Она стояла и долго не могла сообразить, сколько ей надо оставить на обратную дорогу и на этих сашкиных несчастных черепах.

‒ Молодой человек, вы знаете...

«Так и знал, у неё нет денег!» – он, уже не пытаясь скрывать свои эмоции, театральным жестом прикрыл глаза, приложив свою ладонь к лицу и тут же, опустив безвольно эту руку, громогласно возопил:

‒ Господи, когда это кончится! Ну, что ещё?! Ну, что ещё стряслось?! Вы забыли, что хотели ещё какой-нибудь диск?! Или нет! Да! Вы забыли! Деньги! Дома! В этом! Как его там?! Откуда вы там приехали?!

‒ Вы меня простите пожалуйста. ‒ залепетала Нэля. ‒ Я вас совсем замучила. Просто, видите ли, я вообще-то пришла сюда за этими, за черепашками, для сына, он очень просил, понимаете.

«Точно не в себе!» ‒ поставил окончательный диагноз парень.

‒ Черепашки на этом рынке не продаются, женщина! ‒ сказал он уныло и подумал: «Елки-палки, полдня на неё угрохал!»

‒ Да нет! Вы не так поняли. Черепашки ‒ это ниндзя, это игра такая для приставки, для Дэнди, оранжевые такие коробочки, знаете...

‒ Ах, это!

‒ Мне, понимаете, обязательно нужно их купить, просто кровь из носу! Я домой без них не могу вернуться, понимаете! ‒ умоляюще смотрела на него Нэля. ‒ А все оставшиеся деньги, все, что у меня есть, я потом вам отдам. Нет, не все, мне ещё на обратную дорогу немножко надо оставить, но там совсем немного. Я просто не знаю, сколько эти черепашки стоят, понимаете, я поэтому не могу с вами сейчас расплатиться, мне надо сначала черепашек купить обязательно.

‒ Молодой человек, я вас умоляю! ‒ вдруг прорычала она угрожающим басом, так резко сменив тон, который так комично сконтрастировал с содержанием сказанного, подняв при этом указательный палец правой руки, как бы грозя юноше, ‒ Я вас заклинаю! ‒ постучала она этим пальцем слегка о край прилавка, как бы предупреждая: «Только попробуй отсюда куда-нибудь сдуться пока я черепашек ищу в этих ваших катакомбах!»

‒ Мне только найти их как-то надо, понимаете, ‒ опять принялась умоляюще уговаривать Нэля, ‒ Я полдня тут у вас ходила-ходила, спрашивала-спрашивала, так и не нашла!

«Какие перепады у неё, однако! Эмоциональная нестабильность высшей степени тяжести.» ‒ продолжал про себя уточнять диагноз будущее светило отечественной психологии, а вслух сказал:

‒ Так они здесь рядом, вы дальше только чуть-чуть пройдите. Там целый ряд только компьютерными играми торгуют. Черепашки там точно есть, я сам видел. А я пока вам диски запакую. Вам же их везти далеко, насколько я понимаю.

Нэля с сомнением посмотрела на него.

‒ Да идите уже, господи! Видите, рынок скоро закроется, все уже расходятся!

Нэля колебалась ещё мгновение, но увидев, как он деловито, сосредоточенно, как будто дав себе зарок не обращать больше на эту сумасшедшую никакого внимания, достал откуда-то из под прилавка большой прямоугольный кусок серой упаковочной бумаги и прикидывает, как лучше завернуть в него стопку нэлькиных дисков, подпрыгнула, как будто её укололи в мягкое место булавкой, и понеслась за черепашками, действительно испугавшись, что все сейчас уйдут и она их упустит.

Вернулась она достаточно быстро, по дороге обратно выложив из кошелька немножко денег на дорогу и спрятав их в укромное место. Молодой человек как раз делал на свертке бантик из упаковочного шпагата, которым перевязал свою педантически выверенную конструкцию, чтобы, не дай Бог, не развалилась где-нибудь по пути и чтобы удобнее было нести.

Сверив сумму, оставшуюся в кошельке, с той, что он насчитал за диски, Нэлька с ужасом поняла, что ей не хватает. Совсем немного. Но не хватает.

‒ Тьфу ты, блин! Я уже упаковал! Ладно! Хрен с ним уже! Берите как есть! Там получается пара дисков всего у вас подарочных. Бог с ним! Ну что уже с вами делать!

‒ Ой, молодой человек вы не представляете! Вы даже представить себе не можете! ‒ затараторила Нэля, которая от усталости и от всех этих впечатлений и правда слегка съехала в неадекват.

‒ Ладно! Ладно уже! В следующий раз занесёте! – махал он на нее обеими руками.

‒ Ой, ну мне так неудобно! Не хорошо как-то получилось!

‒ Ну, я же говорю: ладно, дарю!

‒ Ой, молодой человек, спасибо вам огромное! Вы не представляете...

Бедняге оставалось потерпеть всего только ещё пару минут нэлькиных благодарных излияний.

Вернувшись домой, устало скинув в прихожей туфли, она отдала тяжёлый драгоценный свёрток сыну. Сашка, увидев его, так и загорелся весь счастливым предвкушением. «Странный только размер у этого свертка какой-то. На игры не похоже.» ‒ вдруг засомневался он пока в припрыжку бежал на кухню и бережно выкладывал кулёк на кухонный стол. «Так, точно же! Они значит в коробке! ‒ осенило его, пока он искал ножницы в выдвижном ящике и перерезал ими плотную веревку. ‒ Целая коробка игр!!!»

Когда Нэля, спустя несколько минут переодевшись в домашнее, вошла на кухню и увидела Шурку, удивлённо стоящего перед раскрытым свёртком, то сразу спохватилась, вернулась в прихожую, достала из сумки вожделенную оранжевую коробочку и торжественно вручила её сыну.

Но вместо проявления ожидаемой неуемной радости и благодарности, сын посмотрел на неё широко открытыми недоумевающими глазёнками:

‒ А остальные?

‒ Остальные?

‒ Остальные игры? ‒ он подумал, что мама может быть спрятала их и хочет сделать сюрприз.

‒ Какие, Сашунь? ‒ Нэля присела перед ним на табурет, чтобы сравняться, заглянуть в лицо, поняла, что он на грани какого-то серьезного расстройства, что здесь надо разбираться, что здесь что-то непонятное, ведь она вроде привезла то, что он просил.

‒ А это не игры? ‒ показал он взглядом на раскрытый свёрток и снова устремил на маму глаза полные надежды на то, что вдруг, случится чудо и это окажутся все-таки игры, но может просто какие-то немножко другие.

‒ Нет, малыш, это мне для работы...

‒ Так это не игры? ‒ спросил он опять с той же надеждой, отказываясь верить в ужаснейшую действительность.

‒ Нет, зайчонок, понимаешь, так получилось... ‒ начала она догадываться, в чем дело, и уже чувствуя угрызения совести за то, что в жуткой потребительской лихорадке потратила все деньги на себя, на эти диски, которые ещё не факт, что все пригодятся.

‒ Так ты что... Только одну игру... Только всего одну... Я думал ты... А ты... Там столько всего... Вовке столько этих игр надарили! Я думал... А ты... Мне даже папа целых четыре игры подарил! ‒ при этих словах нижняя губка предательски задрожала и он бросился из кухни вон, ничком плюхнулся на диван, а острые плечики его так и заходили ходуном от рыданий.

Нэльку слова «даже папа» царапнули по душе чувствительно железным коготком. «Блин, что теперь делать?! ‒ сокрушалась она, сидя на кухне. ‒ И деньги-то все до копейки потратила».

Подходить к сыну не торопилась, знала, что нужно немножко выждать, дать прореветься, бросаться успокаивать сразу не надо ‒ бесполезно. Взяла это время, чтобы подумать, как быть.

Минут через десять, когда интенсивность всхлипываний заметно снизилась, она подошла, села у дивана на пол лицом к сыну, скрестив по-турецки ноги, одну руку положила на сиденье, подперев кулаком подбородок, другой рукой стала тихонько поглаживать Шурку по спине.

‒ Малыш, ты прости меня, а? Прости, пожалуйста. Я не подумала, понимаешь. Столько мыслей в голове... Чужой город... Я уставшая была очень. Так долго ходила там по этой Горбушке, искала, не могла никак найти. Ты не представляешь, какая эта Горбушка огромная. Людей ‒ толпа. Все спешат, торопятся, толкаются. И никто толком ничего не знает, где чего продают, подсказать не могут. У меня одна только мысль в голове была, что надо черепашек ниндзя, обязательно надо черепашек ниндзя найти, потому что сын просил. Я просто не подумала, что ты чего-то большего ждёшь. Понимаешь? Но даже если бы я и подумала, то как другие игры покупать? Я ведь не знаю, какие у тебя уже есть. А вдруг такую же купила бы.

Сын поднял голову, посмотрел на неё грустно и сполз с дивана к ней на руки. Уютно устроился в ямке на скрещенных нэлькиных лодыжках между её коленей, свернулся калачиком, обнял тонкими ручонками, своей макушкой подперев ей подбородок. Нэля тоже его обняла одной рукой, другой стала потихоньку ерошить жесткие волосёнки. Сидели. Молчали.

‒ Мам...

‒ Ммм?

‒ Я тебя люблю.

У Нэльки защипало в носу, брови сложились домиком. Выждала немножко, чтобы голос не дрожал. Спросила:

‒ Мир?

‒ Мир.

‒ Знаешь, что мы с тобой сделаем?

‒ Что?

‒ Мы дождёмся зарплаты двадцатого числа и поедем в Москву на выходные с тобой вместе.

‒ Правда?! ‒ вскинул он на неё сияющие глазёнки на секунду выскочив из объятий.

‒ Правда.

‒ А можно мы Славку с собой возьмём?

‒ Можно. ‒ улыбнулась Нэля. ‒ Только у его мамы нужно разрешения спросить.

‒ Ага.

Пришла бабушка с работы, а они все сидели, прилепившись друг к дружке, не хотели разлепляться. Бабушка прошла мимо них в комнату переодеться, потом обратно, удивлённо рассматривая странную композицию на полу у дивана. «А на диване что, сидеть уже не модно?» ‒ подумала про себя, но вслух комментировать не стала, догадавшись, что тут что-то серьезное. Ушла на кухню ужинать. Когда узнала в чем дело, тоже воодушевилась:

‒ И я в Москву хочу!

‒ Поехали все вместе, вчетвером! ‒ как и абсолютное большинство человеческих существ на этой планете, Сашка хотел поделиться своим счастьем с как можно большим количеством людей.

Диски эти злосчастные, кстати сказать, вышли Нэльке все-таки боком. Один какой-то слишком бдительный родитель написал письмо, да не директору школы, а непосредственно в мэрию, в департамент образования.

Как-то раз, в конце учебного дня к Нэле в класс зашла директор школы ‒ женщина сильно в возрасте, жившая своей работой, дело своё любившая, поэтому в большинстве случаев вполне адекватная, начальственным маразмом не страдавшая, но, однако, и за дурость подчиненных своих ответственность особо брать на себя не желавшая.

‒ Тебя в мэрию вызывают.

‒ Меня? ‒ удивилась Нэля.

‒ Тебя, тебя. Что-то там с дисками с какими-то. ‒ посмотрела на Нэлю пристально, изучающе. ‒ Что за диски и почему я не знаю?

‒ Это... Дополнительные материалы просто... Для изучения... На английском языке.

‒ Говорят, сцены содержат. Насилия и местами даже убийства. ‒ с глубоким вздохом произнесла директор. ‒ В общем, езжай туда сейчас же.

‒ Хорошо...

Войдя в кабинет начальницы департамента образования мэрии, Нэлли по её тяжелому взгляду поняла, что объективности тут ждать вряд ли придётся. «И чего у меня с работницами департамента этого никак отношения не складываются?»

Анжелу Георгиевну Нэля вспомнила не зря. Перед ней сидела её бывший заместитель и по совместительству лучшая подруженция, в деталях осведомленная, как эта нищебродка несколько лет тянула деньги с приличных людей. Нюансов этих Нэлька, конечно, не угадала и знать не могла.

Но даже если бы тут было дело только в традиционных для чиновников всех уровней и мастей желании прикрыть своё мягкое место, не брать на себя ответственности ни за что и никогда, просто запретить все на всякий случай, кабы чего не вышло, не вдаваясь в подробности и даже не пытаясь вникнуть в суть дела, интересы которого вообще не значились в списке приоритетов, то и тогда ждать хороших вестей и поддержки правильных инициатив было бы верхом самонадеянности.

‒ Вот полюбуйтесь, милочка! ‒ протянула женщина Нэльке листок бумаги, мелко исписанный от руки достаточно ровным и разборчивым почерком.

‒ Что это?

‒ А вы почитайте, почитайте! Там про ваши подвиги все очень подробно написано!

Нэлли углубилась в чтение. Быстро пробежав строки с общими рассуждениями о «низком падении нравов» и о том, что «льётся на наших многострадальных детей с экранов телевизоров», и про то, что теперь и в школу, «в эту святая святых нравственного воспитания подрастающего поколения, проникла гадина морального разложения», она стала медленно вчитываться в ту часть письма, где в красках расписывалось поведение учительницы английского языка Нэлли Александровны Куропаткиной, нравственный облик которой «следует поставить под серьезное сомнение, так как ребёнок у неё внебрачный, мужа нет, а одевается она слишком шикарно для учителя со скромной зарплатой, не понятно на какие доходы…»

‒ Что за мерзость! – не удержалась от комментария Нэля, продолжая чтение:

«…которая, вместо того, чтобы нести нашим детям разумное, доброе, вечное, распространяет среди них материалы, содержащие сцены насилия, убийства с применением огнестрельного оружия и ядов, а также жуткие, калечащие нежную детскую психику, кадры гибели людей в автомобильных катастрофах, содержание которых доподлинно неизвестно, так как все это ещё и на английском языке…»

«Перечислил все, что содержит, но при этом содержание неизвестно. Блин, логично, грамотей ты наш!» ‒ комментировала Нэля уже про себя.

«…так что нет никакой возможности понять наличие или отсутствие иностранной ненормативной лексики…»

«Это он про «Джеймса Бонда» говорит. ‒ догадалась Нэля, вспомнив, что это был единственный фильм, в котором были все эти «ужасы». ‒ Кому я давала «Джеймса Бонда»? ‒ пыталась она вспомнить. ‒ Кому-то из мальчишек.» Она быстро перевернула листок, пытаясь найти конец письма и подпись, но подписи не было.

‒ Так это что ‒ анонимка?! С каких пор...

‒ С тех самых, милочка моя, ‒ грубо перебила её начальница, ‒ С тех самых! Поступил сигнал! И мы обязаны на него отреагировать!

‒ Каким образом, если не секрет?

‒ Запретить! ‒ возопила грозная чиновница, стукнув по столу кулаком и брызнув слюной.

‒ Послушайте, все эти фильмы шли по центральному российскому телевидению, с той лишь разницей, что в русском переводе. Все дети имели возможность их посмотреть и без меня...

‒ Не имеет абсолютно никакого значения! ‒ побагровела начальница так, что Нэля стала опасаться, что её сейчас хватит удар. – Как вы смеете! Здесь, в моем кабинете! МНЕ перечить! Выскочка! Запретить распространение всех дополнительных материалов! Всех, вы слышите! Ещё один сигнал и вы вылетите, как пробка! Это Я вам обещаю! Мы несем полную ответственность за происходящее в подведомственном учреждении! За то, что происходит на телевидении, несут ответственность совершенно другие люди! Нужно быть совсем тупой, чтобы не понимать таких элементарных вещей! Вы не имеете никакого права без санкции департамента образования... – начальница слишком явно чувствовала всей своей необъятной душой, что она призвана, в высшем смысле этого слова, отомстить за поруганную честь своей многострадальной подруги.

Дальше Нэля только слушала, поняла, что самые логичные и разумные аргументы не будут иметь никакого эффекта. Из мэрии она вышла со стойким убеждением, что необходимо принять какие-то контрмеры, иначе и правда уволят с волчьим билетом ничтоже сумняшеся.

Изъять из обращения диски не было никакой возможности: они уже ходили по школе в огромном количестве копий, которые ребята делали самостоятельно, и передавали друг по другу, как те запрещённые диссидентские стихи в списках. И «Джеймс Бонд» как назло пользовался особенной популярностью.

Провертевшись бессонную ночь с боку на бок до самого рассвета, она на следующий же день пошла в администрацию области, которая находилась через дорогу от мэрии,  к начальнику Управления экономического развития и промышленности, через которого устанавливала связи с городом-побратимом.

Принесла ему список фильмов и обращение к английским товарищам прислать эти фильмы по списку в качестве дополнительных материалов для изучения языка.

‒ Почему вы сами не можете их попросить, напрямую? Вы же уже контакт наладили. ‒ удивился он.

‒ Нет, здесь важна формальная сторона вопроса. Я же действую не как частное лицо. Это ведь для преподавания в общеобразовательном учебном заведении. В общем, в мэрии настаивают, что материалы должны быть получены официальным путём.

‒ Хм... А что за фильмы?

‒ Все фильмы и сериалы уже шли по российскому телевидению, в русском переводе, конечно. Так что, дети с ними уже знакомы. Важно получить лицензионные диски, понимаете?

‒ Ну хорошо, получайте. ‒ подмахнул он её бумажку.

После этого прошёл целый месяц, пока прислали диски, в течение которого Нэльке оставалось только молиться, чтобы не пришла ещё одна мерзкая анонимка. Теперь предстояло провернуть эту авантюру в областном Управлении образования.

‒ Дополнительные материалы? ‒ вскинула красивые брови под безупречно уложенной каштановой челкой чиновница ‒ непосредственная начальница мэрской скандальной дамы. ‒ Вы можете использовать дополнительные материалы, это не запрещено.

‒ В мэрии настаивают на получении официального разрешения.

‒ В мэрии... Понятно...

‒ Материалы получены через Михаила Юрьевича, в соответствии с указом Губернатора о развитии культурно-экономических связей на уровне региона.

‒ Да, да, про указ я в курсе... Через Михаила Юрьевича, значит...

‒ Вот, зарубежные коллеги рекомендуют к просмотру. ‒ протянула Нэля сопроводительное письмо на английском.

‒ Хорошо. ‒ отложила чиновница бумагу, едва взглянув. Английского она не знала, но не признаваться же в этом. Стала перебирать диски, наткнулась на злосчастного Джеймса Бонда.

‒ На этот фильм, я думаю, следует установить возрастное ограничение. ‒ ввернула Нэля. ‒ До 12 лет, может быть?

Про ограничение чиновнице понравилось:

‒ Хорошо, зайдите через неделю.

Неделя тянулась слишком долго. По прошествии этого времени Нэля получила бумагу, но ни разрешений, ни даже рекомендаций по предоставленным материалам в ней отнюдь не содержалось. Это были разъяснения, выдержки из различных законов и подзаконных актов всех уровней законотворчества Российской Федерации, главный вывод из которых состоял в том, что дополнительные материалы использовать не запрещено, при условии, что они соответствуют законодательству и выполняется основная школьная программа по предмету.

«Ну и на том спасибо!» – подумала Нэля, не чувствуя, однако, вовсе никакого облегчения. И не напрасно.

Вскоре дело получило неожиданный оборот. Сначала последовал ещё один вызов в мэрию, где у Нэли, опять не стесняясь в выражениях, потребовали сдать все полученные материалы. На это Нэля парировала, что сдаст их только, если Михаил Юрьевич попросит, потому как получены они через него.

Потом Нэлю вызвал сам Михаил Юрьевич:

‒ Ну, ты, мать, меня подставила со своими дисками! ‒ улыбался он, вставая ей на встречу из-за своего стола. ‒ Чего ты с мэрией-то не поделила?! Она про тебя слышать не может, сразу зеленеет от злости! Понятно теперь, чего ты тут суетилась с этим «официальным путём». Ха-ха! Представь себе, она добилась формирования межведомственной комиссии по данному вопросу. Но, уж если комиссия решит, то придётся возвращать, не обессудь.

Комиссия заседала целый месяц. Нэля уже, по чесноку-то сказать, стала потихоньку паковать вещи и разбирать бумажки с рабочего стола. Раз комиссию создали, добром дело не кончится, ясен пень. На поселке, казалось, все уже были в курсе дела, вслед Нэльке оборачивались и показывали пальцем. «Да я теперь местная знаменитость!» ‒ грустно думала она.

В учительской бабёшки по углам шептались:

‒ Куропаткина-то, выскочка-то наша, с мэрией бодается! Комиссию какую-то про неё создали. Довыскакивалась!

‒ Да! А чё натворила-то?

‒ Да, какие-то материалы незаконные распространяла. Молодежь растлевала, говорят.

‒ Да ну! Врут поди! Не может быть!

‒ Я тебе говорю! У меня в мэрии знакомая есть, так там об этом только и говорят! Растлевала, говорю тебе!

‒ Вота! Наша-то, принципиальная-то! И на тебе! Ужас-то какой!

Дошли слухи и до Нэлькиной мамы:

‒ Нэля, что у тебя с мэрией случилось? Почему ты от меня скрываешь все?!

‒ Мам…‒ устало отвернулась от нее Нэлька.

‒ Ну что «мам», «мам»! Нэля, ничему-то тебя жизнь не учит!

‒ Мам, ну ты-то хоть…

‒ Уволят, что делать будешь?! На меня все рассчитываешь?

‒ Учеников наберу…

Весы комиссии долго колебались. Директор школы, имевшая свои источники и в мэрии, и в области, периодически передавала Нэле кой-какую информацию, однако скудную донельзя:

‒ Хорошо еще то, что твои ребята три первых места взяли на областной олимпиаде. Так что их благодари. Но боюсь, в покое тебя не оставят, и меня с тобой заодно. – сокрушалась директор.

Все члены комиссии и начальники областных департаментов, участвовавшие в заседаниях, на самом деле понимали, что дело плёвое и выеденного яйца не стоит. Той тонны бумаги, израсходованной на протоколы и переписку, не стоит точно.

Но всех сбивала ярая ненависть мэрской скандальной дамы, которая, меняя беспрестанно цвет лица, то зеленея, то багровея, то бледнея, брызгала слюной, обвиняя несчастную Нэльку чуть ли не во всех смертных грехах.

С другой стороны все-таки звучали здравые идеи, как то: сделать выездное заседание в школе, в которой работает обвиняемая, опросить директора, родителей, учеников. Но вместо этого комиссия посылала запросы пачками в Москву в Министерство образования с просьбой разъяснить и дать рекомендации, получая расплывчатые ответы с цитатами из законодательства.

Дело, наверное, так никогда и не сдвинулось бы с мертвой точки, если бы в один прекрасный день мэрская дама, в окурат после очередного заседания, не загремела бы на скорой на больничную койку с гипертоническим кризом.

Её заместителю ‒ исполняющей обязанности, которая вовсе не была так эмоционально вовлечена в разбирательство, быстренько дали подписать окончательный вердикт и дело свернули, к вящему облегчению всех участников.

Фактически мэрская скандальная дама, находившаяся одна на чаше весов, все это время, всеми своими силами, перевешивала всех остальных на другой чаше, и поэтому не удивительно, что надолго её не хватило. И то ещё, продержалась целый месяц, тяжеловесная-то наша.

Единственный, кто жалел об окончании шоу, был Михаил Юрьевич, имевший с мэрской дамой давние счёты и ходивший на заседания комиссии как на концерт юмористов, неизменно покидая их в самом приподнятом настроении. Ну, хорошо, хотя бы кто-то получал удовольствие от процесса.

При его последней встрече с Нэлей, он протянул ей копию протокола итогового заседания комиссии и, улыбаясь, сказал:

‒ Ну, Нэлли Александровна, что хочу тебе сказать, насмешила ты меня, однако, в цирк не ходи! Ха-ха! Смотри, если мэрия не успокоится, своего добьется, то приходи, придумаем чего-нибудь.

‒ Спасибо, Михаил Юрьевич! – поблагодарила Нэля, а про себя подумала: «Типун вам на язык!»

Предложение Михаила Юрьевича и правда не понадобилось. Вскоре Нэля узнала, что мэрская скандальная дама в чиновных баталиях подорвала свое драгоценное здоровье больше, чем ожидалось, и покинула службу в предынфарктном состоянии, выйдя на пенсию по инвалидности, собрав при этом с государства все мыслимые и немыслимые компенсации и выходные пособия. Умеют же люди!

Жизнь Нэлли потекла своим чередом. Наученная горьким опытом, энтузиазм свой она, конечно, поумерила, но стиль преподавания не изменила.

Шурка рос, мужал, из тощего доходяги благодаря спорту превратился в былинного богатыря – мощного, высокого, белозубого, уверенного в себе, позитивного через край. Вместе со Славой они выбрали ВУЗ и вместе же готовились поступать на IT-шников сначала Славу, потом через два года Сашу.

После того, как Славка поступил, они вместе с Сашкой стали пропадать целыми днями на студенческих круглосуточных тусовках, не забывая, однако и учиться. Нэля сначала страшно переживала и пыталась призывать к порядку, опасаясь, что запустят учебу, Славка вылетит из университета за неуспеваемость, а ее сын завалит аттестат.

Но после того, как Александр не только школу закончил практически на отлично, но и вступительные все благополучно сдал, она заметно успокоилась. Тем более, когда узнала, что пропадали они у одного товарища с состоятельными родителями, у которого чуть ли не вся квартира была заставлена компьютерами, и мальчишки там не только развлекались и приятно проводили время, но и делом занимались: составляли какие-то программы, делали какие-то сайты. Саша пытался матери пару раз объяснить «в чем прикол», но очень быстро понял, что бесполезно.

Бабушка вдруг стала ходить в церковь. Недалеко от дома у них была старая каменная деревенская церковь. Рядом с ней было кладбище, на котором давно уже перестали хоронить. Вдоль старой московской дороги за церковью раньше стояла деревня Кресты, а церковь и по сей день называется Крестовской.

Даже Нэля в глубоком детстве своем застала развалины старых деревенских домов, от которых в скором времени остались только развесистые до земли замшелые яблони. Но и те срубили, когда стали строить на этом месте современный микрорайон.

Граница города сдвигалась все дальше, и дальше, и никого похоже не смущал вид из окон на ограду старого деревенского кладбища, в некоторых местах подходившую к домам почти вплотную, метров на тридцать. Квартирный вопрос, видать, не только москвичей испортил.

Сначала бабушка ходила только на воскресные службы и праздники, потом как-то постепенно стала активной прихожанкой, помогала батюшке вместе с другими бабульками убирать строительный мусор после ремонта, красить ограду, разводить цветники. Окунулась она как-то в это все неожиданно глубоко и серьезно, стала соблюдать посты.

Пыталась даже Нэльку привлекать, истинно из глубокой веры в непогрешимую правильность учения. Нэля аккуратно ей заметила, что сама же она в нэлькином возрасте ничем таким не занималась, а значит и Нэля должна прийти к этому самостоятельно, если уж суждено. Бабушка вынужденно согласилась и попытки свои оставила. Но к посту дочь все-таки приучила, и вскоре мясо стало совсем редким гостем на их кухне.

Нэлька была не против ‒ экономия бюджета колоссальная и для здоровья польза опять же. А если захочется, то котлету можно и в школьной столовой взять вполне сносную. Санька к тому времени дома есть практически перестал, питаясь где неизвестно и неизвестно чем, но претензий тоже не высказывал. Он, казалось, даже едва замечал, что ест котлеты из капусты или оладьи из кабачков, хватая их впопыхах из холодильника, появившись дома ближе к полуночи.

Вдруг бабушке неожиданно стало плохо. Прямо во время очередной посадки цветов у церкви. Увезли на скорой. Сделали анализы. Поставили страшный диагноз. Сначала Нэля не поверила, думала, что это так, не серьезно, пройдет. Хотя она заметила, конечно, и появившуюся тучность, и тяжесть маминой походки в последние полгода.

Потом всерьез испугалась, но еще очень долго верила, что это можно вылечить, что можно справиться с этим. Не знала Нэля, что мама уже достаточно давно чувствовала себя нехорошо и подозревала всякое, но лечиться не хотела и дочери не говорила ничего.

Мама ушла как-то очень быстро. Слишком быстро. Еще весной она сажала цветы, казалась вполне здоровой, полной сил, а той же осенью уже сама Нэля сажала цветы для нее на холмике без оградки.

Есть в смерти матери для человека что-то ужасно, невыносимо щемящее, как будто рухнул какой-то последний рубеж, последняя твоя защита перед бездной, бессмысленной и беспощадной. И ты стоишь совершенно беззащитный теперь. И теперь это твоя задача ‒ защита будущих поколений перед ней, от нее… от этой бездны. И никто в целом мире с этой задачей справиться не в силах, кроме тебя.

А может быть все дело в том, что никогда и никому на этой земле ты не будешь так дорог, как маме. И никто и никогда не будет болеть и переживать за тебя так, как она. Намного больше, чем за саму себя.

Дом Нэли теперь как будто опустел. Сашка еще до окончания университета нашел себе работу. Сначала на полдня, а после выпуска его рабочий день и вовсе стал ненормированным.

Однако это тоскливое одиночество продолжалось не так долго. Вскоре в их доме появился еще один неожиданный обитатель, вернее обитательница. Да и то странно, что такой завидный жених, как Санька, столько времени просидел «в девках». Произошло это как-то так просто, очень буднично. В один прекрасный день Александр просто пришел домой вместе с ней и просто сказал:

‒ Мам, знакомься, это Олеся. – и как обычно тут же метнулся к холодильнику в поисках пожрать.

‒ Очень приятно, Нэля. – ответила она, слегка опешив, не зная, то ли руку подать ей для приветствия, то ли книксен сделать. Не глубокий, конечно, так, легкий, на всякий случай.

Девушка ничего не сказала, слегка кивнула, ничуть не смутившись нэлькиного прямого, продолжительного, удивленного взгляда, и спокойно прошла на кухню пить чай, грациозно повернув свою изящную фигурку и плавно поводя плечиками при каждом шаге, как бы говоря: «Любуйтесь мной! Классная я, да!» И осталась жить.

Поначалу Нэлька приняла её как гостью, чувствуя вину за бардак в комнате сына, немытую посуду на кухне, гору не глаженого белья. Но потом, в конце концов, примерно через месяц, окончательно осознав, что девушка в её доме вовсе не в гостях, подумала: «А чего я так упираюсь? Почему она позволяет благосклонно за собой ухаживать, готовить ей еду, мыть за ней посуду, стирать и гладить её шмотки? И при этом ещё имеет наглость делать мне замечания, что я как-то не так постирала ее драгоценную шелковую блузку. Чем она занимается целый день? Смотрит телевизор, лёжа на кровати?»

Посуды в раковине и белья в корзине заметно прибавилось, потому что Олеся, сидя целый день дома, постоянно что-то ела, а кружки в раковину складывала, ‒ Нэля видела это своими глазами, ‒ просто сделав из них глоток воды. «И куда у нее вся эта еда девается?! – про себя недоумевала Нэля. – Корм явно не в коня.» Откуда брались горы заношенных вещей, вообще было за гранью нэлькиного понимания: Олеся практически никуда не ходила.

Но теперь все, хватит! Теперь Нэлька взяла на вооружение новую тактику. Сначала перестала собирать у них в комнате шмотки, валявшиеся где попало, стирать их и гладить. Через неделю комната благополучно превратилась в свалку одежды, а Александр в первый раз в своей жизни пошёл на работу в несвежей, помятой рубахе.

Потом перестала готовить. Стала уходить на работу пораньше, чтобы иметь возможность там до начала уроков выпить кофе и съесть пару бутербродов. Для завтрака вполне нормально. Обедать она давно привыкла в школьной столовой после своего последнего урока, где в тишине и спокойствии могла выбрать, что сегодня дают повкуснее: или суп, или второе. Иногда даже салат можно было взять. Сказка!

Про ужин Нэля подумала, что надо бы немного похудеть, поэтому его можно спокойно заменить яблоком или грушей, например. Единственное, что она время от времени продолжала готовить ‒ это каши. Любила Нэля иногда на завтрак съесть горячую, обжигающую кашу с тающим кусочком сливочного масла посерединке. Мммм… Вкуснятина!

Олеся каши, судя по всему, напротив, недолюбливала. Открыв дверцу и уныло созерцая маленькую кастрюльку овсянки, сиротливо и одиноко стоящей посреди совершенно пустого холодильника, она, досадливо сморщив носик, закрывала его и нажимала кнопку на чайнике.

Сашка, в очередной раз придя с работы и обнаружив, что на ужин опять только чай, подошёл к матери:

‒ Мам, а чё, пожрать совсем ничего?

‒ Ой, Сашунь, у меня столько уроков сегодня, потом дополнительные занятия, я чего-то так устала. – скорчила страдательную физиономию Нэля. ‒ Ты с Олесей поговори, может, она теперь будет готовить. Она же целый день дома. На меня не смотрите, я дома почти не ем. Так, что пусть она на двоих готовит, а я уж как-нибудь, ладно?

Сашка помолчал немного, как бы что-то соображая. Потом подошёл к матери, нагнулся, поцеловал в щеку, сказал:

‒ Я все понял, мам. ‒ и уже развернувшись и выходя из комнаты, тихо, как бы про себя: ‒ Понял, не дурак, дурак бы не понял.

Как у них произошло объяснение, Нэля не узнала. Вообще, по правде сказать, боялась скандала, но все как-то обошлось. После этого, худо-бедно, в холодильнике стало кой-чего появляться. А в раковине то и дело маячили «замоченные» кастрюли и сковородки, сожженные до черноты в кулинарном экстазе.

В один прекрасный день Александр приехал домой на такси с кучей пакетов, коробок, каких-то свертков, так что даже пришлось всем вместе спускаться и помогать ему все это домой затаскивать.

‒ Саш, ‒ смотрела Нэля испуганно, ‒ ты что, банк ограбил?! Откуда это все?!

‒ Мам, ‒ сиял счастливой улыбкой Александр, ‒ мы наконец-то проект доделали и продали!

‒ Проект? Как продали?

‒ Ну, так! Мы же его под заказчика делали, не просто так. Нас папа свел тогда в Москве с людьми, которым программное обеспечение разработать нужно было, и денег на старт дал. Под проценты, правда, но это не важно.

‒ Папа? Дал денег? Под проценты? Собственному сыну?!

‒ Я так и знал, что ты это скажешь! Ха-ха-ха! Поэтому про папу тебе говорить не стал ничего! – хохотал Сашка.

‒ Подожди, подожди… А если бы… у вас не получилось… Ты об этом подумал?!

‒ Мам, ну чего ты? Ну, все же хорошо! Все получилось. Не с первого раза, правда. Но с папой мы рассчитались и заработали очень прилично! Я бы даже сказал НЕ прилично! Ха-ха! Вот, смотри, я тебе кофемашину купил! Маленькая, компактная. Можешь ее на работу к себе взять, в кабинете поставишь. Кофе захотела, кнопочку нажала и – пожалуйста! Красота! – улыбался Александр довольной улыбкой.

‒ Спасибо, сын… Но…

‒ А мне кофемашину! – вдруг капризно встряла Олеся, до этого всецело поглощенная рассматриванием содержимого пакетов. – Я тоже кофемашину хочу!

‒ И тебе кофемашину! – радостно подхватил ее на руки Сашка и закружил по комнате.

‒ Мам, я хочу ремонт сделать. – внес предложение сын, смакуя бутерброд с красной икрой, когда они уже сидели все вместе за праздничным столом.

‒ Ремонт?

‒ Ну, да. Вы с бабушкой когда последний раз ремонт-то делали? И то только обои поменяли. Надо капитально. Надо трубы поменять, проводку… А то пробки выбивает постоянно, когда машинка стиральная вместе с чайником…

‒ А я говорила, надо чайник обычный, не электрический, чтобы на газу кипятить, дешевле намного!

‒ Мам, ну перестань! Я хочу перепланировку сделать еще, комнаты разделить, чтобы у тебя комната отдельная была, не проходная, чтобы мы не мешали тебе… Ну, в общем… В нашу комнату дверь поставить хорошую, чтобы звукоизоляция была…

«Звукоизоляция. Угу. – подумала Нэля. – Понятно все с вами, братцы-кролики!»

‒ Я на июнь отпуск возьму. – продолжал планировать Сашка. – У тебя в школе тоже занятия как раз кончатся. Поедем с тобой материалы смотреть.

‒ И я хочу материалы смотреть! – канючила Олеська.

‒ И ты, конечно! Куда ж без тебя-то! Ха-ха-ха! – радовался на нее Санька, как на малое дитя. – Только надо до этого машину купить.

‒ Машину?! – с ужасом посмотрела на него Нэля. – Какую машину?!

‒ Ну, я дорогую, конечно, не буду брать. Пока, по крайней мере… Думаю, для начала, пятнашку трехлетку на механике взять. А там посмотрим.

‒ Пятнашку… Саш… Так денег-то какую прорву на это все надо…

‒ Машину! Машину! – захлопала в ладоши Олеся.

‒ Мам, ‒ смотрел на нее сын, тепло улыбаясь, ‒ я все посчитал, ты не переживай. Все. Будет. Хорошо. Только одно партийное задание тебе, мать. Обязательно надо сделать.

‒ Задание? Какое?

‒ На права надо сдать.

‒ На права? Как?

‒ Ну, так! Машину чтоб водить! Права ведь нужны! Ха-ха!

‒ Нет, я не смогу. – перепугалась Нэля.

‒ Сможешь, сможешь! Еще как сможешь! Ты же у меня у-ух, какая молодчина! Без прав никак совсем, как хочешь! К тете Кате, например, соберемся поехать, путь не близкий, одному тяжело, особенно если ночью, а тут меняться можно будет, понимаешь. Как хочешь, а на права сдать надо!

‒ А я?! Я тоже хочу на права! – встряла опять Олеся.

‒ Ну, так вперед! Крепка броня и танки наши быстры!

Нэлю отношения её сына с Олесей приводили в легкое недоумение. Олеся, будучи на два года старше Александра, любила представлять из себя маленькую, глупую девочку, что Нэльку иногда раздражало донельзя. Чего стоило одно ее обращение к Нэле в самом начале их знакомства с просьбой включить в их комнате телевизор, так как сама Олеся якобы не умеет пользоваться пультом дистанционного управления. «Мозги включать не пробовала? – подумала тогда Нэля, ‒ Иногда помогает.» ‒ но просьбу все-таки выполнила.

Несмотря на это, Нэля старательно держала нейтралитет, вопросов не задавала, с советами не приставала и вообще старалась вникать как можно меньше. Один только раз позволила себе высказать сыну предположение, что активная трудовая занятость в таком юном возрасте сказывается все-таки в большинстве случаев положительно и, может быть, стоит…

‒ Она беременна, мам, третий месяц. Смысл работу искать? – перебил ее, блуждающую мыслью по древу, Александр.

‒ Беременна… Третий месяц… ‒ опешила Нэля. «И я узнаю об этом вот так, почти случайно, как о чем-то, не имеющем совершенно никакого значения!» ‒ с тоской подумалось ей.

‒ Ну, мам, ну чё ты? – весело смотрел на ее реакцию Саша. ‒ Все нормально. Не зависай!

Олеся теперь, несмотря на то, что внешних признаков ее интересного положения пока не было и в помине, стала как-то по-особому двигаться и глядеть на окружающих. Нэля знала этот взгляд некоторых молодых будущих мам, ожидающих появления своего первенца.

Этот взгляд как бы говорил: «Вы что не видите. Я беременна. Поэтому вы должны, просто обязаны, проявлять внимание, понимание и уважение к моему тяжелому положению.» «Понятно. ‒ думала Нэля, ‒ Послушаем, что ты запоёшь, засыпая над утюгом, когда будешь гладить пелёнки после пары недель бессонных ночей. Поди свое теперешнее «тяжелое» положение вспоминать будешь, как райский отдых.»

Несмотря на свою субтильную конституцию, Олеся перенесла беременность вполне сносно. И как-то незаметно наступил этот самый незабываемый в жизни каждой женщины день – день рождения ее первого ребенка.

Александр уже давно при помощи денег и неизвестно откуда взявшихся связей, устроил Олесю к лучшему в городе врачу на самых привилегированных условиях, которые даже позволяли ему присутствовать непосредственно в момент родов. Но он от этого почему-то отказался, предпочитая увидеть уже готовый результат.

Они приехали в больницу спустя несколько часов, после начала родов и сразу поднялись наверх в родильное отделение, вошли в родзал – святая святых. «Надо же, ‒ думала Нэля, ‒ раньше не то, что в родзал, вообще в родилку не пускали. Папашки под окнами нетрезвые попрыгушки устраивали. А теперь – пожалуйста! Халатик накинул, бахилки одел – и вперед! Чудеса!»

Помещение сильно напоминало операционную. Залитое ярким светом, зашитое под потолок белой глянцевой плиткой, уставленное вдоль стен стеклянными шкафами с лекарствами и металлическими этажерками на колесиках, набитыми какими-то приборчиками и коробочками, оно производило странное впечатление. Особенно этот стол, стоящий по центру, с торчащими вверх полукруглыми подставками под колени роженицы.

Но Олеся была не на этом странном столе, а на каталке у стены. Лежала на боку с закрытыми глазами, бледная, изможденная – она, кажется, даже не осознала, что они вошли. Сашка бросился к ней, наклонился, заглядывая в лицо.

‒ Давление высокое. – сказала медсестра на его вопросительный взгляд. – Магнезию ввели, сейчас полегче будет. Пусть лежит, ребенка ей пока не давать, уронить может. Я сейчас вернусь.

Нэлю Олеся интересовала не очень. Все ее внимание было приковано к маленькой кучке белоснежного полотна, которая копошилась и неуклюже вздрагивала там, в углу, под лампой, в пластиковой кювете, как в прозрачном тазике.

Она медленно подошла. По мере того, как она подходила, сначала показалась маленькая головка с золотистым пушком на макушке, ‒ «В деда, рыжим будет», ‒ потом красное сморщенное личико с припухшими веками и крохотная ручка с белыми ноготками, хватавшая воздух.

Нэля осторожно, как самое хрупкое существо на земле, подсунув одну ладонь под головку, другую под попу, взяла малышку на руки и, положив ее голову в сгиб своего локтя, начала непроизвольно покачиваться и пружинить, как бы укачивая ее. Брови у Нэльки сложились домиком, в носу защипало, голос сорвался и задрожал:

‒ Привет, малыш…‒ слезы застилали глаза, она сморгнула и шмыгнула.

Почувствовав, что Саша заглядывает ей через плечо, она оглянулась и была поражена тем контрастом, который составляло выражение лица ее сына по сравнению с тем, что чувствовала она сама. На его лице отразилось недоумение, смешанное с крайним отвращением: «Что это?! Мерзость какая!» Нэля поспешно отвернулась обратно к малышке:

‒ Папа у нас глупый, папа у нас не понимает ничего в маленьких малышах, правда? Скажи: «Папа, не смотри что я такая красная и сморщенная!» Скажи: «Скоро все пройдет и я буду самой замечательной малышкой на свете!» ‒ И она тихо рассмеялась счастливым, радостным смехом, глядя как малышка пытается захватить краешек пеленки своим беззубым ротиком.

‒ Девочка. Малыша. Девочка ты наша. Хорошая, хорошая. ‒ приговаривала Нэля тихим-тихим голосом.

‒ Ой, а можно ей головку поправить, ‒ сказала она вошедшей медсестре, ‒ а то у нее черепушка углом…

Медсестра остановилась, посмотрела на Нэлли, как на идиотку, и противным гнусавым голосом произнесла:

‒ Женщина! Нельзя ничего там поправлять. У нее же там мозги! – медсестра работала давно, но все никак не могла привыкнуть к тому, что люди в подобные моменты часто ведут себя слабоадекватно.

Нэлли не обиделась и все с той же блаженной улыбкой заметила:

‒ Не знаю, раньше поправляли.

Медсестра смягчилась:

‒ Раньше поправляли, а сейчас запрещено. Время пройдет и косточки сами на место встанут, не переживайте! Дайте я запеленаю, а то поцарапает себя. Маникюр-то вон какой у нас, длиннюссий! Ноготочки длинные, значит малыс доносенный, холосий малыс! Да, длинный-длиннюссий! ‒ сюсюкала она с малышкой, одновременно ловко укутывая ее в пеленку. – Папаша, купите детские ножницы и принесите мамочке, чтобы она ноготочки подстричь могла. Все! Поехали в палату.

‒ Детские ножницы?! – ошалело повторил Сашка.

‒ Не заморачивайся, ‒ отмахнулась от него Нэля, ‒ я сама куплю и принесу ей завтра.

Назвать девочку решили Надеждой, как Нэлину маму. Нэля, когда узнала, не смогла не заплакать, вспомнив о маме, и долго еще потом ходила и про себя повторяла: «Наденька. Надюша. Надежда Александровна. Девочка. Хорошая моя. Наденька.»

С момента выписки из роддома для Олеськи начались тяжелые времена. Если днем малышку можно было укачать на руках довольно быстро и аккуратно выложить в кроватку, где она худо-бедно спала между кормлениями по часу-полтора, то ночами бедная Олеся могла часами пытаться укачать ее, зачастую с отчаянием сознавая, что подошло время следующего кормления, а она так и не уснула. Соску ушлая мелочевка натурально не признавала и просто выплевывала.

Очередной визит врача педиатра на дом на двадцатый день в рамках патронажа младенцев поверг юную мамашу просто в шок. Придя ближе к вечеру с работы, Нэля застала Олесю, сидящую на кухне в полнейшей прострации под звуки заходящегося в истерике младенца, доносившиеся из спальни.

‒ Олеся, ты чего?! Что происходит?! – начала возмущаться Нэлька.

‒ Врач сказала, что я заморила ее голодом, что она просто бухенвальд… ‒ говорила Олеся монотонно, глядя в одну точку.

Малышка и правда плохо прибавляла в весе, а ручки и ножки ее были все такими же тоненькими, как и сразу после рождения.

‒ И еще знаете что? – посмотрела она на Нэлю в упор каким-то неадекватным взглядом, от которого Нэльке стало не по себе.

‒ Что?

‒ Я вчера разделывала курицу днем… А потом стала ей массаж делать… Когда я стала… массировать ей ножки… у меня вдруг появилась мысль: «Интересно, если бедро разрезать, у нее, как у курицы… мышцы слоями…» ‒ Олеся не договорила, лицо ее все сморщилось в жуткую гримасу, она закрыла его ладонями и вся так и затряслась в беззвучных рыданиях.

У Нэльки от услышанного прошел мороз по спине, а волоски на руках встали дыбом.

‒ Олеся, господи, сколько же ты не спала… Бедная. Что же ты не сказала ничего? – Нэля присела перед ней на корточки, стала гладить по голове, рукам, пытаясь успокоить.

«Вот так маньяки появляются, ‒ подумала Нэля, ‒ когда человек ослаблен физически и морально, появляется такая вот мысль, которая со временем становится навязчивой, и человек уже не может ей сопротивляться. Надо срочно что-то делать. В первую очередь выспаться нормально. Как у нее молоко-то еще не пропало при этом?!»

‒ Так, давай срочно успокаивайся, иди, ложись вместе с ней, давай ей грудь и спите вместе!

‒ Кормить еще рано. Надо по часам.

‒ Кто тебе сказал эту чушь?! Не слушай никого! Иди, ложись! Сутками будешь лежать с ней, если надо! Месяцами! И сама выспишься и дитё на поправку, глядишь, пойдет! Иди, сказала! Я готовку на себя возьму. И чего там еще… Пеленки погладить. Иди, ложись!

С этого момента и правда все пошло на лад. Через неделю практически круглосуточного сна, Олеся не только выспалась, но и стала подумывать о том, чем бы заняться поинтереснее в своем вынужденном горизонтальном положении. Телевизор не посмотришь – малышке спать мешает. Взяла с полки «Преступление и наказание».

Уже через месяц так называемого кормления по требованию, а в простонародье просто висения сутками на сиське, малышка догнала все весовые нормы младенцев своего возраста и могла похвастать объемами бедер не хуже, чем у ножек Буша, если не лучше. Эпизод с курицей, слава Богу, больше не повторялся и вскоре был благополучно забыт.

Спустя полгода на семейном совете было решено, что мы уже достаточно большие для того, чтобы совершить первое в своей жизни дальнее путешествие и поехать к тете Кате в Подмосковье. Надо же и самим показаться и новоявленного родственника повидать: у них год назад родился третий, а Нэля все никак не могла выбрать время и доехать до них.

Дорогу малышка перенесла хорошо, почти все время спала у мамы на руках. У Катерины в гостях они пробыли не долго: даже их большая трехкомнатная квартира для такого количества народу была маловата. Побыли два дня и собрались в обратный путь.

Ехали ночью. Саша за рулем, Нэля рядом, Олеся с малышом сзади. Падал мокрый снег огромными хлопьями. Эти хлопья, подсвеченные светом фар, летели навстречу в лобовое стекло, как заставка на компьютере ‒ сквозь вселенную, и за ними разглядеть дорогу было очень сложно. В какой-то момент метрах в двухстах впереди Нэля увидела две желто-зеленые жилетки со светоотражающими полосами.

‒ О, менты! И охота им в такую погоду...

‒ Где? ‒ недоуменно спросил Саша, пристально вглядываясь в темноту.

‒ Ты что, их не видишь?! ‒ завопила  всерьез перепуганная Нэля. ‒ У тебя от усталости зрение упало! Ну-ка быстро меняемся, я поведу!

Она деловито уселась за руль, в полной уверенности, что уж у неё-то со зрением все хорошо, и вообще она огурцом, ‒ повела спокойно, не торопясь. Минут через десять боковым зрением увидела, как Александр клюёт носом. «Пусть поспит, устал.» Так и ехали. Машин много, и встречный поток довольно плотный, и сзади ‒ народ вереницей. Вдруг Нэля почувствовала резкий удар локтем в бок:

‒ Ты что, спишь?!?!? ‒ теперь пришла сашкина очередь орать.

Нэля встрепенулась и с ужасом увидела, что почти полностью съехала на обочину. Вытаращив глаза и вжав голову в плечи, она быстро выровняла машину. По спине прошёл мерзкий озноб: даже на скорости пятьдесят съехать в кювет и перевернуться ‒ дело одной секунды. «Черт, как хоть так-то?! Я ведь и спать-то не хотела!»‒ недоумевала она про себя.

‒ Так, давай обратно меняться! Я поспал минут пятнадцать, так что получше... ‒ безапелляционно заявил Александр.

Потом вспоминая все это, она думала о том, что это были знаки. Что нужно было остановиться в какой-нибудь придорожной гостинице, отдохнуть, поспать. Но тогда им и в голову никому это не пришло. Очень хотелось скорей добраться до дома. До города было уже недалеко, трасса заметно расширилась и скорость потока значительно возросла.

Последнее что видел в своей жизни её сын ‒ это ослепительный свет фар, не только штатных, но и выстроенных в ряд над кабиной фуры, которая всей массой многотонного грузовика неслась им навстречу. Сашка попытался увернуться от столкновения, свернуть на обочину ‒ не успел. От удара неимоверной силы их машина вспыхнула и взорвалась. Все, кто были внутри, погибли.

За мгновение до этого Нэля вылетела через лобовое стекло в кювет, в снег, потому что, меняясь последний раз с Сашей местами, забыла пристегнуться. Огромный столб огня на фоне черного ночного неба ‒ было последнее, что зафиксировало её угасающее сознание.

Сильная черепно-мозговая травма, сотрясение, множественные переломы, кровоизлияния, ушибы, позвоночник чудом остался цел. Повезло, что на трассе было много людей, что быстро вызвали скорую, что были они уже недалеко от города, поэтому Нэлю спасли.

Месяц была в коме. Когда очнулась, ещё две недели была очень слаба, постоянно проваливалась не то что в сон, а в какое-то мутное, мягкое, зыбкое, серое полузабытьё.

Краем сознания она понимала, что лежит в больнице. Но почему, что случилось, не помнила и даже не пыталась вспоминать. Ей как будто подсказывало что-то внутри, что сейчас надо пользоваться этим душевным покоем для того, чтобы восстановить силы, что сейчас еще рано. И она куталась в это умиротворение, как в одеяло, чтобы согреться и спрятаться от холода внешнего мира.

Приходили врачи, медсёстры, делали что-то вокруг неё, ставили капельницы, аккуратно переворачивали с боку на бок. «Белье меняют.» ‒ безразлично думала она и опять проваливалась. Все это не вызывало у неё никаких эмоций, воспринималось как что-то, лично к ней не имеющее никакого отношения.

Однажды на рассвете она вдруг очнулась, как будто от какого-то толчка. Непонимающим взглядом обвела палату, залитую ненадежным, серым, предрассветным отблеском из окна.

На подоконник сели два голубя, наделав шуму и неприятно корябая коготками по железу. Отвернувшись от окна, она вдруг увидела в ногах кровати две фигуры, стоящие спокойно и взирающие на неё. «Мама» ‒ с тихой улыбкой подумалось ей. Мама была совсем не такой, как в свой последний год перед смертью, а молодой, стройной, красивой, как она её помнила с детства.  Даже темные жесткие волосы были как обычно завиты и уложены красивыми волнами на затылке и висках.

«Я вот бабушку Симу тебе привела. Она за тебя молиться будет. Бабушка Сима, помнишь, я тебе рассказывала?» ‒ мама говорила одним взглядом, не пошевелив ни единым мускулом на лице, кротко и нежно глядя на больную. ‒ «Ну, вспоминай, у папиной прабабушки Марфы сестра Серафима в монастырь ушла.» Больная едва заметно кивнула, что-то смутно припоминая. А мама начала медленно таять, исчезать, бледнеть. На прощанье сказала только: «Теперь все будет хорошо.»

Бабушка Сима, почти полностью завернутая в белые монашеские одежды так, что видно было только морщинистое лицо и кисти рук, присела скромно на краешек кровати в ногах лицом к окну, из мягких складок своей одежды достала маленькую потрепанную книжечку и чётки, и начала читать, едва слышно, монотонно, слегка покачиваясь взад-вперёд, иногда осеняя себя крестным знамением. Под этот ровный шелест больная очень быстро уснула крепким, приносящим здоровье сном.

С этого момента Нэлли пошла на поправку, стала различать и запоминать людей вокруг себя, поняла, что медсестры работали сутки через трое, а люди в белых халатах, приходившие к ней, на самом деле не все врачи.

Особенно заинтересовал её один молодой человек. Она вспомнила, что он и раньше приходил довольно часто и её всегда беспокоил его пристальный, как будто что-то спрашивающий взгляд. «Какой хороший мальчик. ‒ думала она, ‒ Очень мне нравится. Хороший мальчик.» Хотя мальчику было не меньше двадцати пяти.

Однажды вечером, проспав почти весь день, она лежала и прислушивалась к звукам больницы. Вот сестрички прошли мимо открытой двери, вполголоса что-то обсуждая. Врач уже не придёт. Они по вечерам редко заходят, если только что-то не в порядке. «Интересно, а тот молодой человек придёт? Кто он? Медбрат может? Интересно, как его зовут?»

В этот момент её мозг пробило, как молния, имя этого молодого человека. Она его знала. Она знала, кто он и как его зовут. В одно мгновение на неё обрушился шквал воспоминаний. Она все вспомнила и узнала сразу, одномоментно.

Слава, который как раз в тот самый момент шёл по больничному коридору к её палате, замер как вкопанный, услышав истошный вопль Нэлли.

‒ Слава-а-а-а! Славка! Славаааа-а-а!

Он припустил бегом, вроде бы узнал её голос и это её характерное «Славка», но не мог поверить, что она может издавать такие леденящие душу крики. Когда он вбежал в палату, она билась в истерике и орала что-то нечленораздельное. Его она не увидела.

Быстро набилась целая палата медперсонала, её силой укладывали, делали какие-то уколы, пытались с ней разговаривать, подключать к ней какие-то приборы. Он стоял в углу палаты, куда его отпихнули, и просто наблюдал все это, как в замедленном кино, как под наркозом.

С этого дня он стал ходить каждый день, вечером после работы. Подолгу сидел и разговаривал с ней. Только-только начавшийся, еще такой непрочный, процесс выздоровления был теперь под угрозой из-за ее морально-психологического состояния крайней подавленности, которое процессу этому отнюдь не способствовало.

Он потихоньку, осторожно рассказывал ей все, что произошло за то время, пока она была здесь. Сказал, что два раза приезжала Катерина, но каждый раз ненадолго – не с кем малышей оставить. Она отдала ему запасные ключи от их квартиры, которые хранились у нее на всякий случай. «Да… У нее же третий недавно родился.» ‒ безразлично думала Нэля.

Слава на квартиру ездил пару раз. Правда, в холодильник заглянуть догадался только спустя недели три. «Запашок в нем стоял! Елки –палки! – рассказывал он, улыбаясь, ‒ Пришлось срочно его мыть и размораживать. Но сейчас ничего, вроде все нормально.»

Рассказал, что приезжал Роман Степанович. Был крайне взволнован, ломал руки, не знал, что делать. Прожил несколько дней. Оставил неприлично большую сумму денег. Слава немного взял оттуда на подарки врачам и медсестрам, на кое-какие лекарства.

‒ Я все расходы там на бумажку записал, потом посмотришь.

Нэля смотрела на него безэмоциональным, почти отсутствующим взглядом и думала с жуткой тоской: «Роман Степанович? Понятно, всю жизнь меня купить хотел, да так и не осмелился. Зачем все это? Зачем мне оставили эту жизнь? Кому она теперь нужна? Слава уже взрослый, у него своя жизнь, девушка; да он и не нуждается во мне, только обременять его этим бессмысленным существованием. Зачем меня оставили в живых? Какой в этом смысл?»

Время теперь текло настолько медленно, что иногда, ей казалось, останавливалось вовсе. Скоро, несмотря на ее эмоциональное состояние, с которым официальная медицина сделать ничего не может, ее выписали домой. И она могла целый день просидеть у окна на кухне, глядя на улицу остановившимися глазами. Почти ничего не ела, сильно похудела, под глазами залегли темные круги.

Она чувствовала себя восьмидесятилетней старухой, у которой впереди долгие годы...  ничего.  Вообще ничего. Абсолютной пустоты.  Максимум, чем она может развлечься, это сходить в магазин за продуктами. Сколько же будет этих «дней сурка»,  когда единственное развлечение ‒ это вид из окна и дорога до магазина и обратно.  Сколько еще десятков лет таких вот дней и никакого просвета, ни одного пятнышка.

Даже если бы она могла сделать что-нибудь, то что же? Сходить в театр. Что нового она может там увидеть и узнать. Все эти человеческие трагедии стары, как мир, изношены, затерты в хлам. Путешествовать? Опять же ‒ что нового?  Что в этом интересного?  Люди всегда и везде одинаковые. Всегда и везде одно и то же.

«Как же догнивать этот век? Вышивать крестиком? Бред. Вышивать крестиком для того, чтобы вышивать крестиком. А на самом деле просто с нетерпением ждать, когда Бог развяжет…»

‒ Не торопись, ‒ вдруг услышала она недовольный голос у себя голове, ‒ там смысла еще меньше. Здесь ты можешь выйти на улицу, на солнце, в дождь, в снег.