Киев 2009

Герои книги говорят профессиональным языком

Сегодня недостатка в литературе, повествующей о жизни и деятельности спецслужб, нет. Тема, когда-то закрытая для широкой читательской массы, теперь доступна каждому. Стоит зайти в любой книжный магазин, чтобы убедиться — о разведке и контрразведке пишут очень многие. Но, пожалуй, впервые у взыскательного любителя этого жанра появилась возможность прочесть по-настоящему "шпионскую" книгу, в которой герои говорят профессиональным языком, раскрывается механизм тайной работы спецслужб, а вещи называются своими именами.

События повести "Контрразведчик" происходят в 70-е — 80-е годы прошлого столетия, в эпоху противостояния двух систем, двух главных мировых спецслужб — советского КГБ и американского ЦРУ. Жестокие законы борьбы секретных организаций сопровождают весь сюжет. Широкий арсенал тайных средств, которые они, не колеблясь, используют, достоверно отражает ту эпоху, когда главным условием победы было умение нанести удар первым.

Действующие лица книги — не только сотрудники этих организаций. В сюжет включены и политические деятели того времени — Брежнев, Андропов, Устинов, Крючков, Ахромеев и другие. Некоторые имена исторических лиц изменены, как, впрочем, и ряд географических названий, действуют много вымышленных персонажей. Разумеется, автор художественной книги имеет на это право.

Несмотря на то, что и СССР, и КГБ давно уже стали историей, книга читается с интересом, и, думаю, будет познавательна для каждого, кто увлекается подобной литературой.

П. Шатковский, заместитель Председателя СБ Украины (1996—2000 гг.-, 1-й заместитель Председателя СБ Украины (2000—2003 гг.-, генерал-полковник июнь 2009 года

Почти как в действительности

Думаю, многие, прочитав детективную повесть "Контрразведчик", подумают: "А могло ли такое происходить в действительности?". Да, могло. Конечно, и главный герой, и некоторые другие персонажи, описанные в книге, — это собирательные образы. И города Предпорожья найти на карте не удастся. Да и, кроме того, нужно учитывать, что авторы подобной литературы всегда оставляют за собой право на художественный вымысел. Но дух того времени, накал борьбы между спецслужбами отображен очень верно.

Интересно и познавательно раскрыта оперативная "кухня" в повести. Конечно, сегодня трудно кого-то удивить словами "агент", "прослушка", "скрытое наблюдение" и т. д. Но здесь, конечно, любой термин, любая фраза звучит к месту.

И еще. Каждый, кто в свое время был связан с секретами, охраняемыми в СССР, сразу увидит глубокую компетентность автора. И о Боевом железнодорожном ракетном комплексе, и "Сатане", и многом другом из грозного советского оружия того времени в книге говорится с глубоким знанием дела, пониманием всех технических тонкостей и особенностей.

Словом, "Контрразведчик" — это книга, написанная профессионалом и о профессионалах.

С. Макаренко, начальник Департамента контрразведки СБ Украины (1998—2004 гг.-, генерал-лейтенант июнь 2009 года

  Часть 1. ПОД ПРИКРЫТИЕМ МОСКВА. КРЕМЛЬ. 1989 год

Губачев находился в нерешительности. Только что он закончил читать документ, который принес сидевший напротив Председатель КГБ Крючков. Получалось, что если советская сторона выполнит условия договора по сокращению Боевого железнодорожного ракетного комплекса, то обороноспособность СССР даст солидную трещину, через которую американцам будет намного проще диктовать в дальнейшем свои условия.

Генсек заерзал в кресле, чувствуя, как раздражение, которое у него стало проявляться в последнее время по отношению к Крючкову, закипает вновь.

—   Ну и что, что вы предлагаете? Вот так взять и нарушить, понимаешь, международный договор? В то время, когда мы доказываем Западу нашу полную открытость, вы хотите, чтобы нас обвинили в явном обмане? — Губачев покраснел от прилива крови к голове и ослабил узел галстука на шее.

—    Мы предлагаем очевидное, Михаил Сергеевич, — настаивал Крючков, — защитить интересы страны. В противном случае останемся без комплекса. Отдали уже достаточно.

Последняя фраза была произнесена с явным укором. Губачев заметил это и почувствовал обиду как человек, которого не понимают и не ценят.

—   Как непросто все-таки вытаскивать страну из болота, — вырвалось у него. — Нет, самостоятельно мы этот вопрос не решим. — Он нажал кнопку связи с секретарем:

—    У меня в приемной Дарынин. Пусть заберет с собой Аковлева и срочно ко мне.

"Что же он делает? — потрясенно подумал Крючков. — Ведь еще совсем недавно в этом кабинете шла речь о связях Аковлева с американскими спецслужбами, и вдруг… Да и по Дарынину, который сейчас является советником Губачева, тоже немало вопросов. Можно не сомневаться, что предстоящий разговор сегодня же станет известен ЦРУ".

Губачев, не глядя Крючкову в глаза, молча перелистывал какие-то бумаги.

Спустя несколько минут дверь отворилась и зашли Аковлев с Дарыниным.

—   Нам нужно посоветоваться, — поднял голову глава партии. — Вот товарищ Крючков, — блеснул он очками в сторону руководителя КГБ, — считает, что нужно продолжить изготавливать боезапас для нашего Боевого железнодорожного ракетного комплекса, иначе существенно нарушится баланс сил, понимаешь. Но тогда как же договор?

—   Договор нужно выполнять, это для нас закон, — поспешил заявить Дарынин.

Крючков метнул в него сердитый взгляд.

—   Если будем продолжать в том же духе, скоро предмет для переговоров о разоружении с нашей стороны исчезнет, — зло отрезал он.

На несколько секунд в кабинете застыла тишина. Губачев переводил взгляд с одного лица на другое, ча-

сто моргая. Наконец, поднявшись и засунув руки в карманы, он стал ходить вдоль стола.

—   Ну, хорошо, предположим, Владимир Александрович прав — снятие БЖРК с производства — это удар по нашей обороне. А как обойти договор, а?

—   Американцы, конечно, будут возмущаться, но только в том случае, если им станет об этом известно, — при этих словах Крючков многозначительно посмотрел в сторону сидящих напротив Аковлева и Дарынина. — Но ничего страшного. Они и так много получили и понимают это. А вот чем мы заполним брешь в нашей обороноспособности?

—     Думаю, Михаил Сергеевич, нужно провести Политбюро по этому вопросу, — подал голос Аковлев, — заслушаем Шерадзе, Язова, Гусева. И тогда примем решение.

Губачев раздумывал. Аковлев внимательно наблюдал за ним, готовясь в любой момент продолжить, чтобы склонить весы в свою сторону. Несмотря на общую с Шерадзе позицию, между ними давно уже ощущалась неприязнь двух людей, отчаянно борющихся за место фаворита. Конечно, каждому хотелось стать незаменимым, единственным для Губачева человеком, к советам которого он бы прислушивался. Аковлев, казалось, был уже близок к цели, однако КГБ вынюхал-таки давнюю тайну. Но ничего, нужно подождать, лишив своих соперников шансов. Убрать Шерадзе сейчас задача номер один. Тогда, оставшись наиболее близким советником Губачева, он поквитается и с Крючковым. Поэтому сейчас Аковлев вполне сознательно предложил провести Политбюро, надеясь, что именно там "ретрограды", пользуясь случаем, обрушатся на министра иностранных дел, постаравшись лишить его поста.

—     Политбюро? — задумчиво переспросил Губачев. Он, раскусив замысел Аковлева, понимал, чем оно может закончиться для Шерадзе. А есть ли кем его заменить? В ком можно было бы не сомневаться, что этот человек проведет нужную линию, не проявит своеволия? Нет, пожалуй, достойной кандидатуры не видно. Значит, вопрос нужно решать иначе. — Но зачем нам столько усилий, если мы можем решить вопрос быстро? — продолжал Генсек, — позвоним сейчас Генеральному конструктору "Топаза" Гусеву и спросим его мнение.

Лицо Аковлева стало очень напряженным. Он, не отрываясь, следил за действиями своего шефа. А Губачев поднял трубку и попросил его соединить с руководителем "Топаза". Ему сразу же ответили.

—   Владимир Федорович, добрый день, хотим посоветоваться, — начал Губачев, — вот мне Крючков сейчас докладывал по Боевому железнодорожному ракетному комплексу. Нас беспокоит, что с боевого дежурства будет выведена треть всех БЖРК, если не будет боезапаса, понимаешь. А как ваше мнение?

Минут пять Губачев слушал, изредка вставляя отдельные вопросы. Наконец, произнес:

—    Я с вами согласен, принимаем положительное решение, — и положил трубку.

Затем оглядел присутствующих и коротко сказал:

—   Вопрос закрыли.

Крючков возвращался на Лубянку. Этот этап он выиграл, но чувствовал ли себя победителем? Сейчас, когда нестабильность расшатывала не только страну, но и души людей, важно было сохранить лучших, тех, на ком держится вся система. Таких, к примеру, как Ярков — честный, преданный, умный. Крючков улыбнулся сам себе

—   недавняя встреча с этим человеком оставила хорошее впечатление. "Нужно еще раз сказать Шамову, чтобы усилил конспирацию и меры его безопасности", — подумал Председатель.

  ЯРКОВ. 1977 год

—   1237, — произнес я четко, глядя на солдата, стоящего на входе.

—    Фамилия? — спрашивает тот, вытащив из ячейки пропуск и внимательно посмотрев на фото, а затем на меня.

—   Ярков.

Взгляд солдата еще раз перемещается на пропуск, и через секунду он уже протягивает его мне. Раздается щелчок, я толкаю вертушку и прохожу в здание, поднимаюсь к себе в отдел на четвертый этаж. Мой непосредственный шеф Колобов Константин Федорович уже на месте. Пока один. Я здороваюсь. Он кивает, едва подняв голову от чертежа. Машинально смотрю на стену. Календарь показывает вчерашнюю дату "15 апреля 1977 года". Я срываю календарный листок и подхожу к своему столу. До начала рабочего дня еще полчаса, и я успеваю выпить чашечку кофе.

Пока кипит вода, я бросаю в маленький аквариум на приставной тумбочке сухой корм. Плавающие там гупачки тут же начинают его хватать. Рыбки — это мое хобби. Об этом знают все мои друзья и знакомые. Дома у меня три аквариума. Скоро, наверное, приобрету четвертый.

Мой стол у окна, и мне видно, как к зданию подходят люди. До начала рабочего дня остается все меньше времени, поэтому они спешат. Опоздания здесь караются строго.

Научнопроектный институт, официально именуемый "Топазом", работает на "оборонку", и не просто на "оборонку", а на ее элитную часть — ракетно-стратегический комплекс. Правда, вслух слово "ракета" произносить запрещено, в употреблении термин "изделие". Впрочем, условностями пересыпан весь лексикон сотрудников института. Я, к примеру, "прочнист", точнее, руководитель группы "прочнистов". Каждому из нас понятно, что стоит за этим словом. Когда ракетные узлы испытывают на прочность на специальных стендах и при этом их трясут, или, как говорят у нас, подвергают динамическим испытаниям, я обязан выявить малейшие сбои. И попробуй ошибись при этом! Хотя моя работа здесь, конечно, не основная. Двумя этажами выше сидят ребята из суперсекретного сектора 26. Там конструируют само "изделие" и формируют его "идеологию". Мозги тех ребят — на вес золота. Они рождают щит и меч страны. Вход в сектор 26 простым смертным закрыт.

Находится наш институт на территории большого предприятия, где и изготавливают то, что в "Топазе" проектируют. Имя у предприятия совсем будничное — машиностроительный завод, официально именуемый "почтовый ящик 1231".

Комната постепенно заполняется моими коллегами. Я делаю последний глоток кофе и отставляю чашку. Часы показывают почти восемь. В двенадцать — очередные испытания обтекателя головной части "изделия", и мне нужно еще раз прочесть технические условия его эксплуатации. Отодвигаю стул и направляюсь в "секретку" — отдел, где нам выдают документы по работе. И это еще одно требование института — все материалы, касающиеся "изделий", засекречены, и просто так носить их с собой нельзя. Имеешь соответствующую форму допуска — получи полагающийся по допуску документ в спецпортфеле. В "секретке" расписываюсь за небольшую инструкцию, которую я обязан вернуть к концу рабочего дня вместе с портфелем. Возвращаюсь к себе и углубляюсь в чтение.

—    Сергей! — Я поднимаю голову. У стола стоит мой товарищ и коллега Михаил Пашко. Он тоже "прочнист", и сегодня будет принимать участие в испытаниях вместе со мной. Я улыбаюсь ему.

—   Хочу посоветоваться с тобой. — Миша садится рядом, и мы начинаем негромко говорить, так, что слышно лишь нам двоим. Но время! На часах уже одиннадцать. Мы встаем и, продолжая разговор, выходим из комнаты и направляемся к выходу. Стенд для испытаний находится на расстоянии 200 метров от здания института в большом закрытом помещении. Вход туда по особым пропускам.

Испытания проходят нормально, и к обеду мы освобождаемся.

—   Пора бы что-то съесть, — говорит Миша.

—    Поддерживаю, — отвечаю я, и мы поднимаемся в зал столовой.

Вскоре возвращаемся в отдел. Но едва переступив порог, упираюсь в ожидающий взгляд шефа.

—    Тебя Гринько только что спрашивал, — негромко произнес он, — зайди.

—   А что это кадровику от меня нужно? — удивился я.

—    Не знаю, но ты поторопись, — и шеф снова углубился в чертеж.

Отдел кадров у нас на первом этаже. Я сбегаю через ступеньку и подхожу к двери с номером "5". За все время работы в институте я был в этом кабинете всего раза тричетыре. Не переставая думать, зачем я понадобился кадрам, толкаю дверь.

—    Можно? — вхожу в комнату и сразу же замечаю кроме Гринько незнакомого мужчину лет тридцати пяти, сидящего за приставным столиком. Судя по тому, как свободно сидел гость, чувствовалось, что он хорошо знает хозяина кабинета.

—    Вот и Сергей Геннадьевич, — произнес кадровик, показав рукой в мою сторону. — Садитесь, — обратился он ко мне. — Это товарищ из органов. — Гринько кивнул в сторону незнакомца. — Он с вами побеседует. — Кадровик еще раз глянул на своего собеседника и вышел.

—   Ну что, Сергей Геннадьевич, будем знакомиться, — уверенно произнес незнакомец. — Я сотрудник органов КГБ. Зовут меня Олег Витальевич. Вы не волнуйтесь, — он ободряющее улыбнулся, заметив, видимо, беспокойство на моем лице, — у нас к вам претензий нет. Просто раз вы выезжаете в командировку за рубеж, я должен вас проинструктировать, в первую очередь что касается секретов. Согласитесь, это важный вопрос.

—    К-конечно, Олег Витальевич, — отвечаю, немного заикаясь от волнения, что приходится беседовать с представителем грозной организации.

Мы беседуем почти сорок минут. Сотрудник КГБ коротко рассказывает о задачах органов безопасности, подчеркивает, как важно быть бдительным за границей, где действуют иностранные спецслужбы. Я в основном отмалчиваюсь, изредка кивая головой и невпопад отвечаю на вопросы. Почему-то единственное, о чем спрашиваю,

—   его звание. Он капитан.

По лицу собеседника вижу — моя реакция немного удивляет его. Он старается успокоить меня, шутит. Но это помогает мало. Встреча с человеком такой профессии производит на меня впечатление, и по моему поведению это заметно.

—    Странно, вы такой впечатлительный. Я вас представлял немного другим, увереннее, спокойнее, — разочарованным голосом произнес Олег Витальевич.

Разговор подходит к концу, и мы прощаемся.

—   Ну что, Сергей Геннадьевич, мы все же на вас рассчитываем, — говорит мой новый знакомый, пожимая мне руку. — Разумеется, о факте нашей встречи, характере разговора — никому. В отделе скажите, что заполняли анкету в связи с предстоящей поездкой за рубеж. А в следующий раз мы встретимся с вами через неделю, но не здесь, а в кабинете заместителя директора спорткомплекса института. Вы ведь регулярно играете там в волейбол, правильно? — Он глянул на мое вытянувшееся лицо и довольно рассмеялся. — Не удивляйтесь, у нас работа такая. Да не волнуйтесь вы так, — повторил он, глядя на мои дрожащие пальцы.

Я вытер со лба пот и неуклюже, спиной, стал пятиться к двери. На лице Олега Витальевича вновь отразилось удивление.

Выйдя из кабинета, я делаю глубокий вдох, расправляю плечи, улыбаясь про себя. Не спеша поднимаюсь к себе на этаж. Сейчас войду в комнату, но никто не спросит, почему меня вызывали и отчего я отсутствовал почти час. Здесь это не принято. Закрытое учреждение. Хотя шеф, наверное, догадывается. Но, думаю, ни он, ни беседовавший только что со мной сотрудник КГБ, и никто другой здесь не подозревает, о чем я сейчас думаю. Я ждал этой встречи. Знал наперед содержание разговора. "Хороший ты парень, капитан, — говорю про себя, — но вряд ли мы с тобой будем встречаться. И никогда ты не узнаешь, почему мне пришлось изображать перепуганного технаря-интеллигента, встретившего представителя всемогущей "Конторы". Ведь дело не в тебе, а во мне, твоем коллеге, офицере Комитета госбезопасности СССР, Яркове Сергее Геннадьевиче, выполняющего здесь задачи под глубоким прикрытием. И не нужны мне лишние контакты с органами, дабы не подставить под угрозу мою вторую, тайную жизнь, которую я веду вот уже несколько лет в интересах нашего государства. Потому знают, кто я на самом деле, всего четыре человека в стране. И это число увеличивать нельзя".

  ВЕРЕЩАГИН. 1973 год

Помощник начальника областного Управления КГБ подполковник Верещагин задумчиво перелистывал сшитую в одну стопку кипу документов. Сигарета в его руке потухла, но он этого не замечал. Напротив него сидел, листая такую же папку документов, откомандированный из Москвы в это Управление начальник отдела спецподготовки 2-го Главного Управления КГБ СССР полковник Гнедышев, плотный, с неторопливыми движениями мужчина. Верещагин, опытный контрразведчик, подчинялся лишь одному начальнику Управления. Он подбирал людей, которые затем оформлялись на работу в КГБ, но под глубоким прикрытием. А это значит, никто не должен был знать о принадлежности этих людей к госбезопасности. Они проходили специальную подготовку и направлялись под тщательно отработанной легендой в качестве обычных гражданских специалистов в различные учреждения как в этом городе, так и в других населенных пунктах необъятного СССР. Особенность заключалась в том, что эти учреждения были объектами интереса иностранных спецслужб. Делалось все, чтобы на такого секретного сотрудника клюнула зарубежная разведка. Вот тогда-то и начиналась оперативная игра, которая поистине стоила свеч. Гнедышев же с позиций Центра курировал эти вопросы.

И теперь, сидя в кабинете Верещагина, они должны были принять решение по одному из трех кандидатов на такую работу. Просматривая документы, контрразведчики изредка обменивались словами, смысл которых был понятен лишь им двоим.

—   Я его под техникой трижды проверял. И "наружка" пасла не раз. Кроме того, под ним надежный агент сидит. Чисто все. И с родными никаких вопросов. Хороший хлопец, думаю, не ошибемся, — Верещагин задумчиво глянул на сигарету, а затем в сторону Гнедышева. Перед ним лежала папка с надписью "Одесский". Это был псевдоним одного из кандидатов. Несмотря на то, что в кабинете было только двое, в разговоре пользовались только условными именами. Такими были жесткие требования конспирации.

—    Ты же знаешь, Василий Петрович, мы к тебе прислушиваемся всегда, — отозвался московский гость. — Но после провала Томкова в Центре на воду дуют. Еще проверка не помешает, как считаешь?

Верещагин, погруженный в свои мысли, ответил не сразу. Зажег спичку, медленно раскуривая потухшую сигарету, ногтем зачем-то поцарапал по обложке дела.

—    Давай к бабе Наде съездим, — наконец отозвался

он.

—   Санкцию не будем брать? — осторожно осведомил-

ся Гнедышев.

—   Давай не усложнять, нам ведь результат нужен, а не бумажка. До лаборатории хотелось бы подстраховаться.

Спустя двадцать минут контрразведчики уже сидели в автомобиле, который быстро вез их по городу. Баба Надя — Григоренко Надежда Семеновна, пожилая женщина, проживающая в пригороде, обладала удивительными способностями. Она видела и чувствовала на расстоянии, лечила одними руками, по фотографии могла много чего рассказать о человеке.

—    В прошлом году она нам здорово по "Взрывнику" помогла, — рассказывал Верещагин. — Розыскники тогда с ног сбились, ребята из Киева и Москвы тут в кабинетах ночевали. А когда мы с Каширским подъехали к бабе Наде, она сразу сказала, что искать нужно мужчину 38 лет в Октябрьском жэке. Через два дня там его и взяли.

—    Да, — отозвался Гнедышев, — слышал я, что это редкой силы экстрасенс.

Через час машина остановилась у небольшого частного домика с садом. Верещагин открыл калитку и вместе с коллегой зашел во двор. В этот момент дверь в доме отворилась и на пороге показалась высокая худощавая пожилая женщина.

—   Заходи, Вася, и гостя своего приглашай, — чуть нараспев произнесла она, — что-то давно тебя не было видно. Все в делах? — Она внимательно глянула на Верещагина, — а вот курить ты так и не бросил. Смотри, давление тебя замучает.

Когда зашли в хату, на столе стояли чашки и печенье. "А нас ждали", — мелькнуло у Гнедышева.

Чай у бабы Нади был травяной. Мягкий, приятный на вкус.

—   Ну давай, показывай, что там у тебя? — вдруг сказала хозяйка, обращаясь к Верещагину.

Тот, не удивившись вопросу, вытащил из папки фотографию Яркова, лист с его подписью, разные записи, сделанные его рукой, и протянул все это бабе Наде. Она, взяв в руки фото, а затем лист, минут пять молча и сосредоточенно смотрела на них. Наконец, подняла голову.

—   Этого парня испугать будет трудно. Нервов у него нет. Ты ж к себе берешь его?

Назад контрразведчики ехали молча. Верещагин, посмотрев на озадаченное лицо своего коллеги, произнес:

—   Какая ж тут санкция?

Теперь Верещагин был уверен — в лаборатории должно быть все нормально.

К обеду следующего дня оба контрразведчика приземлились уже в Москве. Из Внуково они сразу же прибыли во Второе Главное Управление КГБ СССР. После короткой встречи с начальником отдела Семушкиным выехали в Крюково. Здесь, в Подмосковье, находился строго секретный научно-исследовательский институт КГБ, который занимался закрытыми разработками, в том числе добытыми по линии разведки. Особенность же заключалась в том, что данные разработки не вписывались в законы физики и относились к так называемым аномальным явлениям. К работе в институте были привлечены талантливые ученые и изобретатели, работа которых хорошо оплачивалась. Все они дали расписки о неразглашении тайны. Нарушение таких обязательств каралось очень строго, поэтому утечки информации из института практически не было. В этом учреждении располагалась и лаборатория экстрасенсорики. Там же трудились и психолингвисты.

Автомобиль въехал через металлические ворота и остановился. После проверки документов Верещагин и Гнедышев зашли в стоящий поблизости домик. В основное здание вход не сотрудникам института был только с разрешения руководства КГБ СССР. В домике их уже ожидал представитель лаборатории экстрасенсорики. Это был обычный на вид мужчина, лет 40 — 45, интеллигентного вида, в очках.

—    Что вы нам передаете? — сразу приступил он к делу.

Верещагин вытащил пакет, где находилось несколько фотографий Яркова, написанные им листы с текстами разного содержания и подписью, образцы анализа его крови, а также уложенный в полиэтиленовый кулек носовой платок, сохраняющий естественный запах своего хозяина. Представитель лаборатории внимательно просмотрел содержимое.

—   К утру ответ будет готов, — сказал он.

Назавтра Верещагин и Гнедышев были вновь в институте. Тот же сотрудник возвратил им полученный накануне пакет и отпечатанный на машинке документ. Это был результат экстрасенсорного изучения переданных материалов. Гнедышев, а затем Верещагин быстро просмотрели заключение института. То, что они прочитали, их удовлетворяло.

—   Что-то добавите устно? — спросил Гнедышев.

—   Это человек с очень высокой степенью самообладания, — серьезно сказал представитель института. — И потом, — он на секунду задумался и вдруг неожиданно улыбнулся, — складывается впечатление, что вы пользуетесь нашими методиками. Да, да, вижу в ваших глазах вопрос. Отвечаю. Ну, во— первых, родился он в год Кота. Не стану останавливаться подробно на особенностях этого знака, но скажу, что Кот во всех сказках — молодец. По зодиакальному гороскопу он всего два дня как Лев, то есть от предшествующего знака много чего осталось. К примеру, целеустремленность в достижении цели, работоспособность, как у Рака-трудоголика. Затем, первая группа крови. Это — лидер. Далее, вегетативная система. Формула запаха пота говорит о том, что в критической ситуации ладони его рук будут оставаться сухими, так же, как и лоб. А потоотделение, согласитесь, — важный показатель устойчивости психики, который сразу же проявится на детекторе лжи. И, наконец, расстояние между зрачками глаз. Не буду вдаваться в теорию, но скажу, что его показатель внушает оптимизм. Вы удовлетворены? Тогда желаю удачи! — и он протянул руку.

Через день Верещагин уже сидел в своем кабинете и внимательно просматривал документы в деле Яркова.

Оперативная интуиция опытного контрразведчика подсказывала, что кандидат удачный. Теперь предстояло провести с ним беседу, выяснить готовность выполнять задачи, несмотря на любые лишения, посвятив этому всю жизнь.

Первая встреча с кандидатом должна была состояться с "нейтральных позиций", т. е. не раскрывая принадлежности Верещагина к органам. Повод для беседы был подготовлен и изложен в рапорте на имя начальника Управления генерала Шарубы. Верещагин сложил материалы в папку и потянулся к телефону оперативной связи. На его приставном столе стоял и обычный телефон, но Верещагин, впрочем, как и все сотрудники КГБ, даже для обычных, несекретных разговоров предпочитал пользоваться закрытой связью, или как ее называли сокращенно, "осой". Набрал приемную.

—   Верочка, он свободен?

—   Один.

Через две минуты Верещагин уже входил в кабинет Шарубы.

—   Чем порадуете, Василий Петрович? — Генерал поднял голову, прерывая чтение документов.

—   Это, Павел Степанович, материалы на "Одесского". Все в порядке. Думаю, нужно идти на контакт. — И Верещагин протянул Шарубе папку.

Встреча с "Одесским" состоялась через несколько дней.   КОНТАКТ

Сергей Ярков, студент 5-го курса физико-технического факультета Политехнического института, с озабоченным видом вышел из аудитории, на ходу застегивая портфель. В четыре часа встреча по волейболу с ребятами из Технологического, а до этого нужно заскочить в библиотеку. Сергей быстро спустился вниз в вестибюль и вдруг услышал, как кто-то окликнул его по имени. Оглянулся и увидел незнакомого мужчину лет 40—45 со спокойным, уверенным лицом, который выходил из лаборатории вспомогательной механики. — Тебя можно на минутку? — мужчина улыбнулся и шагнул навстречу.

—    Я с предприятия "Топаз", — сказал незнакомец. — Ты о нем знаешь, по хоздоговорной теме с нами работал. Звать меня Василий Петрович . Хочу предложить тебе после окончания вуза пойти к нам работать. Не беспокойся, распределение тебе изменим, тем более что работа у нас не менее интересная. Давай выйдем на улицу, прогуляемся немного.

Они медленно прошли мимо института и свернули в сквер. Василий Петрович оказался очень интересным собеседником, и Ярков не заметил, как они проговорили почти час. О "Топазе", который проектирует и изготавливает стратегическое вооружение для "оборонки", Сергей знал. В лаборатории прочности Политеха, где в прошлом году ему было предложено поработать по хоздоговорной теме, Сергей изучал надежность одного из узлов секретного изделия. Поэтому предложение представителя "Топаза" не могло не заинтересовать Яркова. Как-то незаметно перешли на другие темы. Даже о смысле жизни успели поговорить. На прощание Василий Петрович сказал:

—    Только, Сергей, давай договоримся, что пока ты о нашем разговоре никому. Сам понимаешь, вдруг что-то не сойдется.

Ярков с понимаем кивнул.

Расставшись с новым знакомым, Сергей глянул на часы. В библиотеку он уже не успевал. Но сейчас это было не главное.

Прошло больше двух месяцев с той встречи. Ярков помнил беседу в мельчайших деталях, однако никому, даже близким друзьям, ничего не сказал. Он умел держать слово.

Близились госэкзамены. Диплом практически был уже в кармане. От Василия Петровича известий не было, и про себя Сергей решил, что, возможно, все изменилось. После сдачи госэкзаменов началась беготня с оформлением обходного листа. И вот в один из дней, а это был конец недели, почти все было закончено. В обходном оставалась последняя подпись, которую он должен был получить на военной кафедре. "Военка" располагалась в отдельном помещении далеко от основного корпуса, и Сергей решил отложить ее посещение на следующую неделю. Идя по коридору института, он продумывал план на выходные, как вдруг навстречу ему из деканата выскочил

инспектор.

—    Ну, наконец, тебя на военной кафедре ждут, подпись не поставил, секретаря держишь, она с понедельника в отпуск идет. Давай быстро туда, — потребовал инспектор.

Ярков не любил заставлять себя ждать, и через двадцать минут он уже заходил в отдельное двухэтажное помещение, на котором висела небольшая табличка "Военная кафедра Политехнического института". Заглянув к секретарю, он назвал себя и протянул обходной. Секретарь, посмотрев в список должников и не найдя фамилии Яркова, поставила свою подпись. Сергей развернулся, собравшись выходить, и вдруг услышал:

—   Зайдите в кабинет завкафедрой.

"Странно, — подумал Ярков, — зачем я ему понадобился?" Он приоткрыл дверь в кабинет и вдруг увидел того, кого меньше всего ожидал. В кабинете сидел Василий Петрович.

—   Чего ты остановился? — улыбнулся тот. — Заходи, садись, пообщаемся. Кстати, давай познакомимся еще раз. Подполковник Верещагин, сотрудник Комитета госбезопасности. Ты уж извини, что в первый раз голову тебе морочил. Нельзя было иначе.

Разговор длился почти два часа.

—   Ну что, все понял? — Верещагин в упор глянул Яркову в глаза.

—   Думаю, да, — ответил тот.

—    Тогда в добрый путь. Месяца через полтора будет приказ о твоем зачислении на службу в органы КГБ под глубоким прикрытием, потом ты официально поступаешь трудиться на "Топаз", откуда уедешь в длительную командировку. Все остальное после зачисления.

Вечером того же дня Верещагин с готовым рапортом о контакте сидел в кабинете начальника Управления. Прочитав, тот размашисто написал в левом верхнем углу листа "Согласен".

—   Я перезвоню в Москву, попрошу, чтобы не затягивали, — сказал он негромко, — а сейчас уже домой поедем, десятый час.

Месяц спустя на имя начальника областного управления из Москвы прибыл пакет с пометкой "Лично" и грифом "Совершенно секретно". В нем сообщалось о зачислении Яркова в особый состав органов КГБ СССР.

Через несколько дней Ярков был направлен по распределению в "Топаз", а оттуда в длительную командировку в Оренбургскую область. Но на полпути к Оренбургу его маршрут изменился. На одной из небольших станций Ярков сошел с поезда и пересел в состав, следовавший совсем в другом направлении. Конечным пунктом его следования была теперь Москва.

  ЯРКОВ

—   Тринадцать, часы, дверь, проблемы, спутник, кафедра, гости… — психолог монотонно произносит слова, затем так же, без интонаций в голосе, продолжает:

—    А теперь повторите в последовательности, в которой я говорил.

Я повторяю.

В кабинете мягкий, уютный свет. Сидящий напротив меня человек задает мне вопросы тихим, лишенным эмоций голосом. Казалось, он отрешен от всего, что находится в комнате, в том числе и от меня. Но я вижу, как из-под полуопущенных век его глаза внимательно наблюдают за моей реакцией. Эти глаза заметят любую оплошность, неточность или секундную слабость. Я чувствую это и потому максимально собран.

—   Какие у вас плохие привычки? Что вы предпочитаете на завтрак? Легко сходитесь с людьми? Посмотрите на этот рисунок. Что видите на нем? — Вопросы идут бесконечным потоком. Проходит час, два. Периодически в комнате включается звук — то музыки, то чьего-то разговора. Это мешает, но я стараюсь не отвлекаться.

—   Внимательно смотрите на экран, — голос психолога становится громче, — что вы видите? А сейчас? Отвечайте быстрее! А теперь что видите? Быстрее отвечайте! Еще быстрее! — Психолог уже совсем не похож на тихого, спокойного собеседника. Его голос все нетерпеливее и резче. Темп растет с каждой секундой. — А теперь?! Плохо! Еще быстрее!!! Вы не укладываетесь в норму! Быстрее! Быстрее! Стоп!

Мне кажется, я выжатый лимон. Но это не конец.

Психолог резко придвигает ко мне какой-то рисунок.

—   На этом листе за десять секунд найдите закономерность в изображениях! Счет пошел! Думайте! Думайте, говорю! А теперь повторите слова, которые я называл вам в начале беседы, в той же последовательности.

…Я уже третий месяц на курсах в специальной школе КГБ СССР, где готовят сотрудников контрразведки под глубоким прикрытием. Место расположения школы мне не известно — в машине, в которой меня везли сюда после встречи на московском вокзале, были зашторены окна. Здесь у меня условная фамилия "Комков". Настоящей не знают ни преподаватели, ни обслуживающий персонал. Я их называю по имени и отчеству, но не уверен, что их так в действительности зовут. Видимо, из курсантов я здесь не один. Это ощущается по многим малоприметным деталям. Но я не вижу этих людей, как и они меня. Общаться приходится только с ограниченным кругом сотрудников. Мой непосредственный куратор в школе, или "классный", — Родион Сергеевич. Это все, что я о нем знаю. Хотя, может быть, это и не настоящее его имя. К нему можно обращаться по разным вопросам. После окончания курсов я возвращусь в свой родной город, где буду трудиться на "Топазе". Согласно легенде, которую для меня отработали, формально все это время я находился на работе в маленьком закрытом городке Оренбургской области, куда был направлен из "Топаза". Там я еще по-настоящему поживу немного после окончания спецучебы, чтобы легенда была стопроцентной. Но это будет почти через два года. А сейчас я где-то под Москвой. Где именно,

наверное, не узнаю никогда.

Мой день расписан по минутам. Специальные дисциплины, общие предметы, интенсивный курс английского, вождение автомобиля, отработка приемов самозащиты

—    все это смешивается в один быстрый поток, так что к концу дня я засыпаю, едва прикоснувшись к подушке.

Постепенно мне стало понятно, что в меня не просто вкладывают силы, время и средства. После подготовки я должен стать асом, элитой "Конторы", ценным сотрудником, от которого будут ждать полной отдачи каждый день, не давая права на ошибку. Ибо слишком много поставлено на карту.

О том, что будет нелегко, Верещагин предупредил меня сразу. И еще он очень серьезно сказал мне на прощание: "Запомни, это будет не обычная учеба. Тебя будут постоянно проверять. Комитет в тебе должен быть уверен полностью. И если хоть на минуту расслабишься, эту школу ты не закончишь".

Проверка. Ежедневная, не прекращающаяся ни на секунду. 24 часа в сутки. Так надо. Комитет должен быть во мне уверен. Но я знаю, что не подведу. Я ведь офицер под глубоким прикрытием, элита советской контрразведки.

Агентурная работа, вербовка. Это главное, на чем держится любая разведка и контрразведка в мире. КГБ есть чем похвастаться в этом плане. Работа агентов, завербованных чекистами за рубежом, принесла Советскому Союзу неоценимую пользу. "Агентурист — главный человек нашей организации", — повторяют мне в школе. И я верю этому. Не зря специальная дисциплина по агентурной работе именуется под номером один — "СД-1".

Тайниковые операции. Тайнопись. Изучение спецтехники, способы ее установки и обнаружения. И множество других вещей, о существовании которых я ранее даже не подозревал, но они для контрразведчика — альфа и омега. Сегодня изучаю, как выявить "наружку", то есть скрытую слежку, официально именуемую "наружным наблюдением", и уйти от нее. Об этом мне рассказывает преподаватель с огромным опытом в "семерке" — подразделении, которое и занимается негласным наблюдением.

—    Запомни, — говорит он, — оглядываться — значит не выявлять "наружку", а себя раскрыть. В идеале ее спиной нужно чувствовать.

В учебных фильмах, которые мне показывают, сотрудники "семерки" с экрана демонстрируют разные способы ведения наблюдения. В их арсенале средства маскировки внешности, технические подслушивающие устройства, закамуфлированные под различные бытовые предметы, миниатюрные фотоаппараты, автомобили, невзрачные на вид, но с мощными, форсированными двигателями. Они работают ловко, незаметно. Уйти от них невозможно. Но я должен этому научиться. Иначе Комитет не будет во мне уверен. И я, как губка, впитываю в себя все, что вижу на экране.

Несколько раз меня вывозили в город, где я уже на практике учился уходить от "наружки".

Тренировка. Ежедневная до изнурения, до полного изнеможения работа с телом, умом и психикой. Последнее, наверно, самое главное. Но и самое сложное. Научиться владеть своими нервами так, как владеешь своим телом, дано не каждому, но без этого умения в той профессии, к которой меня готовят, делать нечего. В этом я убеждаюсь еще раз, когда после многомесячной подготовки прохожу проверку на "детекторе лжи".

…В тот день "классный" как бы между прочим сказал мне: "Зайди в пятую комнату на процедуру". Здесь не принято задавать много вопросов, поэтому я молча зашел в указанное помещение. Небольшая комната, у стены какая-то аппаратура, три кресла. Стоявший у прозрачного шкафчика с лекарствами врач кивнул, и когда я сел, стал надевать на меня какие-то ремешки, датчики. Затем он нажал кнопочку на столе, и в комнату вошли двое незнакомых мужчин. Они сели в свободные кресла, и один из них произнес:

—   Мы представители руководства. На наши вопросы вы должны отвечать честно и откровенно. Вопрос первый — как ваше имя?

—   Комков, — ответил я, заметив, что врач очень внимательно смотрит на один из приборов, к которому подсоединены провода, идущие от моего тела.

—   Мы спрашиваем ваше настоящее имя, — чуть жестче произнес мужчина, — ну, говорите!

—   Я уже ответил, — улыбнулся я.

—   Вы говорите неправду, — повысил тот голос, — ваше настоящее имя?!

В ответ я опять улыбнулся. Так продолжалось долго. Мне задавали разные, самые неожиданные вопросы, а врач внимательно наблюдал за приборами.

Вдруг задававший вопросы мужчина оглянулся на врача, и тот достал из шкафчика шприц.

—   Руку, — коротко сказал он, и через секунду острая игла уже впилась мне в вену. "Как самочувствие?" — спросил врач, убирая шприц, и в этот момент я почувствовал, что его голос будто стал удаляться. Тело охватило какое-то дремотное спокойствие и безразличие. Я почувствовал, что мне все равно, скажу я правду или совру.

—   Ну, так как ваше имя? — опять повторил мужчина, внимательно глядя на меня.

"Что они от меня хотят? — как в тумане подумал я. — Имя?"

—    Комков, — слышу я свой голос будто издалека, и вновь надо мной лица моих собеседников. Они требуют назвать настоящее имя, фамилию, город, откуда я родом, и многое другое. Кажется, я не сбился ни разу.

Сколько прошло времени? Час? Два? Не знаю. Но вскоре почувствовал — туман в голове проходит, мысль стала работать четче, яснее. Видимо, почувствовали это и те, кто был со мной в комнате. Они переглянулись и встали. Врач отключил меня от проводов, и я вышел из комнаты.

В этот день мне дали отдохнуть. А наутро "классный", как ни в чем не бывало, спросил: "Ты чего это вчера вечером такой кислый был?". По его смешливым глазам я понял, что у меня все нормально. Уже позже я узнал, что прошел очередное испытание с использованием сильного седативного препарата, который находится в арсенале некоторых западных разведок. Правда, доза была небольшая, видимо поэтому я с ней справился.

…Незаметно проходит почти два года. Я уже кое-что умею. Умею водить машины разных марок, сбить с ног сильного и крепкого противника, выспаться за два часа в сутки, выпить пол-литра водки и при этом не опьянеть, быстро завоевать доверие у незнакомого человека, вызвать у себя высокую температуру, не заболев, открыть замок с секретом, правильно пользоваться ножом и вилкой за столом, проникнуть в закрытое помещение, незаметно вытащить из чужого кармана кошелек, знать свойства многих ядов и противоядий…

В один из дней меня вызывает мой "классный" Родион Сергеевич.

—    На несколько дней в командировку съездишь, — подмигивая, говорит он. — Недалеко, сутки поездом. Передашь вот этот конверт по адресу, указанному на нем. Скажешь, от Бобрышева. Паспорт на имя Данилова Александра Сергеевича, деньги и билеты туда и назад получишь завтра. Отдохнешь немного, — он улыбается. Мой рот в ответ тоже растягивается в улыбке.

—   Конверт не должен попасть никому в руки, только адресату. Головой за него отвечаешь. — Лицо "классного" уже серьезно.— Да, и запомни телефон, — он называет номер, — позвонишь, если что… Но только в самом крайнем случае. Ты понял — в самом крайнем! — "Классный" с ударением произносит последнее слово. И до меня доходит — такого случая быть не должно.

Утром следующего дня мне выдают небольшой пакет и пачку денег. Значительно больше, чем может понадобиться в пути. Но я не задаю вопросов. Через час сажусь в машину с зашторенными окнами. Едем долго, и когда, наконец, останавливаемся и меня высаживают, я вижу, что мы на вокзале.

Моя полка в вагоне поезда верхняя. Отлично. Ехать мне долго, отосплюсь. Соседи по купе — девушка, невысокий крепкий парень и пожилой мужчина. Я перекидываюсь с ними парой слов и ложусь на свое место. Сидящий внизу мужчина достает какую-то снедь, бутылку водки и говорит, обращаясь ко всем: "Приглашаю присоединиться". Я и девушка отказываемся. Парень и мужчина разливают водку по стаканам и выпивают. Они начинают о чем-то говорить, а я под стук колес постепенно засыпаю.

Меня будит вскрик внизу. Мгновенно проснувшись, вижу, что парень, вдрызг пьяный, хватает девушку за платье и пытается повалить. Пожилого мужчины в купе нет. Через секунду я, уже стоя внизу, заламываю парню руку. "Пусти! — орет он, — убью!" Я продолжаю держать его руку, говорю: "Закрой рот, а то сломаю". И в этот момент двери купе открываются, в проходе появляется сотрудник милиции с погонами сержанта. "Стоять!" — приказывает он, и я отпускаю парня. Милиционер резко выталкивает меня из купе, и я попадаю в объятия его коллеги, старшего сержанта. Тот хватает меня за рубашку и тащит к выходу из вагона. Следом за мной волокут пьяного парня. И только сейчас я увидел, что за окном темнеет, а поезд стоит на какой-то станции. Меня бесцеремонно спускают из вагона на землю, следом летит моя сумка. Я пытаюсь объяснить милиционеру, что произошла ошибка, но он кричит кому-то: "Принимай двоих по хулиганке" и толкает меня в спину. И вот уже через минуту я и мой сосед по купе сидим в наручниках в милицейском "газике" с зарешеченными окнами. У парня круглые, осоловевшие глаза, чувствуется, что он ничего не соображает. Машина трогается с места, и тут я начинаю понимать, что задание мною бездарно провалено. Вот и все закончилось, сейчас привезут в милицию, а там... И что-то стало мне так противно от этой мысли. Нет, нужно что-то срочно делать.

—   Стой! — закричал я, стуча по решетке, отделяющей меня от сидящих впереди милиционеров, — сейчас стошню!

Водитель, сбавив немного скорость, зло сказал:

—   Я тебе стошню, на всю жизнь запомнишь.

—   Не могу! — орал я, стуча по решетке.

—   Останавливай, — сказал второй милиционер, — а то будет потом блевотиной здесь вонять неделю.

Машина остановилась, задняя дверь отворилась.

—   Давай, только быстро и не шали, — брезгливо прошипел сержант и подтолкнул меня в сторону, вытащив пистолет из кобуры. Я упал возле дерева, сунул два пальца в рот, чтобы вызвать рвоту, и закашлял, выплевывая кислую жижу. Наручники больно давили запястья. Но этих секунд хватило, чтобы незаметно спрятать в корнях дерева пакет с деньгами и документами.

—   Все, — сказал мой конвоир и затолкнул меня снова в машину.

Теперь ситуация упрощалась. Сбежать отсюда я, думаю, сумею.

Через несколько минут мы были в местном райотделе милиции. Нас с парнем и наши вещи обыскали. Тот бормотал что-то нечленораздельное, и его увели. Меня оставили возле дежурного.

—   Где же твои документы? — грозно спросил тот, чтото записывая в журнал.

—    Не знаю, наверно, потерялись, когда нас сюда везли, — ответил я растерянно.

—    У тебя должны быть документы. Где они? Что, к уголовникам захотел в камеру? Если не вспомнишь через пять минут, я тебе это устрою, — дежурный явно не шутил. — Говори фамилию, имя, адрес, чем занимаешься, куда ехал, почему устроил пьяную драку в поезде?

—    Гутник моя фамилия, — сказал я первое, что при-шло в голову. — В Москву приехал на работу устраиваться. А ехал к тетке. В гости. Я же не виноват.

—   Теперь уже виноват, — усмехнулся дежурный. — И будешь виноват, пока все не расскажешь.

С меня сняли наручники и отвели в камеру. Это была небольшая, темная, плохо пахнущая комната. У стены стояли деревянные нары, на которых лежали какие-то люди.

—   Здравствуйте, — произнес я негромко, и вдруг в ответ услышал хриплый голос одного из расположившегося на них человека:

—   Тихо ты, чмо! Руки пообрываю.

На второй скамейке приподнялся на локте другой мужчина.

—   Че, не понял? Иди в угол.

На секунду я остановился, но потом все же двинулся вперед.

—   Куда? — вскрикнул первый мужик.

Не обращая на него внимания, я сел на свободное место.

—   Ты видал? — удивился тот, обращаясь к соседу. — Гадом буду, придавлю падлу.

Он встал и подошел ко мне, здоровый амбал под два метра ростом.

—   Ты что, порядка не знаешь? — выдохнул перегаром мне в лицо.

—   Не знаю — мотнул я головой.

—   Щас объясню, — и он схватил меня за нос, больно прокручивая его. В следующую секунду я коротко и резко ткнул двумя пальцами в солнечное сплетение нападавшего. Он охнул и раскрытым ртом стал хватать воздух как рыба, выкинутая на сушу. Колени его подогнулись, и амбал стал медленно валиться на пол.

—   Ты чего? — крикнул его сосед. — Что ты сделал?

—   Ничего, — ответил я. — Он сам упал.

Мужик оторопело глядел то на меня, то на валяющегося на полу товарища, видимо, не зная, что предпринять. Наконец он приподнялся на локте и закричал в сторону двери:

—   Начальник! Человеку плохо!

Двери стукнули засовом и открылись.

—    Что тут у вас? — В двери стоял молоденький сержант. Увидев лежащего, он ойкнул и кого-то позвал. Через несколько секунд два милиционера уже тащили обмякшее тело амбала в коридор. Тот стал приходить в себя и застонал. Оставшийся в камере мужик молчал и ко мне больше не обращался.

Спустя минут десять двери открылись и меня вызвали. Отвели на второй этаж, где я оказался в небольшой комнате. Там сидел лысый, плотный мужчина и что-то писал. Он кивнул сопровождающему меня милиционеру и тот вышел.

—    Присаживайтесь, — буркнул мужчина, не отрываясь от бумаг. — Следователь Новиков, — представился он, подняв наконец голову. — Так что, хулиганим? Избиваем людей?

—    Простите, — пробормотал я, — но моей вины там нет. Допросите того парня, девушку, которая ехала в купе.

—   Допросили, кого надо, — чуть повысил голос следователь. — И должен сказать, что положение у вас неважное. На вид вроде нормальный молодой человек. А что получается? Затеяли драку, документов при себе нет. Где документы? — он испытующе смотрел на меня. Я молчал.

—   А в камере что произошло? — продолжал следователь. — Снова драка? Придется продолжить задержание, пока не выясним вашу личность. Сейчас подготовим постановление о возбуждении уголовного дела. Завтра дадим ему законный ход. Расследование по делу времени займет немного. Затем — в суд. Будете отвечать.

В моей голове вихрем неслись мысли. Ситуация осложнялась, и нужно было что-то срочно предпринимать. Словно прочитав мои мысли, следователь вдруг спро-

сил:

—    А может, вы кому-нибудь позвонить хотите? Родным или на работу? Пожалуйста, вот телефон, называйте номер, я наберу.

Первым моим желанием было назвать те заветные цифры, которые сообщил мне "классный". Тогда быстро закончатся мои страдания, и я спокойно уеду отсюда. Но… Тогда я выдам свою принадлежность к органам и секретной школе. Был ли это тот крайний случай, о котором меня предупреждали?

—   Извините, но мне пока звонить некуда, — ответил я.

—   Ну, как знаете, — пожал плечами следователь. В это время в комнату кто-то заглянул.

—   Николай Васильевич, начальник вызывает, — сказал заглянувший и закрыл дверь.

Следователь взял со стола папку с бумагами.

—   Идемте, пока в коридоре посидите, — он торопливо вышел и крикнул в приоткрытую дверь соседней комнаты:

—   Семен, присмотри.

Оттуда высунулась голова худощавого молодого мужчины. Он глянул на меня, стоящего с несчастным видом, и, видимо, поняв, что никуда бежать я не собираюсь, открыл шире дверь и зашел в свою комнату. Я сел на стул у кабинета следователя и осмотрелся. Слева от меня находился туалет. Только сейчас вспомнил, что не справлял нужду уже несколько часов. Но стоило мне подняться со стула, как из кабинета сразу же показался Семен.

—   В туалет хочу, — попросился я.

—    Давай, только быстро, — разрешил Семен, стоя у двери.

Я кивнул, зашел в небольшую туалетную комнатку и первое, что увидел, — чуть приоткрытое окно. Это был шанс. Мои мысли заработали четко и ясно. До земли метра три с лишним, ерунда, при подготовке прыгал и выше. В этот момент в коридоре послышался голос следо-

вателя:

—   А где задержанный?

—   В туалет захотел, — ответил Семен

—   А почему же ты с ним не зашел?

—   Да куда он денется? Тут же не первый этаж, не улетит.

—    Причем тут не первый этаж? — закричал следователь, и по коридору быстро стал приближаться стук его каблуков.

Раздумывать было некогда. Встав на подоконник, я оттолкнулся изо всех сил, надеясь смягчить удар при падении, и полетел в темноту. Приземлившись, упал на бок, содрав кожу на щеке, но сейчас было не до царапин. Через пару секунд уже перемахнул через забор, огораживавший райотдел, и оглянулся. Сбоку проходила дорога, по которой мы сюда ехали недавно, — вперед! Я побежал вдоль нее через кустарник, не обращая внимания на хлеставшие меня по лицу и рукам ветки. "Сейчас начнут преследовать, — сказал сам себе, — давай, жми".

Вот и поворот, где мне пришлось разыграть сцену с тошнотой, и то дерево. Остановившись, в секунду нащупал руками плотный пакет со всем содержимым, схватил его и побежал с новой силой. Но уже через несколько секунд послышался гул машины. Сзади быстро приближался свет фар автомобиля. Мгновенно упав на землю, я подождал, пока она проедет. Это был милицейский "уазик", который двигался в сторону вокзала. Там меня и собирались искать. Логично, мне все равно идти больше некуда, кроме как на станцию. Теперь время все меньше работало на меня. Через полчаса здесь будет полно милиции, возможно, с собаками. Исчезать из этого городка нужно было немедленно. Вскочив, я рванул изо всех сил. И вот впереди показались огни вокзала. Через пару минут я был уже у колеи. В этот момент с крайнего пути потихоньку стал отъезжать товарняк. Ныряя под вагонами стоящих поездов, я подбежал к нему, ухватился за поручни одного из вагонов и на ходу запрыгнул на подножку. Состав все набирал ход, и через несколько минут станция осталась далеко позади. "Все, ушел, — радовался

я, — знать бы теперь, в какую сторону еду?"

Место на подножке вагона было, конечно, не самым удобным. Уже совсем скоро стали неметь руки, затекать спина. Из-за малого пространства поменять позу не удавалось. Сколько я так еще простою? Не знаю. "Держись, курсант", — приказывал я сам себе, мечтая о скорой остановке.

Но вот движение поезда стало замедляться. Впереди показались огни, видимо, это был какой-то населенный пункт. Вагоны двигались все медленнее и наконец стали. Я спрыгнул, размял руки и ноги. Осторожно пролезая под вагонами, приблизился к платформе. На небольшом здании было написано "Ст. Чуприно". Мне это ничего не говорило. Нужно было выяснить, в какую сторону ехать дальше. Теперь стало ясно, что путь к месту назначения усложняется. Мои приметы скоро передадут постам милиции, и нужно уезжать отсюда первым же поездом. Внимательно оглядевшись и не заметив ничего подозрительного, я подошел к кассе и спросил у сидящей за окошечком женщины:

—   А до Минска как мне доехать?

—    Электричкой через Мокшин. Полчаса подождите, электричка подойдет.

Спустя сорок минут я уже ехал в полупустом вагоне с жесткими сиденьями. До Мокшина почти полтора часа. Впервые за несколько часов я расслабился…

… Выполнив задание, я возвращался на перекладных в Москву. К назначенному времени на столичный вокзал, где меня будут ждать, поездом уже не успевал, поэтому вылетел самолетом, благо деньги у меня были. На вокзал я прибыл вовремя, и в школу поехал в том же автомобиле.

Командировка закончилась.

В школе я подготовил отчет, в котором постарался описать мои приключения так, чтобы не выглядеть потом болваном. Но все произошло иначе.

—   Мда-а-а, — протянул "классный", глядя на мою разодранную щеку, — ну и видик у тебя.

Он держал в руках мой подробный рапорт о поездке, а я ждал неприятных для себя расспросов.

—   Ладно, победителей не судят. Но ты все же скажи, зачем ты сокамерника выключил?

И тут меня "пробило"! Про стычку в камере я ведь не указывал в рапорте. А "классный" знал! Значит, все это было проверкой, очередным испытанием! Видимо, все эти мысли были написаны на моем лице, потому что "классный" засмеялся. Но тут же его лицо стало вновь серьезным, и он жестко произнес:

—    Не забывай, ты часть одного большого организма. Мы все делаем одно дело, но каждый должен быть уверен, что его не подведут, иначе проиграем мы все. Поэтому проверять тебя и всех других будут всегда. Другого пути нет.

  ВЕРЕЩАГИН

Осень в тот год выдалась теплой и дождливой. Глядя в окно своего кабинета, как пузырятся лужи, Верещагин все чаще думал о Яркове. Вскоре тот должен был возвратиться. Подполковник несколько раз связывался с Гнедышевым, чтобы уточнить подробности. Все шло по плану. Еще 30 августа Ярков вылетел из Москвы в Оренбургскую область, где проработал как представитель "Топаза" около двух месяцев на одной из ракетных точек. Правда, по командировочным документам его пребывание там длилось более двух лет. После убытия Яркова с точки ее расформируют, а людей, работавших с ним, распределят по различным регионам страны. И если кто-то захочет узнать подробности пребывания Яркова в этом месте, сделать это будет практически невозможно.

Верещагин читал документы, когда зазвонил телефон ВЧ. В трубке раздался немного искаженный защитной техникой голос Гнедышева.

—   Василий Петрович, через три дня вылетает. Встречай.

—   У меня все готово, — ответил подполковник. — Как

он?

—   Говорят, нормально.

Даже по закрытой связи контрразведчики не называли ни имени Яркова, ни псевдонима, ни других данных, по которым можно было бы понять, о ком идет речь.

Положив трубку, Верещагин взял из сейфа личное дело Яркова и стал листать страницы. Подумал, что подавляющее число сотрудников КГБ почти ничего не знали о спецшколе, где готовили офицеров под глубоким прикрытием. Многие даже не догадывались о ее существовании. Верещагин и сам был осведомлен о ней лишь в общих чертах. Но он точно знал, что школа — удел единиц на всю огромную страну. Туда попадали не просто талантливые, умные или преданные. Там оказывались особенные, которые превосходили остальных — в реакции, сообразительности, памяти, настойчивости. Они не дрогнут в критической ситуации, даже если вопрос станет о жизни и смерти. Они должны и в аду выжить, и сухими из воды выйти. Эти люди по своей сути были победителями, и опыт набирали быстро, намного быстрее других.

Внезапно вспомнился разговор с Гнедышевым, который произошел двумя днями раньше. Тогда москвич рассказал, что на последнем заседании Политбюро, куда вызывали Генерального конструктора "Топаза" Гусева, у того состоялся личный разговор с Андроповым. Глава КГБ предупредил Гусева, что к нему в институт в ближайшее время прибудет заместитель начальника Главного Управления контрразведки Шамов, которого будет интересовать система защиты секретов в главном конструкторском ракетном центре. Андропов попросил Гусева уделить время Шамову, но не сказал главного: основная цель приезда одного из руководителей контрразведки — изучить условия, в которых совсем скоро предстоит трудиться Яркову, для того чтобы затем отработать для него стратегию жизни и поведения. Даже Генеральный конструктор ракет, которому государство, казалось бы, доверяло самые глубокие тайны, не должен был догадываться о второй, настоящей жизни скромного рядового специалиста, который появится в его институте.

После возвращения из спецшколы Яркову предстояло осваивать две специальности — гражданскую и чекистскую. С первой проблем не было — рядом будут старшие товарищи, руководители, в любую секунду подскажут. Как контрразведчику Яркову придется сложнее. Здесь в любую секунду не перезвонишь, не посоветуешься — законы конспирации. Встречи с ним будут проходить на конспиративной квартире не чаще двух раз в месяц. Лишь в особых, чрезвычайных случаях, когда будет проходить активная разработка какого-нибудь объекта, причастного к иностранным спецслужбам, контакты могут стать более частыми. Но пока никакой активности. Первые год-полтора Ярков должен врастать в коллектив, расширять нужные знакомства и, конечно, стать хорошим специалистом. Верещагин, встречаясь с молодым контрразведчиком, будет подсказывать, с кем ему важно будет поддерживать отношения, к чему стремиться и чего избегать. Времени Яркову будет не хватать. "Уж на личную жизнь точно", — подумал Верещагин.

Разумеется, его можно было направить сразу в один из самых секретных конструкторских отделов. На первый взгляд, лучшая наживка для иностранных разведок. Но только на первый взгляд. Ведь тогда на него автоматически распространяется масса ограничений — в контактах, выезде за рубеж и т. д. Поэтому он осядет в отделе прочности. И пусть допуском к большой государственной тайне он не располагает. Это не беда. Он будет работать рядом с такими людьми. Вывести Яркова на зарубежную разведку — дело техники. Самое трудное — сделать так, чтобы ему затем поверили. Чтобы раскрыли максимальное количество карт. И чем большее к сотруднику КГБ под глубоким прикрытием Яркову доверие со стороны иностранных спецслужб, тем острее становится игра, тем выше растут ставки в ней.

Конечно, когда на карту поставлены интересы страны, случается так, что судьба таких людей нередко зависит лишь от них самих. В трудный момент не принято оказывать им поддержку — слишком высока опасность раскрыть их принадлежность к органам.

"Да, парень, — сказал негромко Верещагин, мысленно обращаясь к Яркову, — пусть тебе повезет". И закрыв дело, положил его в сейф.

Заканчивалась еще одна трудовая неделя. Глянув на термометр, висевший на внешней оконной раме, Верещагин подумал, что 12 градусов тепла — отличная температура для грибов. На всякий случай набрал телефон Солченко, начальника 2-го отдела, заядлого садовода, знавшего все народные приметы.

—   Коля, что скажешь, на выходные не будет морозов?

Хочу за грибами поехать.

—   Можешь быть спокоен, Василий Петрович, еще неделю будет тепло, — заверил тот, — а ты куда планируешь, в Березановку?

—    Наверное, в Березановку, — и Верещагин, удовлетворенный прогнозом, повесил трубку.

В воскресенье подполковник Верещагин, прихватив с собой небольшое лукошко, выехал за город. Оставив автомобиль на краю села у опушки леса, двинулся по узкой тропинке в глубь чащи. Под ногами пружинила засыпанная еловыми иголками земля, запах прелых листьев приятно щекотал нос. Верещагин любил этот запах. Он успокаивал и отвлекал от повседневности, забот.

А тропинка уводила все дальше и дальше в лес… Вскоре начали попадаться маслята, подберезовики, и лукошко стало быстро наполняться…

—   Ух ты, пузатенький, — бормотал каждый раз Верещагин, подрезая ножиком грибную ножку, — а ну, иди сюда.

Войдя в азарт, он, казалось, не замечал ничего вокруг, углубляясь в лесную чащу. Пройдя километра два, вышел к небольшому озерцу, густо поросшему пожелтевшим камышом. Из глубины зарослей виднелась единственная удочка какого-то рыболова, забредшего сюда в тишине половить рыбку. Верещагин, стараясь не шуметь, чтоб не спугнуть рыбацкое счастье, подошел сзади к рыбаку.

—   Ну как, клюет? — спросил он негромко.

—    Еще как, Василий Петрович, — радостно ответил рыбак и обернулся. Это был Ярков.

  АНДРОПОВ. 1978 год

Автомобиль, на котором глава КГБ СССР Андропов возвращался из ЦК Компартии на Лубянку, быстро двигался по улицам Москвы. Впереди машина ГАИ, в которой находилась охрана из 9-го Управления КГБ, издавая звуки сирены и мигая ярким проблесковым маячком, прокладывала по столичной дороге путь. Андропов расположился на заднем сиденье. Рядом с водителем находился начальник его личной охраны. Таково было требование безопасности — все советские руководители, которые, согласно закрытому постановлению ЦК, находились под охраной, в автомобиле должны были сидеть только сзади, потому и никто из посторонних людей на улице, завидев подобный эскорт, не мог знать, находится ли в нем кто-то из высших государственных чинов.

Вскоре, мягко затормозив у въезда в ворота, автомобили въехали в комитетовский двор. Как только они остановились, начальник охраны, быстро выйдя из машины, открыл дверь Андропову, и тот медленно, держась за дверцу, вышел. Двигаясь к парадному, он чуть поморщился — с утра тянуло левую почку, и любое резкое движение причиняло боль. "В кабинете нужно выпить таблетки", — подумал про себя, а вслух сказал идущему рядом начальнику охраны:

—   Коля, там Сенашев передал два ящика "Трускавецкой", кинь, пожалуйста, один в машину, домой отвезем, а второй в кабинет отправь.

—   Хорошо, Юрий Владимирович, — кивнул тот.

В приемной Андропова уже дожидался его заместитель Цинев и начальник 2-го Главного Управления Григорьев.

—   Заходите, — коротко пригласил Андропов. Расположившись за столом, Председатель вопросительно глянул на сидевших напротив.

—    Юрий Владимирович, — начал Цинев, — вот последние данные нашей американской агентуры. Выходит, что ЦРУ осведомлено о разработках на "Топазе".

Андропов поправил очки и быстро пробежал текст. Закончив чтение, он почувствовал, что в висках застучала кровь. Как выходило из агентурных данных, в Лэнгли уже не только знали о развернувшейся работе по созданию новой ракеты, но и были на полпути к получению проектной документации. Это была неприятная неожиданность.

—У нас пока никаких зацепок по утечке? — Председатель внимательно посмотрел на сидящих напротив.

—   Увы, — пожал плечами Цинев. — Работаем.

—   А времени у нас нет, — с раздражением бросил Андропов.— Итак, подготовьте докладную в ЦК и, главное, до конца недели доложите предложения по дезинформации противника. Всех сотрудников ЦРУ в посольстве США — под плотный контроль. Наружное наблюдение, техника — круглосуточно. Задействовать агентуру очень осторожно. Не исключено, что утечка могла произойти через кого-нибудь из наших источников. На "Топаз" направьте группу толковых контрразведчиков. Но только пусть постараются без помпы, чтобы помогать, а не мешать. И внимательно поработайте по министерству. — Он замолчал, и в кабинете несколько секунд стояла тишина.

—    Юрий Владимирович, — тихо произнес Цинев, — "семерка" и ОТУ задыхаются, людей не хватает.

—      Подготовьте предложения в Политбюро, будем просить дополнительные штаты и деньги, думаю, не откажут. Но нужно помнить, что с сегодняшнего дня то, о чем мы говорим, приоритетная задача. Жить нам спокойно никто не даст. Все.

Оставшись в кабинете один, Андропов задумался. Конечно, это еще не провал. Американцы знают о начале работ по новым ракетным разработкам, но документации пока у них нет, да и по испытаниям им еще ничего не известно. Хотя это дело времени. Если их не остановить, то вскоре у ЦРУ будет все. А после этого они с удовольствием доведут до руководства СССР информацию о своем успехе. И тогда — закрытое заседание Политбюро со всеми вытекающими последствиями. Некоторые этого только и ждут, вон Чурбанов спит и видит, когда шеф КГБ споткнется. А Гришин? А Черненко?

—    Ладно, — вслух негромко сам себе сказал Андропов, — мы еще посмотрим, кто кого.

Он набрал "сотку" министра обороны. Устинов, да, пожалуй, еще Громыко были надежной поддержкой в критических ситуациях. Прошло несколько секунд, длинные гудки продолжались. Но руководитель КГБ не опускал трубку — он знал, что Устинов на месте, в аппарате министра у Андропова был свой осведомитель. Наконец послышался чуть глуховатый голос Устинова. Поздоровались.

—   Дмитрий Федорович, часиков в семь вечера на месте будешь? В гости хочу заехать.

—   Буду ждать, — коротко ответил тот.

Положив трубку, Андропов с минуту задумчиво смотрел на телефон с большим гербом СССР. Затем медленно встал и подошел к окну. Не мигая, он смотрел прямо перед собой, где метров в пятидесяти от него была глухая стена, и никто — ни враждебная спецслужба, ни просто любопытный глаз не смогли бы, даже при большом желании, заглянуть в кабинет главного чекиста страны, ведь зацепиться напротив было негде.

Это, кстати, было одной из особенностей Лубянки, где все важные помещения выходили окнами во двор, который и днем, и ночью ни на минуту не оставался без внимания охраны. В сам же главный кабинет КГБ попасть было непросто и своим. Путь туда преграждало несколько кордонов, каждый из которых имел свою степень допуска. Свободно в приемную главы госбезопасности могло попасть не больше полутора десятков человек. Но в сам кабинет шефа госбезопасности мог без предупреждения зайти лишь один — его первый помощник Вайдулин, который работал у Андропова еще в советском посольстве в Венгрии.

Венгрия… Андропов не доверял Имре Надю с самого начала, о чем предупреждал и Москву. Но там не прислушались. Вайдулин в октябре 56-го с риском для жизни мотался по Будапешту, встречаясь с венгерскими коммунистами, пытаясь поднять их на сопротивление. Тогда Андропов сполна оценил ум, быструю реакцию, цепкость своего молодого советника, который постепенно стал незаменимым человеком для посла. С тех пор Вайдулин оставался самым доверенным и надежным звеном в сложной системе сдержек и противовесов вокруг главы КГБ.

Андропов продолжал стоять у окна, а в памяти всплывали события последних недель…

… С месяц назад Первое Главное Управление добыло сведения, что американцы в ближайшие 6 — 8 месяцев готовы направить на боевое дежурство новую подводную лодку, оснащенную стратегическими ракетами "Трайдент", способными поразить цель в любой точке земли. В СССР параллельно полным ходом шла работа по созданию ракет "Тайфун", превосходящих по своим характеристикам американские. Подводная лодка, которая должна была нести этот груз, уже прошла ходовые испытания. Теперь главным становился вопрос времени: кто раньше выведет свои ракеты в океанский поход на боевое дежурство — мы или американцы? Победитель получил бы главный козырь в военном противостоянии, и это понимали обе стороны. Но в СССР изготовить нужное количество ракет, а это целых двадцать штук, не успевали, и тогда контрразведка предложила обмануть своего противника, поставив вместо ракет на лодке муляжи и сделав их так, чтобы невозможно было отличить от настоящих. Приборы предлагалось нашпиговать шунтами вместо электроники, вес муляжей подогнать таким образом, чтобы и осадка подлодки давала бы нужную ватерлинию. Конспирация обеспечивалась тоже железная — об этой легенде должны были знать лишь двое — командир лодки и командующий флотом, которым доверялся пакет с расшифровкой порядка запуска ракет на случай войны.

Андропов тогда сразу оценил классность идеи и поддержал ее. Ему почти без проблем удалось убедить Брежнева в том, что это единственно верный выход. На Политбюро докладывал начальник 2-го Главка Григорьев, он толково ответил на все вопросы. Это была убедительная победа. Сомнения исчезли, когда Брежнев после Политбюро сказал довольным голосом: "Чекисты снова спасли страну".

Первым с кислой физиономией тогда пожал Андропову руку Гришин. Вспоминая этот момент, шеф Лубянки усмехнулся. Да, ему всегда удавалось быть на шаг впереди своих соперников, потому что умеет вовремя увидеть хорошую идею и заразиться ею. А ведь еще несколько лет назад его положение было куда более шатким.

В 1967 году, когда он, тогда секретарь ЦК, принял в ведение Комитет госбезопасности, потрепанный и ослабленный к тому времени партийными решениями последних съездов, это воспринялось некоторыми как понижение, ведь от былого могущества некогда всесильного ведомства не осталось и следа. Андропову тогда не дали сразу сформировать свою команду, обставив людьми Брежнева. Но он умел выждать. И постепенно, шаг за шагом, отвоевывал ранее потерянные позиции. Дипломат и партийный функционер, он, тем не менее, смог быстро отойти от партийного культа показухи и понять вкус неслышной, но необычайно эффективной игры тайных ходов, которыми так мастерски владела спецслужба. Постепенно заменив своих замов и начальников управлений, приобретя надежных людей в окружении влиятельных членов Политбюро, которые вовремя снабжали ведомство госбезопасности полезными сведениями, Андропов стал единовластным хозяином недоступной другим информации и мог распоряжаться ею по своему усмотрению. Со временем сеть осведомителей прочно накрыла всю партийную верхушку страны.

Элита ЦК почувствовала силу главы КГБ, когда в средине 70-х у некоторых зародилась мысль поменять уже больного Брежнева на другого лидера. Не вышло… Андропов тихо, но решительно дал понять кое-кому в партийной верхушке, что их замыслы могут им дорого стоить. А когда умершего министра обороны Гречко, как известно, не любившего Андропова, сменил лояльный к нему Устинов, убеждать никого уже ни в чем не надо было. Все поняли, что Председатель КГБ смог сконцентрировать в руках главное — информацию, и как делиться ею с Брежневым, он решал сам.

Но даже при этом Андропов не позволял себе расслабиться ни на минуту.

…Вечером того же дня он сидел в кабинете Устинова, который курировал в стране "оборонку", обсуждая с ним перспективы ускорения работы по новой ракете.

—    Конечно, думаю, что мои ребята найдут утечку, и ответ мы американцам дадим, — негромко говорил Андропов. — Но знаешь, Дмитрий Федорович, береженого Бог бережет. Надо сроки по разработке сокращать, и Леонида Ильича убедить в этом.

Устинов, поправляя очки, кивнул головой, затем внимательно глянул на собеседника.

—   На Политбюро не будем выносить?

Андропов ответил не сразу. Он понимал, что обсуждение на Политбюро будет очень непростым, и кто-то может попытаться свести все к ошибкам в работе Комитета госбезопасности. Понимал это и Устинов. Но ему хотелось, чтобы инициатива в решении исходила от Андропова.

—   Я думаю, подождем, время у меня еще есть. А с Леонидом Ильичем вначале я сам переговорю. А затем уж вместе.

—   Ну что ж, тогда в тесном контакте, как говорится, — и Устинов впервые за вечер улыбнулся.

И уже буквально через несколько дней в кабинете Александра Максимовича Нагарова, Генерального директора одного из ведущих в СССР предприятий ракетно-космической техники, расположенного в городе Предпорожье, раздался звонок по телефону ВЧ, обеспечивающему наивысшую секретность связи. Звонил член Политбюро ЦК КПСС, министр обороны Дмитрий Федорович Устинов.

—   Александр Максимович, — говорил Устинов, — Политбюро считает, что сроки по этому изделию нужно сокращать. Оно должно быть готово к началу следующего года. Леонид Ильич лично просил взять под контроль.

Для Нагарова это было полной неожиданностью. Несколько секунд он молчал, соображая, что ответить, но затем понял, что уже ничего не изменить.

—   Настолько серьезно? — лишь спросил.

—   Да, очень.

—   Ну что ж, тогда постараемся.

После телефонного звонка директор минуту сидел в задумчивости. Два месяца назад его вызывали в Москву на заседание Политбюро ЦК КПСС. Вопрос был чрезвычайной важности — американцы приступили к созданию новой стратегической ракеты наземного базирования, и нам нужно было их опередить — изготовить более совершенную ракету такого же класса, но раньше. Срок тогда ставился — к средине следующего года. Учитывая, что конструкторские работы были в основном закончены, для предприятия этот срок был вполне нормальным. Нагаров это подтвердил на заседании Политбюро и позже, когда побывал в кабинете у Генерального секретаря ЦК КПСС Брежнева.

Партийный вождь в тот день выглядел неважно. Нагаров знал его уже много лет. Еще когда Брежнев был просто секретарем ЦК, а затем председателем Совета обороны страны, Нагаров уже возглавлял важное в стране ракетно-космическое предприятие. Они тогда тесно общались, и когда Брежнев посещал предприятие, обязательно выезжали на охоту или рыбалку. Несмотря на то, что Нагаров последний раз встречался с Брежневым два месяца назад, он заметил отечность лица Генерального, замедленность речи и какую-то усталость в движениях. "Совсем сдал", — подумал Нагаров.

—    Обнаглели эти американцы, понимаешь, Саша, — говорил партийный вождь характерным гортанным голосом, — надо их на место ставить. Пусть твои ребята сделают такую ракету, чтобы Картеру и не снилось. Всем, чем нужно, поможем.

Нагаров знал — это не пустые слова. Ракетному предприятию в поддержке никогда не отказывали. Более того, снабжалось оно намного лучше, чем большинство других предприятий Союза. Это было неудивительно, ведь продукция завода всегда являлась самым веским аргументом в длительном споре с США за приоритеты в космосе и обороне. Поэтому тогда после заседания Политбюро был составлен график работ, и беспокоиться было не о чем.

—   А как там у тебя атмосфера на предприятии? Никто не мешает работать? — чуть тише спросил Брежнев. Нагаров понял, что тот имеет в виду. На секунду в его памяти вдруг вспыхнуло лицо следователя, который должен был собрать доказательства об "антисоветской деятельности" Нагарова… Холодная камера… Барак… И рядом такие же, как и он, сотни, тысячи, миллионы невинных… Хотя надуманная судимость в далеком 39-м сидела занозой в сердце, у Нагарова не было ненависти к тем, кто им тогда "занимался". Более того, именно сотрудник органов, проникшись симпатией к подследственному, и понимая, что вины того нет, посоветовал, как вести себя на следствии и суде, чтобы решение его не стало фатальным. И пронесло…

—    Да нет, ребята из Комитета мне, наоборот, много помогают. Да и своевременно предупреждают, если что не так на производстве. Они же в основном профильные вузы закончили, с предприятия и пошли в органы, поэтому все в теме, ракетчики, словом. Я им всегда спасибо говорю, — ответил Нагаров.

—     А с Гусевым без трений? — продолжал допытываться Брежнев. Нагаров посмотрел в глаза собеседнику и вдруг увидел в них искорки, как прежде. "А он еще ничего", — подумал. Директор понимал дотошность Генерального. Гусев, руководитель мощнейшего секретного научно-проектного института, расположенного на территории завода, был непростым человеком. Да немало и шептунов со стороны находилось. Поэтому всякое бывало. Ну да общий язык всегда находили.

—   А нам с трениями нельзя, — улыбнулся директор, — ракета трений не любит.

В ответ Брежнев искренне рассмеялся. Лицо его расслабилось, и он, глянув поверх головы Нагарова, о чем-то задумался. В тишине прошла минута.

—                 Ну, ладно, дорогой мой, держись, я вот тоже держусь, правда, из последних сил. Не дают, понимаешь, расслабиться. Ну, да ничего, Саша, сколько нам осталось, - махнул рукой вождь, и глаза его по-стариковски жалостливо заблестели. "Нет, все-таки сдал", — еще раз подумал Нагаров.

Тогда, выйдя от Генерального секретаря партии, директор возвращался домой в спокойной уверенности, что все будет сделано в срок и без аврала.

Теперь же, после звонка Устинова, ситуация резко менялась. Предстояло быстро перестраиваться и дальнейшие работы вести в экстремальных условиях. Хотя уж совсем критической ситуация не становилась. Все это Нагаров проходил, и не раз — и пятилетки в "три года", и трудовые победы "на патриотизме", и знамя "на последнем рывке". Встал с кресла, подошел к широкому окну, выходящему в заводской двор, и вздохнул. "Ничего, — сказал сам себе, — прорвемся".

  ЯРКОВ. 1979 год

Ярков глянул на часы. Стрелка стояла на цифре пять. Конец рабочего дня. Он только вчера прибыл из зарубежной командировки и еще чувствовал легкую усталость после перелетов. Сложив документы на столе, повернулся в сторону Пашко.

—   Миша, я в "Аквариум". Составишь компанию?

—   Да нет, Сережа, я с ребятами сегодня пиво пью. Ярков знает — Пашко безразличен к подводной фау-

не. Но он специально спросил его громко, чтобы слышали остальные сотрудники. Через полтора часа у Яркова встреча с Верещагиным на конспиративной квартире. Квартира находится в довольно многолюдном районе города. Рядом — магазин "Аквариум", где продают рыбок, корм для них и многое другое, что мило сердцу любителя. Ярков обязательно заходит туда раз в неделю. Сегодня зайдет тоже. Он будет долго и дотошно расспрашивать продавца о новинках и, возможно, что-то купит. Но сегодня магазин — это прикрытие. Ни у кого из случайных знакомых не возникнет вопроса, что делает Ярков в этом районе — о его увлечении знают все. И, покидая магазин, Ярков обязательно задержится на выходе пару минут, делая вид, что разглядывает витрину. За это короткое время он внимательно осмотрит улицу и, если не обнаружит ничего подозрительного, направится к соседнему дому. Там проходной двор. Идя через него, Ярков чуть замедлит шаг и глянет в окно третьего этажа. Окно задернуто зеленой гардиной наполовину — знак того, что можно заходить. Если нет — Ярков так же не спеша пересечет двор и выйдет на улицу с другой стороны. В следующий раз он появится здесь через неделю в это же время.

Сегодня же было все, как обычно. Условный знак в окне показывал, что Верещагин уже на месте.

Ярков стал подниматься по ступенькам, еще раз на ходу продумывая предстоящий разговор. Дело в том, что в начале года СССР подписал с Францией, США, Швецией, Индией и другими государствами договор о совместной разработке, запуске и использовании искусственных спутников Земли в коммерческих целях. Назвали проект " Общий старт". Да и по проекту "Союз — Апполон" работа продолжалась. И вот уже несколько месяцев как работала группа специалистов из этих стран. По полученным советской контрразведкой данным, западные разведки проявили огромный интерес к проекту. Ведь через него можно было выйти на людей, непосредственно связанных с проектированием и изготовлением ракет на "Топазе". В свою очередь, Комитет госбезопасности имел такие же цели. В этом не было ничего удивительного. В противостоянии двух систем выигрывал тот, кто обладал более мощным и совершенным оружием. Шла не просто борьба. Это была смертельная схватка, где победитель не оставлял проигравшему ни малейшей надежды на пощаду. Но решающий удар всегда оставался за спецслужбами. Именно они определяли исход главного боя, где важнейшим трофеем становилась информация о противнике. Ибо враг, лишенный возможности нанести удар первым, уже считался проигравшим.

Ярков, согласно задуманному и вот уже несколько лет осуществляемому плану, оказывался на переднем плане этой борьбы. Его, как одного из специалистов "Топаза", ввели в совместную рабочую группу по работе над "Общим стартом". Эта группа, куда входили представители стран-участниц проекта, регулярно собиралась в разных регионах.

Последний раз в Швеции, где проводилась конференция, Ярков сделал небольшой доклад. То, что среди иностранных участников были не только ученые, Ярков почувствовал сразу.

Нет, не зря перед поездкой они с Верещагиным так тщательно и подолгу обсуждали линию поведения. Талантливый молодой ученый, не отягощенный коммунистическими догмами и предрассудками, любитель радостей жизни, ценитель тонких ароматов дорогих вин и сигарет — таким должен был казаться Ярков иностранцам. Он, как приманка для противника, медленно, но упорно вытягивал его на себя. И вот, кажется, клюнуло. Во время перерыва к нему подошел один из участников конференции, представившийся Филом Гленом из США. По его словам, он был специалистом по топливным системам. Глен похвалил выступление Яркова и предложил выпить легкого вина за дружбу. Стоя за фуршетным столиком, они беседовали о полетах на Луну и дружбе между народами. Ярков улыбался и хвалил вино. Он специально выпил чуть больше, чем требовал этикет данного мероприятия, и, сделав вид, что захмелел, взял естественный для слегка опьяневшего человека приятельски-располагающий тон. Американец отреагировал почти сразу. Улыбаясь и заглядывая Яркову в глаза, он стал спрашивать его о работе на "Топазе". И вопросы эти выходили за рамки конференции. Да, интересным оказался этот Глен. И вот теперь, возвратившись из поездки, старший лейтенант Ярков прибыл на встречу с подполковником Верещагиным, чтобы доложить о ее результатах. Уже у дверей квартиры Ярков почувствовал вкусный запах свежезаваренного чая. Он улыбнулся и нажал кнопку звонка — два коротких, один длинный. Щелкнул ключ в замке и дверь приоткрылась. В коридоре стоял Верещагин.

—   Заходи, сегодня угощу тебя индийским, как всегда по собственному рецепту, — и он пожал Яркову руку.

—   С удовольствием, Василий Петрович. — Ярков двинулся в комнату вслед за подполковником. Там на журнальном столике уже стояли большой фарфоровый чайник и две чашки с блюдцами. Они опустились в глубокие, мягкие кресла и Верещагин, не торопясь, разлил по чашкам золотистый напиток.

Это было их традицией — неспешное чаепитие, занимавшее минут двадцать и сопровождавшееся непринужденной беседой, проводимой как разминка перед серьезным разговором. Но вот допит последний глоток, и только легкий, терпкий аромат остался в воздухе.

—   Ну что, как съездил? — Верещагин отодвинул чашку и откинулся в кресле. Ярков, стараясь ничего не упустить, стал подробно рассказывать о командировке. Верещагин внимательно слушал, лишь изредка вставляя уточняющие вопросы. Наконец Ярков замолчал.

—   Сережа, а как твоя диссертация? — задал вдруг неожиданный вопрос Верещагин. По тому, как он спросил это, Ярков понял, что вопрос имеет непосредственное отношение к делу.

—   Да ничего, Василий Петрович, в целом все готово.

Скоро тему должны утвердить.

—   Научного руководителя подобрал?

—  Да, Федоров, заместитель Генерального, согласился.

—   Ну и хорошо. Глен, судя по всему, не основная фигура. Он тебя только прощупал. Думаю, что он даже не сотрудник разведки, а их агент. Темой же владеет профессионально, видишь, у тебя в этом сомнений нет. А вот рыбка покрупнее появится чуть позже. Не исключено, что они заинтересуются твоим научным руководителем. Ну а сейчас очень важно подготовиться психологически к следующим встречам. Через полтора месяца у вас рабочее заседание в Москве, правильно? Скорее всего, там и начнется настоящая игра. С нервами у тебя все в порядке, я знаю. Но проверка будет нешуточная. И ты не должен ошибиться ни разу. Понимаешь, ни разу! — Верещагин глянул внимательно на Яркова. — Мне кажется, ты справишься.

—   Мне тоже, — улыбнулся Ярков.

  ПОСОЛЬСТВО США

В кабинете первого секретаря американского посольства в СССР Стива Файера, являвшегося одновременно резидентом ЦРУ, сидел его подчиненный Тед Брайтон. Брайтон руководил аналитической службой в посольстве и ежедневно представлял шефу информацию, которая поступала к нему по различным каналам разветвленной разведывательной сети американцев в Советском Союзе. Сейчас на столе перед Файером лежало несколько листов документа, который он внимательно читал. Закончив, Файер поднял голову и нахмурился. Содержание документа лишь подтверждало его опасения. Дело в том, что недавно от двух совершенно не связанных между собой агентов из числа советских граждан пришли сообщения о том, что в СССР полным ходом идет работа над созданием новой ракеты, которая по всем параметрам намного обгонит мировые аналоги. Но даже если предположить, что агенты ошибаются или перевербованы КГБ, все равно есть несколько косвенных признаков, указывающих на то, что русские что-то готовят. И именно это подтверждение двадцать минут назад положил ему на стол Брайтон. Файер еще раз внимательно прочитал в документе абзац, где речь шла о том, что в СССР из розничной продажи исчезли обычные электрические лампочки и изделия из хлопка. Для непосвященного это ни о чем не говорило. Однако специалист знал, что и вольфрам, и хлопок используются в изготовлении двигателя и твердого ракетного топлива, и образовавшийся в магазинах дефицит этой продукции означал лишь одно — она вся ушла на "оборонку".

—   Представляете, Тед, эти объемы? — задумчиво произнес резидент. Главный аналитик пожал плечами.

—   Они делают какого-то монстра.

—   Но какого? Ведь пока мы не имеем никакой точной информации. Мы даже не знаем, на какой стадии их работа. А если на завершающей? Что тогда Лэнгли доложит президенту? Что резидентура ЦРУ в СССР отдыхает? — Файер раздраженно умолк. — Извините, Тед, за резкость. Это упрек больше самому себе. Попрошу вас, дайте мне завтра данные по объемам закупок Советским Союзом хлопка и вольфрама за границей за последний год и по договорам на следующий.

Когда Брайтон вышел, резидент нажал кнопку на телефонном пульте.

—   Роберт, зайдите ко мне.

Через несколько минут в кабинет резидента зашел Роберт Биггс, опытный разведчик, который работал в американском посольстве под прикрытием. Они с Файером давно знали друг друга, еще когда занимались правительственными переворотами в Африке. Биггс догадывался, о чем пойдет разговор. Несколько дней назад его агент сообщил серьезную информацию, которая касалась новых разработок русских в области ракетостроения. Получив эти сведения, Биггс сразу же понял, насколько они интересны для США, и подумал, что не зря он столько времени занимался этим агентом. Работа с ним имела уже почти десятилетнюю историю.

Еще задолго до перевода в СССР Биггс находился несколько лет в Конго. О тех временах было что вспомнить. Белые уходили из Африки, а черные, оставшись наедине со страной, часто не знали, что делать. В той кутерьме удалось многое. Именно там он вышел на русского летчика-бортинженера, который доставлял в страну продовольственные грузы. Тот парень увлекся женой одного французского бизнесмена, и Биггс смог сфотографировать их, когда они занимались любовью в местном отеле. Фотографии и сыграли решающую роль в вербовке. Увидев их, летчик сразу "поплыл". Он хорошо знал, что за это ему "светит" на родине, поэтому и согласился работать на американцев. В ЦРУ он проходил под кличкой "Гоби". Вскоре после Конго "Гоби" возвратился в родной город, где по совету американцев и при содействии старых друзей устроился членом летного экипажа крупного ракетного института "Топаз", который имел на балансе два пассажирских самолета. Почти в то же самое время в СССР был направлен на работу и Биггс. Их первая встреча в Советском Союзе прошла в Москве, куда "Гоби" регулярно летал. Полгода тому назад летчик был переведен в экипаж, который обслуживал самолет Генерального директора "Топаза". Для американцев это стало большой удачей. Теперь "Гоби", имеющий возможность во время полетов заходить в салон, а значит, и слышать ведущиеся там разговоры, мог получать очень ценную информацию. Биггс изменил способы связи с "Гоби" с тем, чтобы еще больше законспирировать их.

Сидя напротив резидента, Биггс знал, что речь пойдет именно о "Гоби" и готовился внимательно слушать.

—   Вы знаете, Роберт, — начал Файер, — у меня такое чувство, что мы можем оказаться в дерьме. Со всех сторон сыплется информация, что у русских что-то происходит, а что именно, мы не можем узнать. Возможно, нас пытаются дезинформировать, а мы не там ищем? Вы уверены в "Гоби"?

—   Не думаю, что это провокация, — осторожно начал Биггс, — "Гоби" пока негде было проколоться. Сомневаюсь также, чтобы он пришел в КГБ — слишком любит деньги. А если так, то значит, его данные верны, и нам все-таки нужно сосредоточиться на "Топазе". Тем более, там есть несколько зацепок, особенно последняя. Я имею в виду того специалиста, с которым удалось сконтактировать в Стокгольме. Мы назвали его "Холлом".

—     Да, это интересный контакт, — согласился резидент, — я проинформировал о нем Центральный офис. Ответ должен прийти в ближайшие дни. Если все нормально и его не обнаружат в базе данных, будем готовить его вербовку. А пока нужно будет узнать все, что можно. Особенно по периоду после вуза. КГБ всех, кто выезжает за рубеж, просеивает через сито. Не думаю, что он не имел встреч с их людьми. Но для нас главное — знать те его слабости, на которых можно сыграть.

—     О'кей, я сосредоточусь на этом парне. — Биггс улыбнулся, и Файер понял, что "Холлу" деваться будет некуда — слишком хорошо резидент знал цепкую хватку Роберта, его умение найти брешь даже в самом стойком человеке.

Через несколько дней из Вашингтона пришел ответ по запросу Файера. В базе данных не имелось сведений по "Холлу", значит, он чист. Теперь американская резидентура приступала к мероприятиям по подготовке вербовки специалиста секретного ракетного производства "Топаз" по фамилии Ярков, которому ЦРУ присвоило условное имя "Холл".

Сразу же после этого в Москве солнечным утром выходного дня в Измайловском парке появился невысокий, просто одетый мужчина средних лет. Неторопливо шагая по узкой тропинке, он ничем не выделялся среди десятков таких же любителей утренней прогулки, которые двигались среди зелени в разных направлениях. Пройдя метров двести вглубь и оказавшись на небольшой полянке, мужчина, глянув на ручные часы, вытащил пачку сигарет, однако, обнаружив, что она пустая, оглянулся в поисках урны. Не увидев вблизи ни одной, он пожал плечами и двинулся к раскидистому дереву с небольшим дуплом, видимо, намереваясь бросить ненужную пачку именно туда. И в этом не было ничего удивительного, ведь из-за недостатка в парке урн так делали многие. Избавившись от ненужного мусора, мужчина тем же неспешным шагом двинулся дальше, так и не закурив. Было ровно 9 часов утра. А уже спустя пятнадцать минут он подходил к станции метро, затерявшись среди вечно спешащих москвичей, и ничего в том месте, где он выбросил сигаретную пачку, не напоминало о его пребывании. Но почти в это же время с противоположной стороны парка начал свою обычную утреннюю пробежку сотрудник американского посольства Роберт Биггс. В будние дни он чаще бегал один, однако в выходные его нередко сопровождали двое-трое коллег. Сегодня было именно так. Растянувшись цепочкой, они все больше углублялись в парк и вскоре оказались на той полянке, где недавно побывал ничем не приметный мужчина, выбросивший пачку из-под сигарет. Биггс, бежавший впереди, внезапно остановился у большого дерева с дуплом и наклонился, поправив развязавшийся шнурок на кроссовках. Уже через несколько секунд он двинулся дальше. Его товарищи продолжали бежать чуть сзади.

Когда пробежка закончилась, американцы сели в автомобиль, стоявший неподалеку, и возвратились в посольство. Там Биггс, не переодеваясь, зашел в кабинет и вытащил из кармана спортивных брюк выброшенную мужчиной сигаретную пачку. Достав из-под прокладки маленькую бумажную трубочку, он, осторожно держа ее в руке, вызвал шифровальщика.

—   Расшифруйте немедленно, я подожду.

Через полтора часа на столе у Биггса лежал лист бумаги с текстом. Это было сообщение агента "Гоби", в котором тот уведомлял, что по указанию руководства СССР на "Топазе" сокращаются сроки изготовления новой ракеты. Однако подробностей агент не знал. Прочитав, Биггс поднял трубку.

—   Сэр, я готов доложить.

Резидент сидел на своем обычном месте, и по его немного напряженному лицу Биггс понял, что тот его очень ждал. Несмотря на то, что сегодня проходила рядовая, на первый взгляд, тайниковая операция по связи с агентом, полученная от него информация была очень важна для американцев. Ознакомившись с текстом, он вопросительно глянул на своего коллегу.

—   Стив, — начал Биггс, — если то, что говорит "Гоби", соответствует действительности, без агента на "Топазе" нам будет сложно узнать сроки и тактико-технические характеристики ракеты.

—   17 июня в Москве состоится конференция по "Общему старту". Туда выедет Роберт Смарт. Он и возьмется за "Холла".

  В КАБИНЕТЕ ШАРУБЫ

—     После обеда будут здесь, — сказал руководитель областного Управления КГБ генерал Шаруба, обращаясь к своему заместителю Кривозубу, начальнику отдела контрразведки Солченко и Верещагину, сидевшим напротив. Ожидали группу контрразведчиков из Москвы, выделенную для оказания помощи по выявлению утечки информации. Их самолет вылетал через пару часов. С утра Солченко доложил Шарубе предложения, и сейчас они в очередной раз просматривали план мероприятий, который был разработан в Управлении. Солченко вслух комментировал некоторые его положения.

В этот момент из приемной раздался звонок: там находился шифровальщик со срочной телеграммой.

—   Пусть зайдет, — и только генерал повесил трубку, в кабинет неслышно зашел шифровальщик с пакетом.

—     Совершенно секретно и срочно, — произнес он, протягивая пакет Шарубе. Тот кивнул шифровальщику, разрешая выйти, сразу же вскрыл конверт, вынул телеграмму с небольшим текстом и с минуту внимательно вчитывался. Затем поднял глаза и сказал с досадой:

—   Ну все, дождались! Американцы спутник повесили! Сидевшим напротив стало все ясно. В городе Гусарске над полигоном для испытаний новой ракеты теперь круглые сутки будет висеть американский спутник, который сможет зафиксировать все, что происходит внизу. Теперь новая головная боль — нужно будет искать спо-

соб, чтобы не дать спутнику увидеть испытания.

—   Какие предложения? — Шаруба нервно стучал ручкой по столу.

—   Предложение одно, Павел Степанович, — задумчиво ответил Кривозуб, — срочно проверить установки по закрытию двигателя при испытании. С точки зрения физики это возможно, и опытный образец подтвердим, тем более, возможность скрытия проверяли аэрофотосъемкой.

—    Наверно, другого пути нет. Так и будем говорить москвичам. — Генерал глянул на часы. — Они уже в воздухе.

Спустя два часа из аэропорта по направлению к зданию областного Управления КГБ выехала "Волга". В ней находились прилетевшие из Москвы опытные контрразведчики, которым предстояло за короткий срок выяснить, откуда американцам стало известно о разработке советскими специалистами новой ракеты, и взять ситуацию под контроль.

  ЯРКОВ

У шефа привычка говорить загадками, делая при этом многозначительное лицо. Новички нервничают, а я уже привык. Вот и сейчас он, не поднимая головы от чертежа, негромко произнес:

—    Через неделю, Ярков, придется тебе пахать в две смены.

Коллеги в кабинете с любопытством покосились в мою сторону, но я промолчал. Отсутствие реакции на шефа подействовало, он заерзал и через минуту повторил фразу.

—   Судьба, — ответил я философски.

—   Нет, вы посмотрите, его не интересует, почему ему придется пахать? Ну и нервы у тебя! — уже возмущенным голосом проговорил шеф.

—    Интересует, но вы, Константин Федорович, через пару минут сами все скажете.

—    В понедельник на международную конференцию по своей теме в Москву едешь, — торжественно объявил шеф, глядя на меня в ожидании радостной реакции, — поэтому работа твоя будет стоять, и после возвращения будешь догонять.

—   Ладно, если нужно, — развел я руками, — тогда отправляйте.

—   Тебе еще доклад готовить, — совсем упавшим голосом проговорил шеф, так и не увидев восторга с моей стороны, — так что не расслабляйся.

Я и не расслабляюсь. А доклад? Так он у меня уже готов. Ведь о предстоящей поездке в Москву я знал еще раньше шефа. Но окончательно расстраивать его не стал

—    пусть пребывает в уверенности руководителя, все узнающего первым. Да и в принципе мужик он неплохой, а специалист вообще классный, так что, считай, мне с начальником в ведомстве прикрытия повезло. И чтобы подбодрить шефа, говорю:

—    Константин Федорович, даю слово — набор чертежных карандашей привезу. Подарок от меня.

Шеф молча краснеет от удовольствия и на тему командировки в этот день больше не говорит.

В понедельник с утра я уже был в аэропорту, откуда вылетал ведомственный самолет "Топаза". Со мной в столицу направляются по разным вопросам десятка два "топазовских" специалистов. Рейсы этого самолета проходят три раза в неделю, и всегда все места заняты. На конференцию, кроме меня, летят двое конструкторов — толковые ребята, это я почувствовал сразу. Всю дорогу они вели негромкий разговор, состоявший в основном из технических терминов. Даю голову на отсечение — кроме работы их в жизни мало что интересует.

В гостинице мы селимся на одном этаже, правда, у меня хоть и маленький, но все же одноместный номер. Главное его преимущество в том, что он расположен у запасного лестничного выхода. А это значит, что я могу в любое время уйти незамеченным. Так что спасибо коллегам из Москвы — позаботились. Для проверки спускаюсь вниз через этот выход — все нормально. До метро совсем недалеко, пару минут. Место тут бойкое — магазины, кинотеатр, остановки транспорта. Подхожу к метро, осматриваюсь и еще раз убеждаюсь, что район действительно удачный. Что ж, а теперь выполню обещание, данное шефу, — куплю набор карандашей. В отделе канцтоваров универмага, расположенного поблизости, небольшая очередь. Протискиваюсь к прилавку и вижу, что мне повезло — немецкий набор из 12 карандашей разной мягкости. То, что надо! Через пятнадцать минут уже отхожу от прилавка с чувством выполненного долга. Да, вот если бы так быстро и другие вопросы решались. Хотя легкая победа меньше ценится и не имеет столь сладкого вкуса.

На следующий день мы уже на конференции в одном из залов заседаний Академии наук. Сюда на обсуждение совместного космического проекта прибыло немало специалистов из разных стран. Состав довольно пестрый и представительный, слышна английская, французская речь. Мы, специалисты закрытого предприятия, как секретоносители ограничены в контактах с иностранцами. Но на подобных международных форумах, где условия для таких контактов идеальны, всегда присутствуют сотрудники зарубежных разведок. Для них это удачный момент, чтобы поймать в свои сети расслабившегося секретоносителя. Особенно в перерывах между докладами, на фуршетах, они, одетые в безукоризненные костюмы, ловко двигаясь между участниками конференции, улыбаясь одновременно всем и никому, сразу замечают тех, кто готов клюнуть на удачно поставленную наживку. Хорошее время, плодотворное. Ловись, рыбка, большая и маленькая!

Мы работаем почти весь день. Только что я закончил свой небольшой доклад, и сразу после этого объявлен перерыв до завтра. Признаться, очень кстати, я с удовольствием сейчас в холле, где расставлены столы с бутербродами и напитками для участников конференции, выпью апельсинового сока. Обычно ожидание выступления на подобных мероприятиях, где присутствует достаточно солидная публика, не дает возможности расслабиться. Приходится быть сосредоточенным до тех пор, пока не закончишь свою речь и не ответишь на вопросы. После этого — все, расслабуха! Можно внимательно оглядеть каждого, кто тебя заинтересовал в течение дня. Вот, кстати, высокий, худощавый мужчина лет 35 с умным внимательным лицом, сидевший в составе американской делегации. Хотя бы по тому, как он, выходя на перерыв со всеми из зала, оглядывает окружающих, можно предположить, что наука — не основная его профессия. Что ж, проверим. Я на секунду задерживаю взгляд на нем, и он, улыбнувшись, направляется мне навстречу.

—   Поздравляю, — на ломаном русском языке говорит он, — у вас отличное выступление. Меня звать Майкл Форгстон. Я из Бостонской Академии, — и он протягивает мне руку. Я смущенно улыбаюсь в ответ и делаю вид, что ужасно польщен. Мы с ним знакомимся и начинаем обычную, принятую на подобных мероприятиях светскую беседу двух людей, занятых общими интересами.

—   Мне приходится заниматься проблемой прочности летательных аппаратов, — говорю с открытой улыбкой, всем своим видом показывая, что доволен похвалой нового знакомого. И тут же добавляю тоном человека, который не всегда задумывается о последствиях своих слов,

—    у нас сейчас интересные разработки, очень перспективные.

Я сразу заметил, как после этой фразы на секунду чуть напряглись глаза собеседника. Всего только на одну секунду. И расслабились. Уверен, даже если кто-то и смотрел на нас в этот момент, то вряд ли мог заметить это. Но мне той секунды хватило.

—   Кстати, — в свою очередь оживился американец, — я коллега Фила Глена, с которым вы познакомились в Швеции. Более того, у нас приятельские отношения, — Форгстон сделал многозначительную паузу, изучая мою реакцию. Я же стоял, продолжая улыбаться как человек, которому в жизни скрывать абсолютно нечего.

—   Вы неплохо говорите по-русски, — удивляюсь я.

—    Спасибо моей тете. Она вышла замуж за одного русского помещика как раз перед вашей революцией. Но потом ей пришлось эмигрировать. У тети было много русских книг, и я еще мальчиком стал их читать. Тетя уже старая, болеет. Но это такое… Я думаю, сегодня вечером вы не откажетесь выпить со мной по чашечке кофе, а может, и чего-нибудь покрепче, как говорят у вас? — и он рассмеялся своей шутке.

Все, мелькнуло у меня в голове, начинается главное, ради чего мы оба приехали сюда.

Вечером я в отеле "Интурист". Удивительные эти заведения — "Интурист". Стоит в центре Москвы обычная, казалось бы, гостиница, а возле нее ни унылых приезжих с чемоданами, прибывших посмотреть на красоты столицы, ни суетящихся командированных с обалделыми лицами и папками в руках, ни толстых теток с баулами, куда они скупили, наверно, все московские универмаги, словом, уголок иной цивилизации. Но чужая она какаято. Не наша. Хотя ресторан там, по нынешним меркам, совсем неплохой.

Аромат настоящего натурального кофе наполняет не только холл, но и, кажется, все здание. Мы сидим с Форгстоном за уютным столиком в углу. Напротив две красотки с сигаретами в длинных пальцах постоянно стреляют глазами в наш угол. Мы с Форгстоном не реагируем. Уверен, он, как и я, знает, что среди здешних валютных проституток немало агентуры КГБ и милиции. Но я также уверен, что нас сейчас фотографируют — как комитетовская "наружка", которой я, правда, не вижу, так и сидящие недалеко у выхода из зала ухоженного вида мужчина и женщина, явно цэрэушники из посольства, ведущие неторопливую беседу за бокалом белого вина. А вот столик, думаю, прослушивается только "своими". Итак, преимущество пока на нашей стороне. И все же, надо признать, у американца умное, приятное лицо. Наверняка он неплохой парень, и я с удовольствием сыграл бы с ним партию на бильярде или в теннис, выпил пива, не думая ни о чем, если бы не одно "но" — мы с ним в состоянии войны, холодной, но войны. Поэтому я и улыбаюсь ему искренне, открыто и жду, когда он споткнется. Извини, дружище, перемирия никто не объявлял.

—    Ну что, Сергей, за дружбу и взаимопонимание. Я всегда верю во взаимопонимание и здравый смысл, — мой новый приятель поднял рюмку и мы выпили. Я подумал, что без зазрения совести могу сегодня в выпивке себя не ограничивать — разработанные медицинскими специалистами КГБ антиалкогольные таблетки, которые я еще утром предусмотрительно положил к себе в карман, а перед встречей с американцем проглотил, — надежная защита от опьянения. Думаю, у Форгстона в желудке сейчас растворяется подобный препарат. Поэтому пока у меня единственное, но и немалое преимущество — я знаю, а он — нет.

Мы сидим уже почти час. Открыта вторая бутылка водки, мы уже лучшие друзья, которые, разумеется, на "ты", улыбки не сходят с наших лиц, слова пьяно тянутся, и, глядя со стороны, можно подумать, что двум приятелям, уютно расположившимся за ресторанным столиком, лучше всех на свете. Правда, в зале как минимум четыре человека, которые думают иначе.

—   Майкл, — мой язык заплетается, — у меня классный тост. За успех наших секретных разработок! Ты знаешь, какие у нас перспективы? Да мы такое делаем! — И не дождавшись его ответа, я опрокидываю содержимое рюмки в рот. Глаза Форгстона вновь напряглись. Но уже не на секунду. Он явно поверил, что перед ним перебравший инженер закрытого предприятия, которому не терпится похвастаться своими секретами, а потому настал момент, когда из меня можно вытряхивать тайны. И поэтому глаза его, несмотря на располагающую улыбку, остаются внимательными. Он наполняет наши рюмки вновь.

—    Да, ты, Сергей, видимо, перспективный работник, очень грамотный, — поддерживает тему Форгстон, — но мы знаем все ваши разработки, Америка все равно впереди. Разве у вас есть что-то суперновое? Что же?

—   Да у нас такое! — хвастаюсь я и замечаю, что глаза моего приятеля стали еще внимательнее.

—   Что "такое" у вас?

—    Эх! — безнадежно машу я рукой в сторону Форгстона и при этом будто случайно опрокидываю его рюмку ему на костюм. "Извини, коллега, — говорю ему про себя, — будем завершать посиделки, на сегодня тебе хватит работы переваривать". И чтобы совсем завершить начатое, во время попытки приложить к мокрому месту его пиджака салфетку сбрасываю ему на брюки бутерброд, который, как известно, всегда падает маслом вниз. Тут уже Форгстон понял, что пора расставаться. Цэрэушники из посольства и наши ребята из "наружки", которых я все же вычислил, смотрели на нас, приоткрыв рты. Да, давно я так не веселился. Но всему свое время. Мы поднимаемся, старательно пошатываясь.

—   Сергей, тебя проводить? — неуверенно предложил американец.

—   Меня? Да я по ниточке пройду!

И мы двинулись к выходу. Я не оглядывался, но знал, что чуть позже "наружка" незаметно снимет отпечатки пальцев Майкла с посуды, заберет салфетку, которой он пользовался, для того чтобы передать все это в криминалистическую лабораторию КГБ. Там эти отпечатки зафиксируют и идентифицируют запах, оставшийся на салфетке, чтобы сравнить затем его с запахом американского разведчика, который был в Африке.

Домой я уехал на такси, за которым, не отставая, двигался неизвестный автомобиль. Уверен, мои коллеги его отфиксировали. И еще я уверен, что на следующее утро Майкл посетит свое посольство и встретится с резидентом ЦРУ. Уж они эту встречу разберут по косточкам. Но это будет завтра, а сейчас я высплюсь, тем более что почти две бутылки водки на двоих даже для антиалкогольных таблеток многовато.

  СОБКО

—    Ну и руки у тебя, Федор Михайлович, за полчаса помолодел на двадцать лет, — довольно кряхтя, поднялся с кушетки заместитель главного конструктора "Топаза" Сторчак, полный мужчина лет пятидесяти с красной после массажа спиной.

—     Ну, уж вы скажете, Андрей Степанович, просто чувствую я тело, косточки все, мышцы, — смущенно отозвался массажист, подавая Сторчаку полотенце.

—   Нет, скромничаешь, не зря к тебе все наше начальство в очередь становится, — засмеялся тот и двинулся в душ.

Конечно, скромничал Федор Михайлович. Руки у него были действительно талантливые — за 20 — 30 минут измотанного оперативками, производственными нервотрепками преждевременно стареющего руководителя превращал в жизнерадостного молодого человека. Да, дал Бог талант человеку. И сам Федор Михайлович, несмотря на сорокалетний возраст, выглядел значительно моложе, заметно бодрее своих сверстников.

Уже не первый год вел он группы здоровья в спорткомплексе "Топаза" в скромной должности старшего тренера. Работа спокойная, непыльная, зарплата нормальная, приятелей много, "топазовское" начальство часто звонит с просьбами сделать массаж кому-то из родственников, а он никогда не отказывает, потому как характер у него отзывчивый, добрый. И любят Федора Михайловича за это в коллективе, уважают. А сам он ведет жизнь трезвую, спокойную. Занимается спортом, бегает по утрам, с соседями вежливо здоровается, ни с кем не ссорится, конфликты, если вдруг возникают, улаживает мирно, по-хорошему. А когда выпадают ему выходные, старается на своих стареньких "Жигулях" махнуть за город в лес — то рыбку половить, то искупаться в тихой речной заводи. Едет чаще всего один — не любит Федор Михайлович шумных компаний, предпочитает тишину, спокойствие.

Вот и в этот день вышел он пораньше из дому, захватив с собой небольшую сумку, удочки, сложил все аккуратно в машине, да и поехал. Соседи, кто видел, знают — возвратится поздним вечером. Водитель Федор Михайлович неплохой — машиной управляет спокойно, уверенно, лихачить не любит.

Но в этот раз проехал он и лесной массив, где на озере место у него прикормленное, и речной заливчик, где щук таскал не раз, и дальнюю косу далеко за городом, а все не останавливал своего "жигуленка", ехал и ехал вперед. Почти через два часа наконец затормозил у большого пруда, выходящего одним берегом к густому лесу, а другим — к поляне, поросшей густой травой. Место тихое, безлюдное, а вода такая чистая, что даже не верится. Долго ходил вдоль берега Федор Михайлович, наконец выбрал место, размотал удочки. Одну закинул, поплевав для верности на наживку, другую рядом уложил, а затем взял спиннинг и, резко махнув им, забросил далеко блесну. Вскоре уже пару карасей плавало в небольшом ведерке, а вот ни щука, ни судак, ни окунь, столь желанные рыбацкому сердцу, не шли. Пришлось поменять место, отойти метров на двадцать в сторону. Вновь полетела блесна, да неудачно, зацепилась, видно, за корягу. Жаль было хорошую блесну терять, пришлось лезть в воду. Несколько раз нырнул Федор Михайлович и, наконец, вытащил блесну. Правда, пришлось леску оборвать. После этого уже прошел рыбацкий подъем, стал он собираться. Домой доехал без приключений. Машину в гараж поставил, поклажу небольшую с удочками с собой взял и поднялся к себе на верхний пятый этаж. Пока ключ доставал, глянул вверх на люк чердачный. Все цело, нормально. Замок на этом люке, купленный и поставленный лично Федором Михайловичем на всякий случай от разных непрошенных гостей и глупых мальчишек, лазающих куда не нужно, на месте. Незаметная капроновая ниточка на квартирных дверях, при каждом уходе прикрепляемая хозяином с той же целью, висит неповрежденная. И в квартире без изменений. Конечно, был Федор Михайлович человеком не робкого десятка, за себя постоять умел, но было у него какое-то обостренное чутье на любую попытку заинтересоваться его личной жизнью. Вот и сейчас внимательно все осмотрел и только потом зашел в дальнюю комнату, включил настольную лампу, вытащил из кармана блесну, спасенную недавно в пруду, да отлепил от нее какой-то пакетик. Вскрыл его, взял лупу и внимательно прочитал колонку цифр на маленьком, тонком листке бумаге. Затем руку протянул, достал из незаметного укрытия под подоконником небольшой блокнотик и, сверяя цифры с записями в нем, что-то ручкой пометил. После этого чиркнул спичкой, сжег бумажку, пепел в унитаз отправил, спустив для верности воду, а блокнотик опять в укрытие спрятал. Проделав все эти непонятные действия, Федор Михайлович зашел на кухню и поставил разогревать чай. Лицо его было серьезным. И никто из людей, окружавших его на работе, в доме, на отдыхе, ни на секунду не мог бы и предположить, что скромный тренер ведомственного спорткомплекса вовсе не тот человек, за которого себя выдает.

Настоящее имя Федора Михайловича Собко было Слизко Степан Панкратьевич. Он являлся офицером Цен- трального разведывательного управления США и вот уже почти десять лет пребывал на территории СССР в каче- стве разведчика-нелегала, выполняя задание по внедрению в окружение суперсекретного ракетного объединения "То- паз".

Сын выходцев из Украины, эмигрировавших в Соеди- ненные Штаты из американской оккупационной зоны по- сле Второй мировой войны.

Отец Степана Панкратьевича — Слизко Панкратий Кузьмич, проживая в с. Новоукраинка Полтавской облас- ти, в 1934 году был репрессирован в правах на 6 лет как кулак, и вместе с семьей сослан на тяжелые работы в Си- бирь для перевоспитания. Там у него родились трое детей, в том числе сын Степан. Перед войной Панкратий Кузьмич получил разрешение возвратиться в родную область. В 1941 году был мобилизован на фронт. В боях под Харьковом попал в окружение, был ранен и взят в плен. По дороге вместе с группой красноармейцев ему удалось бежать и тайно возвратиться к семье в Новоукраинку. Там работал помощником старосты. Когда советские войска освобождали Украину, бежал вместе с семьей на Запад, опасаясь ареста. Окончание войны встретил в американской оккупационной зоне, где после фильтрации выразил желание вместе с семьей выехать в США. В Америке работал на предприятии по изготовлению автомобилей. Дети учились. Один из них, сын Степан, хорошо закончил колледж, поступил в университет, где попал в поле зрения ЦРУ. После длительного изучения был взят туда на рабо- ту и прошел специальную подготовку в качестве развед- чика для работы в СССР. В 1969 году нелегально перебро- шен на территорию Советского Союза через границу. Пробрался в Сибирь, где осел в небольшом городке Славго- роде. Два года легализовывался, работая в местном авто- хозяйстве, и, наконец, получил все необходимые докумен- ты. После этого устроился инструктором по спорту на небольшом режимном предприятии. Затем через личные связи, которые ему удалось установить в руководстве Всесоюзного общества "Зенит", переехал в Предпорожье, где был принят на должность тренера спорткомплекса секретного объединения "Топаз". Именно здесь, установив обширный круг знакомств из числа работающих на "Топа- зе", ему удавалось добывать важные для национальной бе- зопасности США сведения.

И сегодня, выехав на тайниковую операцию под видом рыбной ловли, он получил указание от своего руководства в пятницу прибыть в Москву на личную встречу с пред- ставителем Центрального разведывательного управле- ния.

  ВЕРЕЩАГИН

Верещагин сидел в одной из комнат конспиративной квартиры, ожидая Яркова. Тот должен был прибыть с минуты на минуту. Два дня назад он возвратился из Москвы, где вышел на контакт с настоящим профессионалом, кадровым американским разведчиком, и, кажется, все прошло удачно. Подполковник глянул на часы. Секундная стрелка на циферблате приблизилась к цифре "12", и в этот момент раздался условный звонок в дверь. "По Яркову всегда часы можно сверять", — усмехнулся про себя Верещагин и двинулся в коридор. Улыбающийся Ярков, поздоровавшись, с порога увлеченно стал рассказывать о каких-то необычных полосатых барбусах, которых ему удалось купить на птичьем рынке. Верещагин слушал, кивал и чувствовал, что невольно расслабляется. Ярков обладал удивительной энергетикой, всегда спокойный, доброжелательный, он буквально заряжал окружающих хорошим настроением. Вывести его из равновесия было невозможно.

Они по традиции сели у журнального столика в кресла, и Верещагин разлил по чашкам чай. Закончив чаепитие, на минуту замолчали, и Ярков, подвинувшись в кресле чуть вперед, спросил серьезно:

—   Василий Петрович, ну, кто он?

—    Роберт Смарт. Центральное разведывательное управление. Семь лет назад он под фамилией Дэвида Трампа, активиста "Корпуса мира", находился в Африке. Там его наши и зафиксировали. Еще тогда он попал на крючок.

Ярков откинулся в кресле. Он знал, что у всех иностранцев, которые представляют интерес для КГБ, советские разведчики всегда стараются снять отпечатки пальцев. Затем отпечатки через посольские резидентуры отправлялись в Москву, где ложились в банк данных отдела "Е" ПГУ КГБ СССР. При необходимости там могли быстро идентифицировать нужные "пальчики".

—   Так что, Сережа, мы на верном пути. В самое ближайшее время из Москвы придут новые инструкции.

Они еще почти час сидели, обсуждая разные варианты развития событий. А когда Ярков ушел, Верещагин еще несколько минут стоял в гостиной, докуривая сигарету. "Да, в ближайшее время будет жарко, но этот парень еще даст им прикурить", — негромко сказал сам себе Верещагин и, представив жизнерадостное лицо своего младшего товарища, улыбнулся. В способностях Яркова он не сомневался ни на секунду.

А в это время во Втором Главном Управлении КГБ СССР, или как его именовали сокращенно — ВГУ, уже было готово дело оперативной разработки на Смарта. Начальник Главка генерал Григорьев, не торопясь, перелистывал страницы дела, внимательно вчитываясь в материалы. Здесь было все, на что способна контрразведка, негласное наблюдение и подслушивание, вербовка нужных людей и ввод в разработку опытных агентов, "подставы" и оперативный эксперимент и многое другое. Путем изощренных комбинаций и неожиданных ходов американского разведчика должны загнать в угол, но ни на секунду он не должен об этом догадываться. Наоборот, чем глубже увязал бы он в хитро сплетенной паутине, ловко расставленной ему первым (т. н. "американским"отделом ВГУ, тем сильнее верил бы в то, что приближается к окончательному успеху. И последний удар должен стать для него шоком, громом среди ясного неба. Несмотря на то, что в подобном противостоянии в средствах не стеснялась ни та, ни другая сторона, именно чистая победа всегда ценилась профессионалами. Да, чистая победа одной стороны, как правило, сопровождалась громким провалом другой, но когда первые прикручивали к мундиру ордена, вторые, проклиная все на свете, тем не менее, в знак признательности "снимали шляпу" перед соперником. Находясь по разные стороны океана, они никогда не могли бы встретиться, но удары наносили друг другу весьма болезненные.

Впрочем, правила ведения спецслужбами войны друг с другом обычному человеку не всегда понятны. Тем не менее, советская контрразведка считалась одной из самых успешных в мире. Конечно, этому помогала и вся государственная машина СССР, накрывшая как колпаком 1/6 часть земной суши. Противостоять этой мощи могла только подобная же сила. И она концентрировалась за многие тысячи километров, в Лэнгли, где готовили свой удар. Одним из объектов его являлся Ярков. Именно на него были направлены сейчас усилия сектора "С" ЦРУ, который работал по территории Советского Союза. Важнейшая задача, которая ставилась, — успешная вербовка молодого ученого, который так близко стоял у главных секретов советской обороны. Первые контакты с ним казались успешными, но, как воздух, требовалась более подробная информация о нем. Слишком многое ставилось на карту.

  МОСКВА

Мягко коснувшись посадочной бетонной полосы, серебристый пассажирский лайнер стал быстро гасить скорость и уже через несколько минут остановился недалеко от здания международного аэропорта "Шереметьево". К самолету тут же заспешили два больших автобуса. Вскоре дверь самолета открылась и по трапу, держа в руках небольшие сумки и чемоданы, стали спускаться улыбающиеся мужчины и женщины. Это были американцы. Они прибыли в Москву на три дня по приглашению своего посольства как туристы, но без виз. Такое нетипичное прибытие гостей с Запада объяснялось просто — СССР и США подписали временное Соглашение об упрощенном пересечении границы еженедельно чартерными рейсами небольшими туристическими группами, как дань эпохе потепления международных отношений.

Но мало кто знал, что инициатором такого договора был КГБ, который таким образом добивался двух целей

—   создавал выгодный политический имидж своей стране и вытягивал американскую разведку на личные контакты со своими агентами в СССР, которые ему удавалось фиксировать у себя дома намного эффективнее. Более того, именно под чартерные полеты Андропову при поддержке Устинова удалось пробить очень нужное ему решение Политбюро и увеличить финансирование его организации. За счет этих денег почти на четверть были расширены подразделения наружного наблюдения и "прослушки", для которых закупили самое современное оборудование, и теперь их возможности неизмеримо возросли. ЦРУ знало о такой опасности, но не воспользоваться шансом лично увидеться со своими агентами не могло — слишком важны были такие встречи. На это и рассчитывал КГБ, поэтому к каждому чартеру советская контрразведка готовилась очень тщательно.

…В этот раз, как и обычно, группу автобусами повезли в гостиницу "Россия". "Наружка" на нескольких машинах, маневрируя, двигалась следом. Когда гости, побывав в своем посольстве, стали небольшими группами разъезжаться и расходиться в разные стороны, за некоторыми из них пешком и на автомобилях незаметно последовали сотрудники КГБ.

Одна из американских машин, Форд с дипномерами посольства США, в которой, кроме американского дипломата за рулем, сидели еще четверо туристов, привлекла их особое внимание. Ее сопровождало несколько бригад наружного наблюдения, которые рассредоточились в неприметных "Жигулях" на большом расстоянии друг от друга. Потерять своих подопечных контрразведчики не боялись — они предусмотрительно обработали выезды из посольства люминесцентным составом и с помощью приборов с инфракрасным излучением могли в любой момент увидеть следы колес нужной машины. Но все же отставать было нельзя — сидевшие в ней люди не должны оставаться бесконтрольными.

Расположившийся рядом с водителем "Жигулей" старший наряда "наружки" немного нервничал. Американская машина двигалась с нарушениями, только что проскочила на едва загоревшийся на светофоре красный свет, и только с большими усилиями удавалось не упускать ее из виду. Старший, опасаясь, что повиснув у американцев на хвосте, они могут раскрыть свое присутствие, поднес небольшое переговорное устройство, которое держал все это время в руке, к губам:

—   Второй, закрой центральную, я чуть отстану.

—    Плюс, — раздался в устройстве голос, но в эту же секунду ехавший впереди Форд неожиданно, сразу за светофором, остановился. "Жигули" резко затормозили, и старший, из-за этого дернувшись вперед, чуть не выронил из рук рацию. Он тихо выругался, но ни на мгновение не отрывал взгляда от Форда, откуда уже выходил один из пассажиров.

—   У меня пятерочка на выход, закрывайте, — негромко произнес он в микрофон устройства, зная наверняка, что за покинувшим автомобиль иностранцем уже идут его люди. Они будут вести его до конца, по ходу фотографируя, проверяя тех, с кем он будет общаться по дороге, и не упустят его из-под контроля ни на секунду. Не исключал это и тот, за которым сейчас шли. И хотя он не видел своих преследователей, на всякий случай останавливался у каждого магазина, перекрестка, заговаривая со случайными людьми, справедливо полагая, что если за ним следят, то ни одного контакта не должны оставить без внимания, а раз так, то его противник будет постепенно слабеть, и на главное у него не останется сил. Правда, в США, в разведцентре, где его готовили к таким операциям, не посвящали, в чем будет заключаться это главное, он выполнял лишь свою небольшую задачу.

А Форд, выехав на Садовое кольцо, вскоре снова остановился. Теперь вышли двое, которые быстро зашагали вдоль улицы. Старший опять скомандовал, и очередная группа "наружки" отправилась вслед за этой парой.

—     Увидите, главное они напоследок приберегли, — усмехаясь, пообещал старший сидящим на заднем сиденье коллегам. Он был опытным работником, находил за годы службы много километров и уже нюхом профессионала чувствовал, что кульминация всего действа начнется именно сейчас. И не ошибся. Когда Форд поравнялся с Киевским вокзалом и перестроился в правый ряд, постепенно замедляя ход, номера на его бампере вдруг перевернулись, и вместо дипломатических появились обычные московские.

—   Барабан сработал, — мгновенно отреагировал старший. Лицо его стало напряженным и злым. Он весь сжался, чувствуя, что напал на важный след, и тут же нажал кнопку на рации:

—   Второй и четвертый, сделайте двоечку, у нас музыка сыграла. Только быстро.

—   Плюс. Гость что-то высматривает на вокзале, — сообщили в устройстве. Старший не ответил. Он не любил, когда при переговорах сотрудники "наружки" изъясняются слишком открыто. Даже теперь, после того как они получили новую аппаратуру, работающую без помех и защищенную от любого прослушивания, он не упускал случая напомнить молодым коллегам о конспирации.

"Жигули" стали притормаживать, а старший снова говорил в микрофон:

—   База, база, передайте заказчику, у нас музыка сыграла.

Сомнения почти исчезли — гость искал метку, которая говорила бы, что его агент готов выйти на связь.

Старший подумал, что через несколько минут в этом районе будет уже несколько машин "наружки", и тогда капкан вокруг американцев захлопнется намертво. Но Форд внезапно ускорил движение и успел проскочить на желтый свет светофора. На пешеходный перекресток тут же хлынул поток людей, идущих с вокзала, с мешками, чемоданами, сумками. "Жигули" застыли в ожидании. "Ладно, — подумал старший, — ребята его ведут, никуда не денется".

Последнего выходящего пассажира старший все же успел увидеть, когда тот, покинув машину, отошел от нее уже метра на три.

…Он не спеша шагал вдоль улицы, с любопытством оглядывая дома. Ему не хотелось суеты. Через полтора часа у него встреча с коллегой, который уже много лет нелегально живет в этой стране. Подобные встречи — большая редкость в мире разведки. Нелегалов берегут, как зеницу ока, с ними связываются лишь самым конспиративным путем, избегая подвергать его малейшей опасности. В истории разведки немало примеров, когда некоторые нелегалы могли вообще выполнить свою миссию, так ни разу и не встретившись с кем-то из своих коллег и общаясь со своим Центром только бесконтактным способом.

Сегодня был как раз тот уникальный случай, когда личная встреча нужна была как воздух. К ней готовились очень тщательно. Почти каждым чартерным рейсом приезжали американские разведчики, чтобы создать какуюто видимость активности во время нахождения в Москве и тем самым постепенно погасить подозрения КГБ, заставить их привыкнуть к такому поведению иностранных гостей. И вот в Центре решили, что час настал, а его, Дэниса Джойса, который отвечал в разведшколе за подготовку тайниковых операций и был асом в этом деле, отправить на эту решающую встречу. Дэнис немного говорил по-русски и знал Москву. Он бывал здесь дважды как турист, но под разными именами и с измененной внешностью. И этот маршрут, как и несколько запасных, он вместе с резидентурой подготовил еще тогда.

Дэнис был спокоен. Он знал, что вышедшие до него из посольской машины разведчики сделали все, чтобы растащить наблюдение, которое, скорее всего, велось. Но если у КГБ еще остались силы, и за ним идут его люди, то их не хватит, чтобы проконтролировать целый час его прогулки. В себе Дэнис был уверен.

А вот и тот дом, во дворе которого он сейчас, всего за несколько секунд, сменит свою одежду и выйдет через арку совсем другого дома. Для тех, кто за ним может следить, это будет очень неудобное место, ведь там все как на ладони, а выходов оттуда три. "А ну, посмотрим", — улыбнулся про себя Дэнис и резко свернув, зашел в длинный арочный проход, который пересек почти бегом, замедлив движение лишь в конце. Прислушался, но сзади было тихо. Уже спокойней вошел в один из сквозных подъездов, где вдоль стен расположилась разная мебельная рухлядь. Почти не останавливаясь, он выдернул изза одного из стоявших там древних шкафов пакет, который два часа тому назад положили его друзья, вытащил оттуда плащ и шляпу и на ходу все это надел. "Кажется, все чисто", — с облегчением подумал Дэнис.

Но он ошибался.

… Джойс не знал, да и не мог знать, что десять минут тому назад, как только он удалился от машины, старший наряда уже давал распоряжения, распределяя силы таким образом, чтобы до подхода нескольких дополнительных групп "наружки" американец оставался бы под контролем:

—   Давай обгони его, — говорил он водителю, — только не быстро. А твоя задача, — он обернулся к сидящему на заднем сиденье молодому коллеге, — за ним.

"Жигули" не спеша тронулись, и когда поравнялись с американцем, старший, не поворачивая головы, краем глаза успел рассмотреть того. Уверенный мужик, подумал, спокойный, идет легко, пружинисто. А лицо внимательное, взгляд цепкий. Такой "наружку" за версту почует. Надо ребятам сказать, чтоб подальше держались, пусть активнее действуют те, кто работает на опережение.

—   Третий, сделай 12, — проговорил в микрофон, когда "жигуль" проехал чуть вперед.

—   Да тесно очень, 12 не получится — раздалось в ответ. Старший хотел что-то сказать, но в этот момент в зеркало заднего вида заметил, что американец зашел в подъезд.

—    Вот сука, там же три выхода со двора, как я забыл?!! — ударил себя по колену старший. — На Стрелецкую и Каварелийскую бегом, и в оба! — почти прокричал он в рацию. — Все, пора на пенсию, — с досадой сказал водителю, — как я сразу не сообразил, что он туда нырнет? Там же площадка — класс, "семерку" вмиг расшлепает. Я этот дом знаю.

Через минуту, которая старшему показалась вечностью, в рации, наконец, послышался голос:

—   Все нормально, только штукатурка другая.

—   Точно?

—   Плюс.

—   Куда?

—   На шашечках к Курскому.

Старший вздохнул, и "Жигули", быстро набирая скорость, рванули к Курскому вокзалу. Но там американец был недолго. Потолкавшись и проверившись несколько раз, он съездил затем на Ленинградский, а потом побывал и на Казанском вокзале.

Попетляв по городу еще немного, он, наконец, оказался на Арбате, где ходил от художника к художнику, рассматривая картины и интересуясь ценами, пока не направился к небольшому сувенирному ларьку с красочной вывеской, на которой был нарисован яркий петух. Держался американец спокойно, как обычный турист, который ничем не выделялся среди сотен других таких же туристов, гуляющих в это время по Арбату. Казалось, что вот сейчас он купит традиционную матрешку, развернется и уедет в гостиницу. И если бы так произошло, то ничего в этом удивительного не было — может, американцы тренировку устроили или отвлекали силы и внимание КГБ от другого, более важного дела. Так думал про себя старший, угрюмо поглядывая на прохожих. Но какое-то шестое чувство все же подсказывало ему: нет, именно здесь и сейчас состоится то главное, ради чего они сегодня весь день, ругаясь и нервничая, мотались по всей Москве. Именно здесь. Ну хотя бы у того яркого киоска.

—     Внимание, приготовились, — негромко произнес старший в микрофон

И сразу же несколько его товарищей, неприметных и быстрых, появились тут, заняв все удобные для скрытого наблюдения места. Двинулся в эту сторону и старший…

…Да, Дэнис был уверен, что все чисто. Он много раз мысленно отрабатывал этот маршрут, все его слабые места, и сегодня ни разу не заметил ничего серьезного. И вот сейчас наступала кульминация его приезда. До обусловленного места, где он встретится со своим коллегой, оставалось метров пятнадцать. Это — сувенирный киоск. У киоска не было ничего подозрительного — толстая баба в белом переднике, торгующая пирожками, пару длинноволосых молодых людей с гитарой да пьяный мужик с бутылкой пива, который безуспешно пытался от-

крыть ее об угол лавочки.

Дэнис медленно подходил к цели. Там уже стоял ничем на первый взгляд не примечательный человек, рассматривая сувениры. Дэнис узнал его сразу, несмотря на то, что прошло столько лет. Он остановился, еще раз осмотрелся и, в очередной раз убедившись, что ничего подозрительного нет, устало провел рукой по лбу, и сказал, как бы ища понимания у случайного прохожего:

—   Да, Москва — город шумный.

—   А Ташкент — город хлебный, — улыбнулся тот. Они поздоровались.

В этот момент рядом раздался легкий хлопок — это неуклюжему с перепоя мужику удалось, наконец, открыть бутылку, и пробка с легким стуком откатилась к ногам Дэниса. Глянув на мужика, по лицу которого расползлась блаженная улыбка, он невольно рассмеялся.

—    Может, перейдем на английский? — повернулся к своему собеседнику.

—   О'кей, — ответил тот. — А я узнал вас, Дэнис.

—   Я вас тоже.

—   А ведь мы не виделись почти десять лет. С тех пор, как я закончил спецшколу.

—   Да, но чужая страна мало вас изменила. Пойдемте, поговорим.

Они неспешным шагом двинулись прочь. Покачивающийся мужик, отпив очередной глоток,

тихо произнес куда-то в сторону воротника:

—   Двоечка, плюс.

Затем он незаметно подобрал крышку от бутылки, осторожно положив ее в карман, чтоб не поцарапать вмонтированный в нее микрофон, поправил пуговицуобъктив на мятом для такого случая пиджаке, и походкой заправского забулдыги направился в сторону стоявших неподалеку "Жигулей". "Нет, — сказал он сам себе, — на пенсию мне все же рано".

Это был старший наряда "наружки".

  НЕЛЕГАЛ

Собко не любил Москву. Прожив несколько лет хотя и в большом, но все же провинциальном городе, он привык к размеренности и неспешности. Его раздражали столичные водовороты людских потоков, бестолковая уличная беготня, крикливые магазинные очереди и бесконечные вереницы машин. Когда ему приходилось бывать в Москве, он старался там не задерживаться и, решив дела, в тот же день обычно уезжал домой.

Он нередко ловил себя на мысли, что давно утратил то напряжение первых лет жизни в чужой стране и даже свыкся с ней. Свыкся настолько, что забывал порой о своем главном предназначении здесь и потому искренне сердился на продавца, всучившего ему в магазине несвежий товар, "болел" за местную футбольную команду, с удовольствием смотрел все фильмы Гайдая и даже поймал как-то себя на мысли, что пенсия у тренера не такая уж и большая, чтобы считаться обеспеченным человеком в старости. Это был обычный психологический феномен привыкания, и Собко о нем знал. Конечно, этот феномен не был безобидным. Собко слышал о некоторых случаях, когда возвратившись после многих лет жизни в другой стране на родину, разведчики так и не смогли привыкнуть к ней. Но Собко был уверен, что с ним такого не случится. Он был сильным человеком, и, кроме того, всегда помнил, как пострадали его родители здесь. Поэтому он всегда оставался надежным звеном в разведывательной системе ЦРУ.

Связь с Центром осуществлялась в основном в одностороннем порядке. Приходили инструкции, но ему никогда не навязывали стиль поведения. Это были только рекомендации. Конечно, они там беспокоились, чтобы он не выходил за рамки отведенной ему роли, но понимали, что, в конце концов, на месте виднее и последнее слово всегда оставляли за ним. На случай, когда ему нужно было передать в Центр экстренную информацию, он ставил условные метки в определенных местах.

Полученный из Центра несколько дней назад вызов в Москву немного взволновал его. Ведь за столько лет жизни в СССР он ни разу лично не встретился ни с кем из коллег. Конечно, он ждал этого, понимал, что в конце концов ему, сидящему в таком важном месте, нужен будет разговор с представителем Центра, но осознавал, что это будет тогда, когда наступит время важных решений.

И вот этот день настал.

…Он шел по Москве, где через несколько часов должна состояться обусловленная встреча, по дороге незаметно, но внимательно оглядывая двигающихся вокруг людей. Появившееся внезапно на вокзале легкое чувство тревоги почему-то не покидало Собко. Всматриваясь в окружающих, он пытался найти причину своего беспокойства, но ничего подозрительного так и не обнаруживал. И все же, перестраховываясь, в метро он долго пересаживался со станции на станцию, продвигался к месту встречи малолюдными улицами и почти час ходил по ГУМу, стараясь затеряться в толпе, и наконец решил, что страхи его необоснованны.

Незадолго до назначенного времени он приехал на Арбат, где толкаясь между праздными туристами и любопытными приезжими, медленно, но постепенно приближался к месту встречи.

Вот и тот киоск с изображением красного петуха, рядом с которым женщина продает пирожки. Собко подошел к ней и вытащил мелочь. Затем, взяв пирожок, стал есть его, рассматривая сувениры на полке киоска, и в тот же момент увидел, что с противоположной стороны к нему подходит тот, кого он здесь должен встретить. Собко сразу узнал его. Это был Дэнис Джойс. За столько лет почти не изменился, та же легкая, упругая походка, открытое, доброжелательное лицо. Собко почувствовал, что тревога будто бы отошла.

—   Да, Москва — город шумный, — с акцентом произнес подошедший Дэнис, вытирая пот со лба.

Собко ответил на пароль и улыбнулся.

Они взяли первое подвернувшееся такси и, расположившись на заднем сиденье, поехали в сторону улицы Горького.

—    А я, действительно, недолюбливаю Москву, — перешел в машине на русский Собко, — бестолковая она какая-то. Мне по душе тихие, зеленые города.

Дэнис вместо ответа засмеялся. Пока Собко говорил, он незаметно для водителя снял нательный пояс, который на глазах превратился в небольшую сумку, и передвинул его в сторону своего коллеги. Тот, не прекращая говорить, тоже незаметно, вытащил небольшой пакет и передал американцу. После обмена они остановили машину, вышли и продолжили прогулку вдоль улицы.

—    В Центре очень обеспокоены последними шагами русских. Известно, что они создают новую ракету, но у нас слишком мало данных для ее оценки. Очень важно знать о первых летных испытаниях и постановке ракет на боевое дежурство. Мы рассчитывали на спутник, но внизу мешала какая-то пелена. У нас сделали вывод, что это маскировка. Руководство нервничает, а отсюда поступает недостаточно информации. Это не упрек, но время поджимает. — Дэнис замолчал и покосился на собеседника, пытаясь понять его реакцию, но лицо Собко было непроницаемо. Он опять почувствовал непонятную тревогу, будто кто-то внимательно наблюдает за ними. И вместо ответа, которого ждал Дэнис, он неожиданно для себя спросил:

—   Вы хорошо проверялись, идя ко мне?

Тот промолчал, считая, видимо, излишним отвечать. Джойс считался асом, и такой вопрос с профессиональной точки зрения был некорректным. Собко это понимал.

—    Извините, Дэнис, но у меня странное чувство, что мы не одни.

—   Вы немного устали, дружище, вот вам и кажется.

—   Возможно… А что касается новой ракеты, то я уже недалеко от цели.

—   И еще. Вам на связь передается наш агент. Летчик, из салона Генерального конструктора.

—   Насколько я могу доверять ему?

—   Мы неплохо платим ему, а он любит деньги. Теперь деньги ему будете давать вы.

Они с полчаса еще гуляли вдоль улицы, стараясь успеть обсудить главное. Времени у них было совсем немного.

После того как они расстались, Собко спустился в метро и поехал в сторону вокзала. По дороге туда, стараясь освободиться от давящего ощущения, что за ним наблюдают, он несколько раз менял маршруты, выходил на полупустых станциях, стараясь запомнить идущих рядом пассажиров, вскакивал в вагон в последнюю секунду перед закрытием дверей, но окончательно так и не расслабился.

Уже на Курском вокзале он проверил купленный еще до поездки в Москву билет, который лежал глубоко во внутреннем кармане, затем подошел к справочной и громко, чтобы было слышно стоящим вокруг людям, спросил:

—    А до Симферополя ближайший во сколько отходит?

Затем, потолкавшись еще с полчаса в кассах, направился к платформе. Дождавшись, когда до отхода осталось меньше минуты, быстро подошел к своему вагону и, почти не касаясь поручней, поднялся по ступенькам. В купе — ничего особенного, соседи — старушка и ее дочка с зятем, — раскладывали вещи, а расположившись, стали сразу же вполголоса обсуждать какую-то тетю Клаву, всецело поглощенные разговором. Это успокоило Собко он не любил назойливых пассажиров, которые в вагоне вдруг начинают откровенничать или настойчиво предлагают выпить. По дороге домой у него всегда возникала потребность обдумать происшедшее. Вот и сейчас, забравшись на верхнюю полку, Собко немного расслабился, закрыл глаза и стал перебирать в памяти события дня. Не торопясь, как в замедленном кинофильме, кадр за кадром, прокрутил последние часы, пытаясь в людях, машинах, которые хоть чем-то привлекли его внимание, найти что-то подозрительное. Но зацепиться было не за что. "Может, в самом деле на воду дую?" — подумал он устало, отдаваясь нахлынувшей расслабленности, которая сменила напряжение последних дней. "Ерунда это, все прошло нормально", — подумал Собко, веки его опустились, и он задремал под негромкий монотонный говор сидящей внизу старушки. Умиротворяющий перестук колес вытеснил последние беспокойные мысли.

А в соседнем вагоне с билетами до Симферополя ехали двое ничем не примечательных молодых мужчин, которые по очереди стояли у окна в коридоре рядом с купе, внимательно осматривая на остановках выходящих пассажиров. Проходивший время от времени мимо старший московской бригады поезда заговорщически смотрел на них и спрашивал: "Может, чайку свеженького?". Затем через вагон, где ехал Собко, шел в следующий, и там подходил к двум другим мужчинам с таким же вопросом. Кроме бригадира, в поезде никто не знал, что это сотрудники КГБ. Но и он, конечно, не догадывался, с какой целью эти люди ехали в сторону Черного моря. И уж тем более ему и в голову не приходило, что на каждой остановке к поезду подходила группа работников наружного наблюдения, которые были готовы встретить Собко, если бы он сошел.

А Собко, несмотря на то, что конечным пунктом его маршрута по билету значился Симферополь, вышел в Предпорожье. Поеживаясь от ранней прохлады, он, по многолетней профессиональной привычке, внимательно осматривал идущих вместе с ним пассажиров, затем сел в подошедший трамвай и доехал домой.

Уже в подъезде, осмотрев метки, оставленные на двери, Собко убедился, что никто в его отсутствие квартиру не посещал, и успокоился окончательно.

  ЛИЗА

Ярков узнал ее сразу. Тот же чуть курносый нос, мягкая улыбка и взгляд, такой манящий и беззащитный одновременно. Двигалась она легко, изящно, и когда, встряхивая рыжей копной волос, проходила мимо мужчин, те невольно оглядывались ей вслед. У нее всегда была такая походка. Ярков учился с ней в одной школе, но в разных классах. Они познакомились во время игры в волейбол. Изящная, легкая, быстрая в движении, рыжеволосая девочка сразу привлекла его внимание. Как это часто бывает в юношеском возрасте, внезапно вспыхнула влюбленность, и даже начались свидания. Сложно сказать, как дальше развивались бы события, если бы незадолго до выпускного она вдруг куда-то не исчезла, без предупреждения и объяснения. Говорили, что ее родители переехали в другой город. Прошло время, и он забыл о ней.

И вот встреча через столько лет. Как же ее звали? Кажется, Лиза, да, точно Лиза. Красивое имя.

Она шла по залу ожидания и везла за собой небольшой чемодан на колесиках. Вдруг, повернув голову в его сторону, встретилась с ним взглядом. Секунда, и улыбка осветила ее лицо. Ярков двинулся ей навстречу, но она уже сама направлялась к нему.

—   Сережа, вот это сюрприз! — Лиза легко прикоснулась губами к его щеке, обдав легким ароматом духов. — Вот уж не думала, что встречу кого-то из школьных друзей здесь, в аэропорту Внуково. Ты куда? И вообще, где ты, что ты? Где-то учился? Чем занимаешься? — засыпала она его ворохом вопросов.

—   Да в Брюссель лечу. Делегация наша уже там, а мне пришлось задержаться на работе.

—   Так и я же туда лечу! Вот это да! — она захлопала в ладоши. — Я затем пересадку делаю и — в Нью-Йорк.

Слушай, а что это за делегация? — раскрыла она широко глаза, — ты, видно, большой и серьезный человек, наверное, ученый?

—   Да какой там серьезный! Наоборот. Случайно в делегацию попал. Коллега заболел, так меня включили. Я ж вообще домосед. А ты-то как?

—   Ой, у меня целая история. После школы поступала в Московский иняз. Там у меня папина сестра живет. Провалилась, конечно. Папа думал, что моих способностей хватит без блата поступить. Да, видимо, не судьба была учиться в столице, пришлось домой возвращаться. Случайно познакомилась со специалистом из США, он в меня влюбился, ну и пошло-поехало. А ты как, женат?

—    Пока нет, аквариумными рыбками увлекаюсь, не успеваю с девушками встречаться.

Лиза засмеялась.

—   Ты всегда шутить любил. А надолго в Брюссель?

—   Вроде на пару дней. Мне толком ничего не сказали.

—   Он остановился на полуслове. — Кажется, объявляют наш рейс. Точно. Идем на регистрацию.

Разговаривая, они подошли к стойке, отдали билеты. В самолете Лиза попросила седого мужчину, сидевшего рядом с Ярковым, поменяться местами, и всю доро-

гу они проболтали.

Уже в Брюсселе после посадки она предложила встретиться.

—   А как же Нью-Йорк? — удивился Ярков.

—    Ничего, позвоню мужу, скажу, что на денек задержусь. Билет перерегистрировать и заказать отель — не проблема. Могу же я со школьным товарищем провести вечер, правда?

Ярков улыбнулся и кивнул головой. Однако что-то стало смущать его в поведении Лизы. Слишком много совпадений для одного случая. И тянется она к нему, словно раньше они были самыми близкими людьми, хотя кто в юности не увлекался? Ну, пару романтических поцелуев, и не более. Странно… Ярков отличался обостренной интуицией, которая его не подводила никогда. Чужую фальш, в чем бы она ни проявлялась — словах, поступках, — он чувствовал сразу. Вот и сейчас в ее широко открытых глазах, постоянной улыбке ощущалась неискренность. Что ж, если это все спланировано кем-то, то почему же не пройти весь сценарий до конца, не узнать, что за сюрприз приготовили ему? О'кей, он готов.

…Они шли по тихой брюссельской улице, по булыжной мостовой, которой, наверное, добрая пара сотен лет, мимо огромных нарядных витрин, памятников, потемневших от старости, вдоль чистых домов с балконами, украшенными яркими цветами.

Она взяла его под руку так просто, будто делала это тысячу раз.

—     Мы можем посидеть где-нибудь, правда больше, чем кофе, я вряд ли могу тебе предложить. Сама знаешь, командировочные.

Она рассмеялась.

—    А ты не хочешь ко мне в гости? Там я тебя угощу отличным кофе и вкусным пирожным. Идем, здесь недалеко.

—   С удовольствием. — И Ярков взял ее за талию. Она не возражала.

Отель "Бристоль Стефания" действительно был уютным, приятным местом. У нее был просторный двухкомнатный номер с элегантной, исполненной со вкусом мебелью.

—   Я сейчас закажу кофе, а ты возьми что хочешь в баре на свой вкус.

Пока Лиза разговаривала с портье, Ярков, решив больше не ограничивать себя в желаниях, вывалил на стол полбара. Если она действует не сама, это ее не смутит. Скорее всего, она постарается его даже напоить. Ну, это его не пугало — таблетку он уже проглотил.

—   Чертовски люблю дегустировать, — Ярков оглядывал батарею бутылок, словно решая, с которой начать.

—   Предлагаю тебе джин с тоником, а мне вот это вино. Согласен?

—    С удовольствием, хотя от вина я тоже бы не отказался.

Они погрузились в мягкие кресла, он наполнил ее бокал и свой стакан, бросив туда два кубика льда, и предложил:

—   За встречу.

Она улыбнулась в ответ и расстегнула верхние пуговицы на платье.

Они сидели уже почти час. Ярков уничтожил почти полбутылки джина, которую не забывала каждый раз заботливо подталкивать к нему Лиза, и его голос постепенно приобретал характерную для нетрезвых людей хвастливую нотку. Что-что, а сыграть пьяного Ярков мог безукоризненно, актерских способностей ему было не занимать.

—    А еще был случай, — смеясь, вспоминала она, — представляешь, я как-то упала с балкона — и ничего!

—   Не может быть! С какого этажа?

—    Да с девятого. После свадьбы в гостинице ночевали, в Верхнереченске. Вышла на балкон покурить, затянулась сигаретой, голова кругом пошла, и я через перила вниз! Почувствовала только, что лежу на чем-то не слишком удобном. Оказалось, под балконом коробки из-под яиц были свалены, метров три высотой куча, представляешь? В них и грохнулась. Соседи видели, скорую, милицию вызвали, ужас!

—   И что? Без переломов?

—    Пара пустяковых царапин, в рубашке родилась, — смеялась она, чуть приподнимая плечи.

Рассказывая о себе, Лиза все чаще интересовалась работой Яркова, и каждый раз при этом ее лицо немного напрягалось. "Интересно, — подумал Ярков, — нас снимают на пленку или только записывают? В любом случае из роли чуть бесшабашного человека мне выходить нельзя".

—   Так что, ты трудишься в серьезном учреждении? Я же знаю, на "Топазе" делают ракеты, да?

—   Да, — легко отвечал Ярков, — я их сам делаю. Не веришь?

—   Ух ты! Расскажи.

"Ладно, — подумал Ярков, — по сценарию мне уже пора тащить ее в постель, а то подумают, что я алкоголик". Он встал, легко поднял ее на руки и спросил:

—   Ты не девочка?

—   Дурак! — засмеялась она, не сопротивляясь. Через час, лежа в постели, Ярков изрек:

—   Не девочка. Так что неприятностей у меня не будет. Они замолчали. Лиза вдруг всхлипнула.

—   Ты чего? — удивился Ярков.

—   Да жизнь у меня какая-то не такая, — грустно ответила она. — Муж меня намного старше. Когда замуж выходила, ему уже за шестьдесят было, а я девчонка, думала, Америка, жизнь будет, как в кино. Да что говорить, — Лиза махнула рукой, словно пытаясь прекратить разговор.

Ярков смотрел на нее, не проронив ни слова.

—   Детей нет, — продолжала она с тоской в голосе, — да от него и не хочу. Скучно мне с ним, неинтересно. Деньги есть, могу себе много чего позволить, а толку? Вот встретила тебя, чем-то родным, далеким повеяло, будто снова школьницей стала, без забот, плохих мыслей.

Она еще долго жаловалась на свою судьбу, на то, как ей не хватает мужского тепла, понимания. Потом замолчала, уткнувшись носом в подушку.

—   Ты спишь? — Ярков положил руку ей на рыжую голову.

Она не отвечала.

—    А помнишь, как мы на свидания ходили? Целовались?

—   Угу, — ответила она, не поднимая головы.

—   Потом ты исчезла, родители тебя увезли куда-то?

—   Перевели в школу с английским уклоном. Да ерунда все это.

Они замолчали.

—    А мы с тобой будем встречаться? — спросила она полусонным голосом.

—   Конечно, я скоро прилечу в Америку.

  РАЗРАБОТКА. НАЧАЛО

Когда сотрудники "наружки" вышли вслед за Собко в Предпорожье, на вокзале уже находилась бригада из местного управления КГБ; здесь, связавшись с москвичами, ожидали "гостя".

Уже через несколько часов после того как Собко зашел к себе в дом, на стол начальнику областного Управления госбезопасности Шарубе легла "установка" — документ, в котором описано, кто проживает в квартире, куда прибыл Собко, как характеризуется и кто его соседи.

—     М-да, — многозначительно проговорил Шаруба, глядя на лист бумаги, лежащий перед ним, — так значит, один живет? Тренер в спорткомплексе "Топаза"? Ну, а если работает в "топазовском" комплексе, то что, у нас ни разу информации не было никакой о нем? Он же целый год занимался с ведущими специалистами, секретчиками! — И он перевел тяжелый взгляд на сидящих перед ним начальников седьмого отдела Пасечного и отдела контрразведки Солченко. Но, судя по характеру вопроса, обращен он был к последнему.

—    Павел Степанович, — поднял тот голову, — я дал команду, через час доложим все, что есть по спорткомплексу.

—   А завтра тут будет группа из Второго Главка, часа тебе уже никто давать не будет, — повысил голос начальник управления.

В этот момент раздался телефонный звонок.

—    Заходите, — коротко бросил Шаруба и положил трубку.

Почти сразу же в дверях появился шифровальщик и, бесшумно ступая, положил на стол Шарубе пакет. Тот, глубоко вздохнув, надорвал пакет, вытащил телеграмму и с минуту молча читал ее.

—    Вот, посмотри, что москвичи пишут, — и он передал телеграмму Солченко.

Секретно Лично Срочно!

Начальнику УКГБ по Предпорожской области

генерал-майору Шарубе П.С.

Шифртелеграмма

Нами был установлен водитель такси, в котором под контролем НН передвигались 25 апреля с. г. объекты на- шей заинтересованности. Во время опроса водитель сооб- щил, что к нему в машину сели два пассажира, один из ко- торых, по мнению водителя, был иностранцем, говорил с акцентом. Второй наш гражданин, но не москвич. Эти люди были хорошо знакомы, в дороге вели приятельскую беседу, обсуждали достопримечательности Москвы. Во время движения иностранец скрытно передал своему то- варищу портфель, появившийся у него в руках после неко- торых манипуляций. Тот, в свою очередь, передал иност- ранцу пакет.

По данным вашей шт № 2/165 от 26 апреля с. г., наш гражданин взят в г. Предпорожье под контроль и уста- новлен. После получения всех данных на него просим срочно доложить во Второе Главное Управление предложения по делу разработки.

Учитывая, что ход работы по данному лицу взят под контроль руководством КГБ СССР, в Предпорожье выле- тает группа сотрудников Центрального аппарата.

Начальник Второго ГУ КГБ СССР генерал-лейтенант Григорьев

Пока Солченко держал телеграмму в руке, Шаруба снова потянулся к телефону ВЧ и набрал Григорьева.

—     Анатолий Сергеевич, только что получили телеграмму, готовы принять группу из Центра. И еще. У меня в руках установка на того человека. Работает тренером, живет один. Пока, правда ничего на него нет, сейчас все силы бросаем сюда. Конечно, сразу же буду докладывать.

Положив трубку, Шаруба повернулся к Солченко:

—   Какая  кличка объекта?

—   "Лесоруб".

—    Ни имени, ни фамилии его теперь нигде вслух не произносить.

Генерал повернулся к Пасечному:

—   Твои люди уже ведут наблюдение?

—   Готовим закрытый пост для наблюдения на работе и по месту жительства, Павел Степанович.

—   Главное, не спугните.

Выйдя из кабинета, Пасечный связался с начальником отделения "наружки":

—   Что с домом?

—   Ребята сейчас там. Как закончат — доложу.

В это время два электрика из жэка с чемоданчиками для инструментов стояли на лестничной площадке перед квартирой Собко и внимательно осматривали входную дверь. Один из них, коренастый, с красноватым лицом, осветив дверь фонариком, молча показал на ее верхний угол, где в ярком свете блеснула тонкая шелковая нить.

Его товарищ, худощавый мужчина, держащий в руках плоскогубцы, выразительно посмотрел в ответ. Затем незаметно вылил на коврик у двери немного какой-то жидкости и молча подошел к лестнице, ведущей на чердак, люк которого оказался закрытым на добротный, непростой замок — не такой, как в других подъездах, что гвоздем открыть можно. Луч фонарика взметнулся вверх, и вновь сверкнула нитка в углу чердачного люка. Мужчины еще раз переглянулись, и вдруг держащий фонарик электрик громко сказал:

—   Так, а ключей в жэке от этого замка нет. А если пожар? — И он выразительно постучал по лестнице плоскогубцами. Металлический гул прошел по подъезду.

И буквально через секунду дверь в квартире напротив отворилась, и в нее просунулась голова пожилой женщины.

—   Ой! Вы из жэка? Ну, наконец! Я уже несколько раз звонила вам. У меня плита что-то искрит. Зайдите, прошу вас, посмотрите, я отблагодарю, не беспокойтесь.

Продолжая говорить без остановки, она распахнула двери, и электрики зашли к ней в квартиру.

—   Сосед предлагал помочь, да я отказалась, а то знаете, вдруг что-то не то сделает, а потом жэк с меня штраф возьмет.

—   А сосед что — электрик? — поинтересовался коренастый.

—   Да нет, просто хороший человек. То на рынок подвезет на своей машине, знаете, там можно продукты недорого взять, нам, пенсионерам, это нужно, а то когда-никогда и сам купит, а мне потом занесет. Дай Бог другим такого соседа, скажу я вам. Я-то, конечно, в долгу не остаюсь, по выходным, когда Федя дома, это соседа нашего так звать, — объяснила словоохотливая старушка, — я у него убираю в квартире.

—   Так он потому вас и бережет, — засмеялся худощавый, оглядывая проводку плиты.

—   Да нет, он вообще такой. Вот по соседству в квартире живет семья, трое детей, так Федя их деток в секцию плавания взял, занимается с ними. Он же сам тренер по плаванию, в бассейне "Топаза" работает. Словом, золото, а не сосед. Жаль только, без семьи человек. И не хочет жениться.

—   Так, наверно, девушки к нему ходят толпой? — съехидничал худощавый.

—   Ой нет, он не такой, — лицо пенсионерки на секунду приобрело суровое и непреклонное выражение, будто она защищала святыню, а потом, зачем-то оглянувшись, доверчиво перешла на торопливый шепот, радуясь возможности посплетничать, что выпадало, судя по всему, ей не часто. — Была у него любовь, когда работал в Сибири. Встречался там с девушкой, красавицей, да любовь та несчастливой оказалась. Отец ее запретил свадьбу. Так Федя от горя уехал оттуда.

—    И что, никого не найдется, чтобы скрасить жизнь бедняге? — худощавый явно не верил в чистую любовь.

—   Ну, знаете, такой человек без внимания не останется никогда, — старушка многозначительно поджала губы, предвкушая, видимо, расспросы, но гости любопытства не проявляли и молча возились с плитой.

—   Этажом ниже живет у нас одна краля, вдова, между прочим, — не выдержала пенсионерка паузы, — так она виды имеет на Федю. Да зря. Он как любил, так и продолжает любить свою сибирячку. Вот. Ой, дайте-ка я уберу за плиткой! — Она схватила веник и отталкивая электриков, начала поднимать в углу пыль.

После того как электрики вышли из подъезда, они еще некоторое время осматривали с разных сторон соседний дом, затем исчезли в его парадном, но через полчаса снова оказались на улице. Не оглядываясь, через дворы вышли к параллельной улице, где их поджидал автомобиль.

—    С базы звонили, товарищ капитан, — сказал водитель, — Пасечный торопит.

—     Возвращаемся, — кивнул коренастый, — у нас в КГБ всегда все срочно.

В этот же вечер в одной из комнат в доме напротив квартиры Собко два сотрудника управления госбезопасности монтировали подзорную трубу, обращенную прямо в его окна. Труба, кроме сильного приближения, обладала еще одним преимуществом — за счет смены специальных насадок наблюдение можно было вести в любое время суток. Рядом с трубой уже стояло еще одно цилиндрическое устройство, с которым сотрудники обращались особенно аккуратно. Это был лазерный прибор, позволяющий слушать разговор человека в закрытом помещении на расстоянии только за счет колебаний стекол.

Вскоре свет в комнате, за которой наблюдали, зажегся.

—   Он, — коротко сказал один из сотрудников.

—   Один?

—   Да.

Действительно, это был Собко.

Сегодня он приехал прямо домой, никуда не заходя по дороге. Усталость последних дней давала о себе знать, и единственным желанием его было сейчас принять душ и лечь спать. Даже план первой встречи с агентом, о котором ему говорил в Москве Дэнис, не было сил обдумывать. Но не успел он раздеться, как в коридоре раздался звонок. "Тьфу ты, — негромко выругался Собко, — наверное, баба Вера". Это действительно была она.

—   Ой, Федя, а я гляжу, вроде ты пришел, так я хотела похвастаться тебе — плитку мне исправили.

—   Кто? — удивился Собко, так как знал, что соседка посторонних к плите не подпускала.

—   Да наконец из жэка пришли. Хорошие ребята, веселые.

—   Из жэка? — Собко сразу насторожился. Улегшаяся за день тревога вдруг снова заползла в сердце. — А что, сами пришли?

—    Как же, дождешься их самих! Десять раз звонила туда, пока соизволили. Зато плитка работает как часы. Хочешь, заходи на ужин.

—   Спасибо, баба Вера, в другой раз, я сегодня футбол хочу посмотреть.

—   Ну, как знаешь. Тогда я пошла.

Последние слова общительной соседки немного успокоили Собко. "Все правильно. Раз не сами пришли, тогда не нужно нервничать".

Но немного позже он, взяв фонарик и ключи от чердака, вышел на площадку и осторожно ступил на металлическую лестницу. Она заскрипела, и тут же дверь у бабы Веры открылась.

—   Что, Федя, опять антенну развернуло? — любопытная старушка во все глаза глядела на своего соседа.

—   Да будь она неладна, футбол начался, а экран дрожит, — и с этими словами Собко скрылся на чердаке.

Там было сухо и темно. Поставив фонарик под углом, так что припорошившая пыль была хорошо видна в его лучах, он внимательно осмотрел деревянные балки, пол. Нигде ничего подозрительного, пыль ровным спокойным слоем лежала на поверхности, не нарушенная ничьим посторонним присутствием. "Ну и слава Богу", — пробормотал Собко, возвращаясь к выходу.

Уже ложась в постель и предчувствуя, что ворох мыслей помешает быстро заснуть, использовал проверенное средство — выпил стакан теплого молока. В Америке мать приучила его с детства таким образом успокаиваться. Правда, сейчас оно мало помогло. Ночь он спал все равно беспокойно. Сны, сменяющиеся, как в цветном калейдоскопе, не давали глубоко провалиться в ночное беспамятство, и утром он проснулся немного разбитым.

Легкая утренняя гимнастика и прохладный душ отчасти вернули бодрость, а чашка черного кофе повысила настроение. Выйдя из дому, быстрой походкой направился на работу, обдумывая по дороге предстоящий день.

А следом за ним, метрах в ста, шел добродушного вида молодой мужчина, держа на поводке небольшого рыжего спаниеля. Пес, самозабвенно прижимая к земле нос, натягивал поводок струной, и если бы не хозяин, рванул бы, чувствуется, вперед как пуля. "Гоша!" — изредка одергивал пса мужчина, и тот на время снижал темп. Идущая навстречу женщина, видя, что мужчина с некоторым усилием сдерживает поводок, улыбнулась. "Ваша собачка, наверно, побегать хочет", — проговорила она.

Но дело было не в желании Гоши побегать. Просто пес состоял на службе в КГБ и в данный момент шел по следу американского нелегала. Ведь несколько минут назад Собко, выходя из квартиры и закрывая двери, потоптался по своему коврику, на который не далее как вчера двое "электриков" налили специальный раствор, и сейчас на своих подошвах разведчик из ЦРУ нес очень стойкий запах течки сучки.

Для системы госбезопасности это было в порядке вещей. В свое время в 7-м Управлении КГБ СССР было принято решение обучать служебных собак в кинологических центрах различных республик Союза, а затем передавать их сотрудникам наружного наблюдения для содержания в домашних условиях. Плюс несомненный — собака привыкала к хозяину, он лучше узнавал ее. Да и при встречах со знакомыми не нужно объяснять, откуда пес.

  ГОСТИ ИЗ МОСКВЫ

—   Рады видеть вас. Как добрались? — Шаруба вышел из-за стола навстречу прибывшим из Москвы гостям, которых сопровождал Солченко. Небольшая группа контрразведчиков, возглавляемая начальником отдела Второго Главка полковником Прудниковым, разместилась в кабинете начальника управления.

—   Всех руководителей из приемной ко мне, — приказал Шаруба секретарю, и почти сразу же его кабинет заполнили начальники нескольких отделов.

—    Вопрос, по которому мы собрались, очень серьезный, — начал Шаруба, когда все заняли места, — поэтому главное, что я хотел бы потребовать от своих подчиненных — это строжайшая конспирация. Ошибки здесь исключаются. Любая ошибка может стоить каждому, в том числе и мне, работы в органах и членства в партии. А сейчас я слово передаю начальнику отдела Второго Главного Управления полковнику Прудникову. Пожалуйста, Алексей Миронович.

Прудников начал не сразу. Он всю дорогу, пока они добирались в Предпорожье, обдумывал план действий. Накануне его с Григорьевым пригласил к себе Андропов и в жесткой форме потребовал сделать все, чтобы быстро и четко разобраться, кто такой Собко, и взять под полный контроль его связь с американцами. Прудников понимал, что опасение потерять работу, а вместе с ней и все остальное — мощный стимул в жизни каждого руководителя системы госбезопасности. Поэтому он продолжил мысль Шарубы.

—    Я хочу поддержать Павла Степановича в том, что над каждым из нас висит дамоклов меч, — негромко, делая паузы между словами, проговорил он, — и если мы проиграем, то этот проигрыш дорого обойдется каждому. Но главное, что эти дни станут проверкой нашего профессионализма. Кто сумеет сделать дело лучше, тот и победитель. С сегодняшнего дня мы работаем в особом режиме. Сейчас создадим штаб, куда войдут начальники отдела контрразведки, "семерки", ОТО и кого вы еще посчитаете нужным. Наблюдение за "Лесорубом" круглосуточное. У меня в группе сотрудники ОТУ, Седьмого Управления и психолог, поэтому рабочие вопросы прошу обсуждать с ними. Кстати, Павел Степанович, наш приезд сюда не скроешь, поэтому до сотрудников управления, которых мы не задействуем в работе по делу, будет доведена легенда для зашифровки нашего интереса. Какая?

—   Мы разработали легенду, что из Атомграда, как его называют американцы, произошла утечка секретов, и мы сейчас этим занимаемся.

—   Я прошу, — продолжил Прудников, — текущую информацию мне сообщать ежедневно, а срочную — немедленно.

Когда кабинет Шарубы опустел и в нем остались лишь его хозяин да Прудников с Солченко, московский гость задумчиво произнес:

—   Боюсь, что это даже не агент.

—     Неужели на нелегала наткнулись? — приподнял брови Солченко.

—   Как только придут ответы на наши срочные запросы, все станет ясно. Сейчас главное — пройти по всей его биографии.

—   Утром звонили коллегам, обещали к вечеру все отправить.

—    А сейчас, — Прудников глянул на часы, — почти три. Что ж, за работу.

Вечером из управлений, куда отправлялись запросы по Собко, пришли, наконец, ответы. Шаруба, получив их, сразу же пригласил Прудникова и Солченко.

—   Вот, Алексей Миронович, пока ничего чрезвычайного. Но есть о чем подумать.

Прудников взял телеграммы и внимательно стал читать. Как оказалось, место и дата рождения Собко совпадали с его паспортными данными, гибель родителей в автокатастрофе, недолгое проживание на попечении у больной бабушки, ее смерть, детский дом, железнодорожное училище, работа на железной дороге в г. Камнегорске, где строился БАМ, — все тоже подтверждалось. Да и далее, казалось, расхождений не было. В Камнегорске стояла железнодорожная армейская бригада, командиром которой был полковник Крылов. Его дочь встречалась с Собко, дело вроде шло к свадьбе, но отец, видимо, рассчитывая на более выгодную партию для единственной дочери, всячески препятствовал этому браку. Вскоре армейская бригада переехала в другой город. Собко не раз приезжал туда, тайно встречаясь со своей невестой, а вскоре переехал в Славгород, находящийся по ходу ветки БАМа. Правда, тут он резко меняет род деятельности, устроившись работать инструктором по спорту на небольшом режимном предприятии

Славгорода. Может, потянуло на юношеское увлечение, ведь имел же человек разряд по плаванию, побеждал на соревнованиях. Затем по рекомендации руководства Центрального общества "Зенит" переезжает в Предпорожье, хотя какие причины были на это у "Зенита", не ясно.

—    Интересно, — сказал Прудников, передавая телеграммы Солченко, — как только прекратил работать по специальности, сразу стал трудиться в окружении режимных предприятий. Совпадения? Все может быть. Хотя, нужно признать, серьезные зацепки отсутствуют. Нужно продолжить проверку. Фотографию Собко отправить на опознание в Камнегорск, Славгород, разыскать Крылова.

—   А что если запросить копию детской медицинской карточки на Собко? — предложил Солченко, — она же должна храниться 75 лет. Постановление Совета Министров по этому вопросу даже есть. Семья попала в автокатастрофу, родители погибли, но ребенок же живой. А на него заводилась медкарточка, ведь он чем-то болел, могли быть операции, да мало ли чего.

—    Правильно, — Шаруба в знак одобрения стукнул по столу рукой, — давай срочную шифровку.

К концу следующего дня пришел ответ, из которого следовало, что когда Собко было 12 лет, на уроке физкультуры он случайно упал и выбил два передних зуба, пришлось ставить протезы. Перенес он и операцию — в 14 лет ему вырезали аппендицит.

—   Как быстро мы сможем все это проверить? — спросил Прудников у Солченко, который несколько минут назад занес ему телеграмму.

—   Я думаю, максимум пару дней, и объекта уже будут осматривать врачи.

Заместитель Генерального конструктора "Топаза" Заславский — наш офицер. Он переговорит с начальником медчасти, чтобы провести профилактический осмотр всех работников пищеблока и спорткомплекса. Люди там ответственные, думаю, сбоев не будет.

Через два дня начался медицинский осмотр. Объяснили, что в городе отмечались случаи гепатита, люди знали об этом, тем более поваров и тренеров внеочередной диспансеризацией не удивишь.

Собко совершенно спокойно отнесся к решению руководства проверить здоровье своих подчиненных и в числе других дисциплинированно переходил из кабинета в кабинет пока, наконец, зашел к стоматологу. Опытный врач, осматривая его зубы, одобрительно сказала:

—   Да, Федор Михайлович, зубы у вас на зависть, не то что коронок — ни одной пломбы нет.

—    Наверно, по наследству такие достались, — пошутил Собко, вставая с кресла.

У других врачей Федор Михайлович тоже не задерживался, здоровье его было отменное. Давление — в норме, сердце бьется ровно и чисто.

У хирурга он с легкостью доставал пальцами рук пол, а на вопрос, были ли операции, отвечал, что Бог миловал. Словом, во всех графах диспансерной карты стояло одно слово "Здоров".

На следующий день после того как Собко завершил проходить комиссию, его медицинская карточка уже лежала на столе у Солченко. Вне сомнений — это был документ совершенно не того человека, о котором сообщали в своих ответах коллеги из Краматорска и Славгорода, ведь технологий, позволяющих выращивать новые зубы вместо выбитых и восстанавливать удаленный аппендицит, просто не существовало.

Вечером Солченко позвонил начальник особого отдела, который по просьбе Предпорожского Управления занимался розыском семьи Крыловых.

—   Николай Ильич, установили мы Крылова, генерал он уже, на хорошем счету, побеседовали с ним. Рассказал, что с замужеством дочки все решилось положительно, дал он добро на свадьбу. Правда, условие поставил, чтобы зять после женитьбы носил их фамилию — Крыловых. Так что Федор Михайлович уже давно не Собко, а Крылов. Ответ мы телеграммой отправляем, а фото — фототелеграфом.

Теперь все стало на свои места. Похоже, Прудников прав — в сеть попал разведчик-нелегал, который, чтобы легализоваться в чужой стране, взял фамилию и биографию реального человека.

Когда в Москву поступило срочное сообщение о полученных результатах проверки Собко, там неожиданно возникли разногласия.

Как раз заболел Андропов, и его первый заместитель Цинев, который в эти дни исполнял обязанности главы ведомства, увидел в сложившейся ситуации выгодный для себя шанс. Он сразу понял, насколько важным для него может стать тот факт, что громкое разоблачение американского шпиона именно в отсутствие Андропова будет оценено в Политбюро как умелая организация работы под руководством именно его, Цинева, и именно в тот период, когда США заверяют СССР и весь мир в своих миролюбивых настроениях, поступая на деле по-иному. Осознавая, что стабильность в высшем эшелоне власти — вещь относительная, и в любой момент удача может отвернуться даже от такого, казалось бы, всесильного человека, как Андропов, Цинев, будучи человеком Брежнева, собирался лично донести до того всю информацию о деле, опередив своего непосредственного шефа.

Но препятствия возникли там, где Цинев не ожидал. Внезапно стал активно возражать начальник контрразведки Григорьев, которого поддержал его заместитель Шамов.

Это было неожиданностью. Вопрос, казалось, был решен — Цинев в этом не сомневался. Но когда он вызвал Григорьева и попросил доложить, как тот видит перспективу завершения дела, то услышал совсем не то, что хотел бы.

—    Георгий Карпович, — негромко, но твердо сказал Григорьев, — нужно начинать оперативную игру, у нас на руках все карты.

—   Какая игра, вы что? Это же политическая близорукость! Американцам нужно громко дать по рукам.

—   Мы не знаем, имеет ли "Лесоруб" агентов на связи, с кем и как он связывается в ЦРУ. Арестовав его, мы просто отрубим всю сеть и заставим их уйти на дно.

—   Это ваше личное мнение?

—   Шамов меня в этом полностью поддерживает. Мы подготовили предложения на имя Председателя. — С этими словами Григорьев положил на стол Цинева документ с грифом "Совершенно секретно".

Цинев понял, что нужно остановиться. Предложения по такому серьезному делу, безусловно, нужно докладывать Андропову. Но они оказались уже готовыми. А это может означать, что Андропов о ходе их подготовки был осведомлен, и не просто осведомлен, а скорее всего, даже находясь в больнице, контролировал процесс. И Цинев в очередной раз убедился, что обойти Андропова практически невозможно.   РАЗРАБОТКА. ПРОДОЛЖЕНИЕ

—   Эту запись только что принесли, я еще не смотрел,

—   сказал Солченко, вставляя кассету в аппарат и обращаясь при этом к Прудникову.

—   Снимали одновременно с двух точек? — поинтересовался тот, усаживаясь перед экраном телевизора.

—    Да, но в сауне решили не ставить, а оборудовали комнату отдыха, и не прогадали.

—   Действительно что-то важное?

—   Кажется, да.

Экран телевизора вспыхнул, и на нем появилось изображение небольшого помещения. Деревянные стулья, круглый стол, на котором две бутылки водки, минеральная вода, бутерброды — все говорит о том, что с минуты на минуту здесь появятся люди, для которых все это и приготовлено.

—    В сауне сейчас находятся ведущие конструкторы,

—   пояснил Солченко, — они по пятницам париться ходят, ну и выпивают, языки чешут. Скоро выйдут из сауны, и мы их увидим и услышим.

—   И много их собирается в такие вечера?

—   Около десятка человек, ведут себя пристойно. В помещении появляется мужчина лет сорока.

—    Собко, — негромко прокомментировал Солченко,

—   он как массажист всегда в это время где-то рядом.

—   И что, в этих пьянках участие принимает?

—   Нет, конечно. Посторонних людей в компанию никогда не берут, с этим строго… Опа! Смотрите, что делает! На экране хорошо было видно, как Собко, оглянувшись вокруг, быстро поменял пульт у стоявшего в комнате отдыха телевизора, положив вместо лежащего там дру-

гой, который он достал из кармана спортивных брюк.

—    Догадываетесь, зачем он это сделал? — глянул на Солченко Прудников.

—   Может, прослушку установил? — с сомнением произнес тот.

—   Уверен, что именно так и есть.

И почти сразу, как только Собко вышел, на экране показались фигуры мужчин, закутанных в белые простыни, которые с шумом и смехом заполнили помещение, рассаживаясь вокруг стола. Это были ведущие конструкторы "Топаза".

—    Значит, их записывают одновременно две специальные службы, — произнес Солченко.

—   Только мы знаем об этом, а ЦРУ нет.

—   Это большое преимущество.

Следующие почти сорок минут контрразведчики слушали разговор молча. Кто-то из ведущих упомянул Олега Маркова, который уже неделю трудится на сборочном участке в ста километрах от "Топаза". И дальше некоторые из присутствующих стали говорить о том, что сроки по изготовлению первой ступени ракеты морского базирования на подводной лодке очень сжатые, из-за чего ожидаются напряженные дни. Вспоминали, кто сколько раз подписывал решения на сборку в связи с перестановкой отдельных сомнительных приборов. Постепенно, по мере убывания спиртного, разговоры из производственной перешли в плоскость амурных похождений, с обычными для таких посиделок хвастовством и выдумками. Разговор носил все более неуправляемый характер, когда каждый старался перекричать всех и рассказать еще один "потрясный" случай.

—   Ну, это, думаю, к нашему делу отношения не имеет, — констатировал Солченко, выключая телевизор.

—   Так вроде ничего особенного, хотя оценку того, что они там болтали, должны, конечно, дать специалисты, — задумчиво произнес Прудников.

Они помолчали, затем москвич поинтересовался:

—     Кстати, я просил посмотреть, есть ли надежные агенты под "Лесорубом" или в окружении спортивного комплекса "Топаза".

—    Есть у нас пару агентов, вот выдержки из их информаций, как раз хотел показать, — и с этими словами Солченко положил перед гостем лист бумаги. Сообщение агента "Яснова":

…Собко является одним из уважаемых работников спорткомплекса. К нему тянется окружение, особенно молодежь. Он готов всегда прийти на помощь. Опрятно одет, внимательно выслушивает собеседника… Сообщение агента "Фаина":

...Собко пользуется большим авторитетом. Он оди- нок, а поскольку выглядит как симпатичный мужчина, то многие женщины хотели бы связать с ним судьбу. Извест- но, что когда он проживал в Сибири, у него была неудач- ная любовь. И теперь он осторожничает с женщинами, поддерживает с ними только приятельские отношения, не более. Очевидно, не нашел свою королеву. Большой чис- тюля, не переносит грязи в помещении. Потому купил всем соседям на Новый год напольные коврики и уложил их у входных дверей...

Прудников пробежал глазами текст, и на его лице явно проявилось разочарование. Солченко и сам понимал, что в этих сообщениях не содержится ничего нового.

—    Сообщения отбирались под легендой проведения открытого чемпионата СССР по плаванию в бассейне "Топаза" с участием иностранных спортсменов для определения ответственного организатора по общению с иностранными спортсменами и тренером, — оправдываясь, пояснил Солченко.

—    Этого очень мало, — недовольным голосом произнес Прудников. — Для того, чтобы знать, что он положительно характеризуется, вовсе не обязательно напрягать агентуру. Это аксиома, когда нелегал положительно характеризуется. Лучше подумайте о вводе надежного источника из числа тех, кто по пятницам любит попариться в той компании. Дело обстоит таким образом, что нам ни в коем случае нельзя расшифроваться.

—   Мы продумываем все до мелочей.

—    Не спорю. Но с сегодняшнего дня нужно исключить любую угрозу провала. Кстати, сколько у вас закрытых постов для "наружки" по маршруту его движения на работу?

—   Один, возле дома.

—   Всего? Поймите, это нелегал. Он прошел очень серьезную подготовку, и если каждое утро его на работу будут сопровождать ваши сотрудники, через неделю он их расшлепает.

—   Мы ведем его с помощью собак. Вы знаете, что коврик у его квартиры обработан специальным раствором, который содержит запах течки сучки. Потому собаки идут на большом расстоянии.

—     Кстати, а когда из его квартиры выйдет соседка пенсионерка, она тоже понесет на своих туфлях этот запах? — этот вопрос Прудников задал с легким оттенком иронии, но Солченко постарался ее не заметить.

—   Да, но мы фиксируем, когда "Лесоруб" выходит, и потому ведем только его.

—   Нужно увеличить количество закрытых постов, — настаивал Прудников, — основная работа теперь будет через них. И, кстати, колеса его машины до выходных обязательно обработайте люминесцентным раствором. На выходные он может выехать для приема передачи, и чтобы мы не висели у него на хвосте, будем за ним на расстоянии следовать.

Прудников встал и пошел к себе в кабинет. Он уже больше недели в Предпорожье, и, хотя первые подозрения подтвердились, возникла масса новых вопросов. Но самым слабым местом оказалось то, что рядом с Собко не было ни одного агента. Первое время придется рассчитывать в основном на "наружку" и спецтехнику. Прудникова это беспокоило, и он решил, что в ближайшие две-три недели займется этим вопросом.   СОБКО

Был понедельник, но Собко, работавший иногда по выходным, следующий будний день отдыхал. Начиная с весны он, когда выпадало свободное время, ездил на рыбалку, откуда и привозил улов, которым всегда делился с соседями — пенсионеркой и многодетной семьей.

Вот и сейчас, связав аккуратно удочки, Собко вышел на лестничную площадку, поправив на плече небольшой рюкзак со снастями.

—   Баба Вера, — крикнул он в сторону дверей соседки, и та сразу же появилась в проеме.

—    Ой, Федя, карасиков мне, как всегда, — угодливо заулыбалась старушка, вытирая о передник руки. — Может, помочь чего донести до машины?

—    Да тут нечего нести. Лучше сковородку разогрей для карасиков.

—   Ну, ловись, рыбка, большая и маленькая, — махнула баба Вера рукой на прощание.

Собко, не спеша, двинулся к машине, которую рано утром подогнал к подъезду. Рюкзак он бросил в багажник, а удочки расположил на переднем сиденье, просунув их в приоткрытое заднее окно. В том, как он бережно и умело обращался с удочками, как со знанием дела складывал снасти, можно было сразу почувствовать бывалого рыбака.

Но так было не всегда. Еще когда Собко только переехал в Предпорожье, он придумал легенду, под которой можно беспрепятственно и без подозрений выезжать за город для приема радиопередач из Центра. Город стоял на большой реке, рядом было полно речек поменьше, озер, поэтому лучшей причины регулярно исчезать из города, чем увлечение рыбной ловлей, трудно было найти. Правда, раньше он никогда даже не держал в руках удочки, поэтому опасался, что сидение у воды будет тяготить его. Но произошло неожиданное. Он увлекся. Уже через год после того как вытащил первую рыбу, почувствовал, что втянулся по-настоящему. Он уже ждал своего свободного дня, чтобы взять снасти, уехать подальше за город к какой-нибудь речушке и расслабиться на несколько часов наедине с поплавком. Ну, а если идет клев… Неудивительно, что скоро он стал завсегдатаем магазина "Рыболовство", мог подолгу подбирать крючки и даже интересовался специальными гороскопами для рыбаков. Будний день удобен для проведения радиосвязи с Центром. У воды обычно никого, после выходных все в

городе.

Так было и сейчас. Собко, соскучившись за неделю по рыбалке, специально старался приехать пораньше, чтобы утолить жажду первой поклевки, сбить оскомину, и уже потом, спокойно, без спешки подготовиться и принять радиопередачу.

Увиденный накануне в журнале гороскоп сулил в этот день удачу, и, надеясь на нее, он по-рыбацки суеверно поплевал на наживку.

И клев пошел.

Незаметно пролетело несколько часов. Солнце стало клониться к закату, блокнот со столбиками цифр на страницах лежал далеко в кармане куртки, а в ведре плескалось пару десятков карасей, пяток плотвичек, два хороших карпа да одна небольшая щука. Собко вытащил удочки из воды, уложил вещи, а затем разделил улов на три части. Две из них пойдут бабе Вере и многодетной соседской семье, а третью он оставит себе. Так он делал всегда.

Уже дома, поздно вечером, разнеся улов и отведав жареных карасей, которые баба Вера занесла ему вскоре после получения своей доли, Собко достал шифрблокнот из потайного места.

Через пятнадцать минут он уже держал готовый текст.

Центр Штофу

В городе Запорожье с 15 по 20 июня будет проходить американская выставка товаров бытового назначения. 15 июня Вам нужно посетить павильон бытовой техники и в 12 часов 05 мин. подойти к экспозиции пылесосов. Это будет подтверждением того, что Вы готовы встретить- ся в обусловленном месте. Должны посетить ряд павиль- онов перед заходом в павильон бытовой техники и после этого пробыть на выставке еще 2—2,5 часа.

В 17 часов на острове Хортица прогуливайтесь возле памятника казацкому гетману. К Вам подойдет человек, знающий Вас. Пароль: "Павильон десять?", ответ: "Бы- товой техники". Получите инструкции, письменные реко- мендации и технические средства.

Луттэр

В Запорожье он выехал автобусом. Это было разумно, ведь американцы здесь не частые гости, и наверняка КГБ и милиция будут уделять этому месту повышенное внимание, проверять прибывшие автомобили, документы водителей. Никогда не знаешь, что им придет в голову. Попадаться лишний раз на глаза не хотелось.

Когда он подъезжал к месту расположения выставки, увидел, как много инспекторов ГАИ толпится на дороге и, выходя из автобуса, еще раз подумал, что, выбирая транспорт, поступил правильно.

Выставка впечатляла. Большие павильоны с яркими надписями, много необычных товаров, обслуживающий персонал в форменной одежде, приветливые улыбки консультантов у стендов, раздающих рекламные открытки и флажки, все это и многое другое заставляло непривычных к импортному изобилию посетителей выставки раскрывать рты. Собко, продвигаясь к месту встречи и не забывая проверяться, тоже с интересом оглядывался вокруг, поймав себя на мысли, что за долгие годы жизни в СССР он отвык от многих мелочей, которые делали жизнь комфортнее.

Выйдя из павильона авиастроения, Собко неторопливо двинулся в сторону Хортицы. Там у памятника казацкому гетману к нему подошел неприметный с виду человек и спросил:

—   Павильон десять?

—   Бытовой техники, — ответил Собко, и они обменялись приветствиями. Встреча заняла всего несколько минут.

—   В ближайшие дни вам нужно взять на связь агента, о котором речь шла на встрече с Дэнисом в Москве, — сказал собеседник.

—   Как я смогу это сделать?

—   Об этом вы узнаете из информации ближайшей передачи. Извините, но эти подробности не в моей компетенции.

Мужчина полез в карман курточки и вынул небольшой сверток.

—    Это новая техника для приема радиопередач, там же и инструкция. Думаю, вы сразу оцените все ее преимущества. Желаю удачи, — с этими словами мужчина исчез в толпе посетителей.

Уже в автобусе, расслабившись в глубоком, удобном кресле, он стал обдумывать будущие детали работы с агентом. С одной стороны, неплохо, когда рядом есть помощник, какая-то подстраховка. Хотя и риск возрастает. Ведь если агент провален и находится под контролем КГБ, чего в Центре могут и не знать, значит, под угрозой и его собственная жизнь. Словом, пока важнейшим вопросом становится осторожность, каждый шаг нужно выверять по нескольку раз.

Дома он внимательно осмотрел переданное ему устройство. Внешне оно ничем не отличалось от обычного приемника отечественного производства. Даже вид имело не новый. "Интересно, — подумал он, — как будут связываться со своими центрами разведчики лет так через 20—30?" В том, что разведка до этого времени не отомрет, он не сомневался.

  «ГОБИ»

Он сидел в машине, заглушив мотор, и задумчиво смотрел прямо перед собой. До приема радиопередачи было еще почти тридцать минут. Несмотря на начало лета, моросил прохладный дождь. Ему стало зябко, и он включил мотор, чтобы немного согреться. Он не любил пасмурную погоду, предпочитая тепло и солнце. Прикрыл глаза и вспомнил, как прошлым летом отдыхал в Сочи, окна шикарной гостиницы, в которой он остановился, выходили прямо к морю. Он даже улыбнулся, представив горячий пляж и будто наяву чувствуя ступнями ног разогретую гальку. Приятные воспоминания расслабили его и постепенно уносили все дальше и дальше…

… Он считался хорошим бортинженером, имел безукоризненные характеристики и любил свою работу. Единственное, что огорчало, — невысокая зарплата. Он только недавно женился, они с молодой женой ждали ребенка, денег не хватало, и он стал задумываться о смене работы. Но помог случай.

Однажды он совершал рейс в Москву, и там ему встретился товарищ по летному училищу, который уже второй год был на международных перевозках. В училище они поддерживали хорошие отношения, и несмотря на то, что у товарища отец занимал какой-то важный пост в Министерстве авиации, тот никогда не кичился этим. Вот и сейчас товарищ искренне обрадовался встрече. Они зашли в кафе, выпили немного коньяку, вспомнили юность, и когда речь зашла о работе, он рассказал, что из-за нужды подумывает сменить работу. Тогда-то товарищ и предложил полетать в Африку, куда Советский Союз отправлял гуманитарные грузы в помощь лояльному правительству Конго. Зарплата у летчиков на этих перевозках была очень приличная. Кроме того, после командировок выдавали чеки, на которые можно было отовариться в сети валютных магазинов "Березка". Конечно, он сразу согласился.

Эта работа оказалась несложной. Летать приходилось раз в неделю. Посадку всегда делали в Пуэнт-Нуаре. Там самолет разгружался, и пока оформлялись документы, а на это уходило день-два, он всегда мог погулять по городу, тем более немного долларов на это время давали. Пуэнт-Нуаре — большой город, в котором было пол-

но всяких баров и небольших ресторанчиков, где можно было не только выпить виски с содовой, но и легко снять на пару часов понравившуюся женщину. Он всегда с удовольствием заходил туда. Конечно, в первое время делал это с осторожностью, боясь провокаций, о которых ему много рассказывали в СССР перед отправкой: и в парткоме на работе, и в первом отделе летного отряда, и в других организациях. Но самое главное, незадолго до начала полетов с ним долго беседовал сотрудник КГБ, которому он дал подписку о готовности сотрудничать с органами. И он делал это, добросовестно рассказывая о каждом полете, коллегах, людях, с которыми ему приходилось сталкиваться в Конго, и многом другом, стараясь ничего не утаивать, потому что был уверен — органы о нем узнают все. Подписка, как дамоклов меч, долго довлела над ним, грозя опуститься на голову в случае неверного шага, который при случае можно было расценить как предательство интересов родины.

Но он как-то рискнул, и в баре небольшого отеля недалеко от морского порта предложил сидящей напротив девчонке-мулатке 10 долларов. Та сразу согласилась, и они поднялись на второй этаж отеля в один из номеров.

Недели две после этого он сильно нервничал, ожидая разоблачения и ареста. Но время шло, отношение руководства к нему не менялось, ничто не предвещало со страхом ожидаемую им бурю, и, в конце концов, он успокоился. Разумеется, сотруднику из КГБ о том случае он ничего не рассказал.

Постепенно пришла уверенность, что в Конго у него достаточно свободы. Он стал активно исследовать разные районы Пуэнт-Нуаре и как-то раз забрел в небольшой ресторанчик, где сидели исключительно белые. Он тогда заказал фреш и, пока несли заказ, осматривал небольшой уютный зал, увешанный раскрашенными африканскими масками. Внезапно встретился с глазами худощавой молодой женщины, сидевшей недалеко. Чем-то она его сразу привлекла, и когда женщина расплатилась и встала, он вышел за ней. Они познакомились. Она оказалась француженкой. Несмотря на его далеко не блестящий английский, они с удовольствием пообщались. Ее муж был бизнесменом и часто приезжал по делам в эту страну. Она не любила Конго, ей здесь становилось скучно.

Через неделю, в следующий его приезд, они снова встретились, а потом пошли в отель.

Что этот поступок был чересчур легкомысленным с его стороны, он понял гораздо позже.

Спустя почти два месяца после того случая у одной из сувенирных лавок города, где он долго подбирал подарок ко дню рождения жены, к нему подошел незнакомый белый мужчина и предложил совсем недорого купить нитку жемчуга. Незнакомец пояснил, что является хозяином соседнего ювелирного магазина и, видя, что покупатель в затруднении, захотел помочь. Цена действительно была небольшой, и он с готовностью последовал в расположенный рядом магазин. Хозяин любезно предложил гостю пройти в небольшую комнату позади прилавка, пообещав сейчас же принести товар. Когда он опустился в кресло, раздумывая, стоит ли немного поторговаться, появившийся хозяин вместо жемчуга вдруг выложил перед ним на стол пачку фотографий. Это были снимки, сделанные, разумеется, тайно, в тот злополучный день, когда он со своей французской знакомой занимались в отеле любовью.

Вначале все это показалось нелепой шуткой. Он даже подумал, что перед ним сейчас извинятся. Но когда в комнату зашел еще один мужчина и сел напротив, выжидательно глядя на него, стало понятно, что дело намного серьезнее.

Они предложили ему работать на них в обмен на фотографии. Хотя эти люди не назвали страну, которую они представляли, сомнений почему-то не было — они американцы.

Он быстро сломался, испугавшись, что если откажется сотрудничать, ему на родине будет уготована тяжелая судьба.

Это сотрудничество длилось уже несколько лет, и вначале сама мысль о предательстве очень тяготила его. Но ему платили, и платили неплохо. Деньги оказались решающим фактором. Постепенно он стал втягиваться, и его действия уже не казались ему таким страшным преступлением, как вначале.

Ему дали псевдоним "Гоби"...

…Внезапно он ощутил изнутри толчок. Открыв глаза, глянул на часы — минутная стрелка подходила к цифре "6". Пора. Взяв в руки транзисторный приемник, включил на настроенной заранее волне. Держа наготове листок бумаги и ручку, приготовился слушать.

И вот сквозь легкое потрескивание в приемнике раздался отчетливый, безучастный голос, монотонным тоном произнося цифры. Он стал быстро записывать. Голос замолчал и через несколько секунд повторил цифры. Он сравнил их с записанными. "Все верно", — подумал и выключил транзистор. Вдруг вспомнил, как ему пришлось впервые принимать передачу. Он тогда очень нервничал, опасаясь, что его кто-то увидит, хотя происходило это далеко от города, в безлюдном месте. Затем ему казалось, что КГБ где-то рядом и сейчас его арестуют, а когда записывал цифры, чувствовал, как дрожали пальцы, и был уверен, что спутал их порядок. В тот вечер он потратил часа три на расшифровку текста. Со временем он научился все делать гораздо быстрее.

Он часто задумывался: сколько в стране таких, как он? И кто эти люди? А ведь кто-то проваливается, и их разоблачают. По его мнению, слабости свойственны каждому, просто некоторым везет меньше.

Не так давно, настраивая транзистор в поисках хорошей музыки, он случайно услышал монотонный безучастный голос, который произносил цифры. Это был не его день, и до приема передачи было далеко. Значит, она предназначалась кому-то другому. Любопытства ради он записал услышанное. Но когда затем попытался расшифровать цифры, используя свой шифрблокнот, ничего не вышло. Конечно, подумал он тогда, так было бы слишком просто.

В этот раз все произошло, как обычно. Записав в блокнот цифры, он сразу поехал домой. Несмотря на то, что несколько десятков цифр вряд ли могли кого-нибудь заинтересовать, после приема передачи он предпочитал нигде не задерживаться. Приехав домой, быстро расшифровал сообщение. То, что ему переслали, оказалось совершенно неожиданным. Из Центра предупредили, что в определенные день и время на связь к нему выйдет человек, с которым он в дальнейшем будет работать в паре и выполнять его рекомендации.

В первый момент он почему-то подумал, что это провокация КГБ, который его раскрыл и теперь готовит последнее доказательство его вины, чтобы арестовать. Но затем, немного успокоившись, пришел к выводу, что если бы его хотели арестовать, то наверняка сделали бы это гораздо раньше.

В течение нескольких дней, предшествующих встрече, он все размышлял: кто этот человек, которому он готов фактически вручить свою судьбу? Наверно, более опытный и умный, иначе Центр не стал бы обязывать "Гоби" подчиняться ему.

Встреча произошла на передвижной выставке картин, прибывшей в Предпорожье из Москвы.

"Гоби" заранее выехал к назначенному месту, долго проверялся, пересаживаясь с трамвая на троллейбус, заходя в магазины, из которых неожиданно выходил, пытаясь затеряться в толпе людей, и, наконец, оказался рядом с Художественным музеем, где и должен был произойти контакт.

Не торопясь, переходил из зала в зал, рассматривая не столько картины, сколько окружающих его людей. Интересно, думал он, где этот человек, видит ли он меня? Посетителей было много — город не часто баловали сюрпризами из столицы, и предпорожцы всегда с энтузиазмом принимали гостей.

А вот и та картина — "Сороки весной". Быстро глянул на часы — до обусловленного времени около тридцати секунд, значит вот-вот. Первым пароль должен произнести незнакомец. "Гоби" пока не видел его. Он подошел к небольшому полотну с изображением стайки птиц, глянул на имя художника и в этот момент вдруг услышал заветную фразу: "Сороки не летают далеко". Не поворачиваясь, "Гоби" ответил: "И высоко".

Они стали встречаться в спорткомплексе у Собко. "Гоби" по достоинству оценил это место — у Федора Михайловича как хорошего массажиста всегда полно людей, и появление очередного пациента, которого нужно размять, никого не удивит. Тем более если это бортинженер "топазовского" авиаотряда Ракин Алексей Семенович, у которого недавно стала побаливать спина. И уж, конечно, никому и в голову не придет, что бортинженер Ракин является агентом ЦРУ по кличке "Гоби", который встречается в спорткомплексе со своим резидентом.

  СОБКО И «ГОБИ»

—   Добрый вечер, Федор, — Ракин зашел в небольшое помещение массажной и, улыбаясь, пожал Собко руку. Почти сразу после их знакомства Собко предложил перейти на "ты" и называть друг друга по имени, тем более возраст у них примерно одинаков.

—   В прошлый раз не смог подойти? — взгляд у Собко внимательный, проникающий.

—   Да был целую неделю на Байконуре, несколько раз откладывали пуск ракеты, — произнес Ракин чуть извиняющимся тоном, хотя вины в этом его не было. Но чувствовал он в Собко какую-то внутреннюю силу, непоколебимость, отчего Ракин, человек в общем-то мягкий, всегда слегка тушевался, будто оправдываясь в чем-то. Хотя мог Собко быть обаятельным, душевным человеком, которому хотелось открыться и довериться. Вот и сейчас, встретив вначале, казалось бы, строго своего партнера, Собко широко улыбнулся и похлопал того по спине:

—    Проходи, Алексей, раздевайся, нужно поправлять здоровье, а то спишут из летного состава и останешься без обеих работ.

Ракин сразу отреагировал на шутку.

—    Обеих работ? А работа на КГБ? — засмеялся он, снимая рубашку. — Я тебе начал рассказывать на прошлой встрече. Так вот. За месяц до выезда в Африку со мной встретился человек из органов. Откажись я тогда — не видать поездки, как своих ушей. Согласился, конечно.

—   И чего они от тебя требовали?

—    Да ничего особенного. В основном, чтобы я сообщал о подозрительном поведении наших специалистов, которые летали со мной в Африку. Мне это было нетрудно. Я еще удивлялся, что меня органы хвалили: говорили, хорошо работаю.

—   А какие отношения сейчас с КГБ?

—    Выполняю роль добросовестного помощника, постоянно даю информацию об интересе к салону, Генеральному. У них это проходит за первый сорт.

—    Сотрудники, которые работали с тобой, часто менялись?

—   За время работы в авиаотряде "Топаза" — три раза. Я сообщал о них в Центр, давал характеристики, словом, все, что можно.

—   Ну, а после того, как на тебя наши вышли? В КГБ по твоему поведению ничего не почувствовали?

—   Честно говоря, я испугался, что могу проколоться, и после той поездки дома неделю просидел. Сказал, что заболел. Обошлось. И потом ЦРУ хорошо платило, не то что КГБ, а это знаешь как важно, — и Ракин засмеялся, но видя, что Собко его не поддержал, сразу стал серьезным.

—    Я им о КГБ рассказал сразу, — продолжил он. — Договорились, что обо всем, что интересует комитетчиков, я буду информировать Центр через тайник. Перед отлетом из Африки посоветовали дома поактивничать, проявить патриотизм, рвение.

Ракин сел на кушетку, держа рубашку в руках. В памяти всплыла встреча с американцами в Пуэнт-Нуаре, когда он в последний раз прилетел в Конго — контракт заканчивался. Тогда один из них, по имени Фред, сказал, что "дружбу" они не прерывают, но связь будут осуществлять по-другому. От этих слов Ракин тогда испытал смешанное чувство. С одной стороны, его тяготила связь с чужой разведкой, опасения, что КГБ все раскроет, тревожила зависимость. Но он уже привык к хорошим деньгам, а отказываться от них и всего того, что они давали, от обеспеченной жизни ему было тяжело.

—     Алексей, ты меня слышишь? — Собко коснулся плеча Ракина и он, углубившись в воспоминания, от неожиданности вздрогнул. Собко внимательно глянул ему в лицо и сказал уже мягче:

—    Ложись на кушетку, вытяни руки вдоль туловища и расслабься.

Собко был опытным психологом и почувствовал, что его товарищу нужно выговориться. Поэтому он не стал дальше расспрашивать Ракина, зная, что тот сейчас все расскажет сам.

—   Затем предложили работу в экипаже салона "Топаза", — продолжал Ракин. — Опытных бортинженеров мало, а тут я еще дружу с КГБ. Постоянно пишу информации о том, что кто-то проявляет интерес к Генеральному конструктору, Генеральному директору и ведущим специалистам, о предаварийной обстановке и всякое другое. Мне кажется, ЧК довольно.

—   Кстати, после прошлых процедур позвоночник давал о себе знать?

—   Наоборот, на следующий день появилась такая легкость…

—    Спина запущена, ею нужно серьезно заниматься. Нам с тобой, Алексей, придется серьезно поработать. Попробуй расслабиться. — Собко легко, пальцами, прошелся вдоль позвоночника Ракина, ощупывая мышцы.

—   У меня болит левое плечо, возможно простудил, — Ракин чуть повернул голову в сторону Собко.

—   Я надавливаю на него. Больно?

—   Ого! Острая боль.

—   Отложение солей. Мало двигаешься, утром нужно делать зарядку минимум 30 минут.

—    Пробовал, не получается. Как правило, рейсы утренние. В аэропорту уже в шесть ноль-ноль.

—   Делать зарядку можно в любое время, все остальное отговорки. Будешь жаловаться на поясницу, спишут по здоровью.

Несколько минут Собко активно растирал плечо коллеги, не говоря ни слова. Молчал и Ракин.

—     Улетели во вторник на пуск серийной ракеты "Сатана", — продолжил, наконец, Ракин, — а пуск вроде подтверждал пригодность очередной партии. Но потом я понял, что это легенда. Проверялась какая-то система разведения, пуск несколько раз откладывали, и состоялся он только в субботу. За пуск работники полигона не получили премии. Обо всем этом я в салоне услышал.

—   Что значит система разведения? — Собко, тщательно разминая спину Ракина и надавливая на нее все сильнее, не упускал в разговоре ни одной детали.

—   Я-то слышу не весь разговор, а только его обрывки. Ведь специалисты понимают друг друга с полуслова. Я в "Военной книге" покупаю литературу по ракетной тематике, но все равно тонкости слабо улавливаю.

—   Я думаю, нам поможет техника, а понимают пусть другие.

—   В этот раз летели только представители разных КБ, отвечающие каждый за свою систему. Вместо салона ЯК40 была обычная "двадцатьчетверка", полно народу, шумгам, выпивают. Проявлять интерес к их разговорам както не с руки.

—    Этого делать не следует, а вот подробно описать, что слышал, нужно.

—   Я уже написал, бумага лежит в кармане пиджака. Я ее не шифровал. В случае чего скажу, что подготовил для КГБ.

—   Все, — Собко, улыбаясь, несильно шлепнул по спине Ракина, — сеанс закончен.

Ракин расслабленно встал, с удовольствием потянулся и не спеша стал натягивать рубашку.

—    Алексей, — Собко стал серьезным, — теперь слушай внимательно. Я сейчас дам тебе батарейки, они двойного назначения — питают пульт телевизора и играют роль диктофона. Купишь несколько пультов для той марки телевизора, что в салоне, когда будешь в командировке в Москве. Будешь менять перед вылетом. Теперь запоминать не нужно, — Собко рассмеялся и похлопал товарища по плечу, как бы приглашая порадоваться этой шутке. Затем он вытащил из сумки четыре обычные круглые батарейки и, не переставая улыбаться, протянул агенту.

Но судя по лицу Ракина, ему было не до веселья. Наоборот, услышанное встревожило его. Дрожащей рукой он взял батарейки и засунул их в карман. "В самолете диктофон? Зачем мне дополнительный риск? — застучало в голове. — Что же делать? Отказаться, надо отказаться".

—   Федор, но ведь перед полетом самолет проверяют, все переворачивают, — ответил Ракин, стараясь, чтобы его голос звучал убедительно, — ищут взрывчатку или подслушивающие устройства.

Но Собко был неумолим.

—    А ты пульт с батарейками держи при себе, а после проверки — поменяешь. Запись рассчитана на два часа. На обратный полет нужно будет закладывать другой пульт. Да не волнуйся ты так, — Собко ободряюще подмигнул, — запомни: выигрывает тот, кто уверен в победе. Иначе ты обречен.

Ракин вяло улыбнулся в ответ — о победе он думал меньше всего.

Собко стал рассказывать дальше о том, как пользоваться устройством, но Ракин был уже не слишком внимательным. Однако когда он услышал фразу "Вся работа будет идти через меня", понял, что предстоят и другие изменения.

—    Значит, я в зону приема больше не выезжаю? — с надеждой спросил он.

—   Верно, Алексей. Передачи будут либо для другого сотрудника, либо пустышки.

Этот ответ немного приободрил Ракина. "Что ж, — подумал, — хоть в этом я рисковать не буду". Он поднялся, взял сумку, намереваясь выйти, но будучи уже у дверей, внезапно остановился.

—   Федор, хотел тебя спросить… — он замялся, не зная, как продолжить, боясь, что его неправильно поймут. Эта мысль давно не давала ему покоя. Страх быть раскрытым в результате неосторожного слова или ошибочного поступка поселился в его сердце с того дня, когда он согласился жить двойной жизнью. И при этом он не был уверен, что ЦРУ станет бороться за его спасение. Он поднял глаза и посмотрел в лицо Собко. Глаза шефа выражали готовность выслушать и понять.

—   Ну, давай, не стесняйся, — подбодрил тот. И он решился.

—    Понимаешь, когда американцы со мной говорили последний раз в Пуэнт-Нуаре, предупредили, что если я расскажу КГБ о встречах с ними, то они чекистскому руководству скинут такую информацию, что меня привлекут к уголовной ответственности. А если… если я… сделаю это случайно или под давлением? — совсем расстроенным голосом закончил фразу Ракин.

Собко теперь жесткими глазами смотрел на Ракина, и тот уже пожалел, что задал этот вопрос.

—   Ты должен все понимать, Алексей. Если ты проколешься, у нас не будет другого выхода.

Он вышел из здания спорткомплекса расстроенный. В кармане лежало несколько обычных на вид батареек, и именно это обстоятельство его тяготило больше всего. Почему-то в голове засела мысль, что это может быть взрывчатка. "А почему нет? — размышлял он. — Послезавтра я вылетаю в Москву, в салоне Генеральный с замами весь цвет ракетной мысли. Я вставляю в пульт батарейки, включаю телевизор, и в этот момент взрыв. На несколько месяцев на "Топазе" все затормозится. Американцам этого только и нужно. А моя-то жизнь для них — мелочь".

От этих мыслей Ракин вконец отчаялся. Он был близок к тому, чтобы выкинуть батарейки в мусорный ящик, и лишь усилием воли сдержал себя. Затем решил немедленно, сейчас же позвонить тому сотруднику КГБ, с которым встречался, и рассказать обо всем.

Но тут он вдруг вспомнил те толстые пачки денежных купюр, которые регулярно передавали ему его патроны, и остановился. Заставил себя подумать, что мнительность всегда мешала ему, и стал успокаиваться. Тут же нашел массу контраргументов, объясняющих бессмысленность своих тревог.

Да, деньги помогали ему совершенно по-другому смотреть на многие вещи и, главное, не отказывать себе в приятном. Почему, например, располагая неплохими средствами, он не может позволить себе купить любовь красивой женщины, когда ему захочется? Конечно, он не отказывал себе в этом. Особенно в Москве, куда приходилось летать раз-два в неделю.

Да, его всегда тянуло к комфорту в жизни, возможности не задумываться о деньгах, которые приходится тратить. Разве это плохо? Бедность, с которой он был так тесно связан в молодости, угнетала и унижала.

У него кооперативная квартира с дорогой мебелью, машина, жена покупает вещи у фарцовщиков, переплачивая в несколько раз. Ну и что? Она довольна. У детей тоже нет материальных проблем.

Он имеет право на такую жизнь, потому что хочет жить именно так.

Эти мысли постепенно успокоили его. К своему дому он подошел в нормальном настроении.

  ЯРКОВ. МОСКВА

Я в Москве, где сегодня встречаюсь с представителем ЦРУ. Это не рядовая встреча, хотя человек, с которым мне предстоит увидеться, не занимает в американской спецслужбе больших постов. Но, черт побери, проще, наверное, пообщаться с директором Центрального разведывательного управления, чем с сегодняшним гостем нашей столицы. А все потому, что имя гостя — Лиза.

Накануне мне позвонил Верещагин.

—     Сергей, надо встретиться, срочно. После работы сразу, не заезжая домой.

Я понял: что-то случилось. И не ошибся. Верещагин выглядел озабоченным.

—   Тебе домой сегодня несколько раз звонила Лиза.

—   Откуда?

—   Из Москвы.

—   Ого! — удивился я. — А чего так неожиданно?

—   Думаю, она тебе потом сама скажет. Но проблема в том, что у нас мало времени. Мы должны успеть подготовить дезинформацию для ЦРУ, которую нужно будет подсунуть Лизе.

—   Значит, я лечу в Москву? Когда?

—    Пока не знаю. Неизвестно, сколько времени она пробудет там. Думаю, сегодня вечером ты узнаешь все — она тебе позвонит обязательно. Завтра утром я буду уже у Шамова и согласую все вопросы.

Думаю, мы с Верещагиным в этот вечер ничего не упустили. До глубокой ночи "прокручивали" разные варианты встречи с Лизой и постарались предусмотреть все. В конце концов, Верещагин сказал мне: "Даже если у тебя в кармане уже сто комбинаций, а ты столкнешься еще с одной, она уже не станет неожиданностью". С таким выводом спорить сложно — у подготовленного человека случайностей не бывает.

Подполковник как в воду глядел. Вечером у меня в квартире раздался междугородный — короткие, требовательные звонки. Конечно, это была Лиза.

—    Сережа, милый, я тебе звоню-звоню, а ты не отвечаешь.

—   Лиза! — постарался я придать своему голосу радостное удивление. — Ты откуда?

—   Из Москвы, — игриво ответила она.

—    Как из Москвы? А почему меня не предупредила, что прилетаешь? Я бы что-нибудь обязательно придумал и встретил тебя.

—    Ну ты же знаешь, по телефону нельзя такие вещи говорить. У меня уже есть печальный опыт — позвонила двоюродному брату из дому, а он на закрытом заводе работал.

—   Ну?

—   Ну и уволили его. Я-то живу не в СССР.

Я ждал, когда она перейдет к главному, чувствуя по ее голосу, что предложение поступит вот-вот. Так и случилось.

—   Сережа, милый, я по тебе очень соскучилась. А ты? Честно говоря, от любви я не сгорал. Оно и понятно, ведь она работала на организацию, которая охотилась на меня. Но молчать, слыша, как страстно шепчет призна-

ния красивая женщина, было бы глупо.

—     Конечно, — ответил я сладким голосом, думая о том, говорит ли она правду хоть отчасти. Все же интересно, что у этих барышень в голове, даже если они работают на разведку? Не зря же на нее так мужики заглядываются на улице, что-что, а ножки у нее — будь здоров! Да, если быть честным, не только ножки.

—   Никак не могу забыть нашу встречу, ту ночь, — ворковала Лиза, — впервые почувствовала настоящего мужчину, силу и защиту.

—   Ты тоже удивительная, — поддержал я Лизин тон и был при этом искренен. Она тогда меня действительно удивила, моя школьная подружка-цэрэушница.

—   Сережа, я тебя очень жду, приезжай.

Конечно, приеду, играть с американской разведкой — моя работа. Но нельзя же, сломя голову, бросаться по первому зову, так и на голову сядет.

—   Лиза, хорошая моя, дай мне хотя бы до завтра время. Иначе, если я к тебе сейчас уеду, завтра меня с работы выгонят, — постарался придать я голосу убедительность.

—   Я понимаю. А завтра ты будешь знать? — расстроилась Лиза.

—    Конечно. Мне нужно быть в Москве по вопросам испытаний, завтра постараюсь взять командировку и выехать.

—    Испытаний? Как интересно! — нежность в голосе Лизы сменилась неподдельным профессиональным интересом.

Вот и верь после этого женщинам.

На следующий день я вылетал в Москву. Как там дела у Верещагина? После обеда я должен забрать в ячейке номер 36 автоматической камеры хранения Курского вокзала пакет с дезинформацией для ЦРУ, которую специально подготовили аналитики из контрразведки в расчете на то, что хотя бы часть этого добра обязательно попадет к нашим заокеанским "коллегам". Моя задача — ненавязчиво показать документы Лизе. Это будет несложно.

Место нашей встречи — у арки метро "Маяковского". Я там в назначенное время с небольшим портфелем, где лежат взятые из ячейки камеры хранения документы. Вновь, как тогда в аэропорту, издали замечаю ее. А виной тому рыжая копна волос, которые медью отливают в лучах заходящего солнца. В отличие от мужчин-разведчиков женщины, чтобы облегчить себе работу, предпочитают демаскирующие признаки. На плече у нее болтался фотоаппарат, значит, будем фотографироваться. Неужели в ЦРУ мало моих фотографий? А-а-а, понятно, с Лизой вдвоем в их досье еще нет. Что ж, на днях будут.

Когда, улыбаясь, она подошла и поцеловала меня в щеку, я почувствовал аромат тех же духов — легких и чуть терпких одновременно. Думаю, дело не в консервативности Лизы, просто этот запах действительно кружит голову, и она знает об этом.

—   Какой очаровательный букет! Ты рад меня видеть?

—   первое, что спросила она, едва взяв у меня цветы и подставив щеку. Разумеется, я поцеловал ее в губы, постаравшись протянуть удовольствие максимально долго.

—     Ты что?! — вскрикнула она, вырываясь. — Я же чуть не задохнулась.

—   Это только начало, дорогая, — пообещал я, заметив, что она, поправляя волосы, глянула на меня чуть с удивлением. А может, я ей действительно нравлюсь?

—   Сумасшедший, — она уже с милой улыбкой кокетливо грозила мне пальчиком — типичная женская уловка, говорящая, что мне можно продолжать в том же духе.

—   Так ты надолго к нам? — перешел я к делу.

—    На несколько дней. Все это время буду в Москве. Послезавтра сюда приедут родители, увижусь с ними, пообщаюсь. Так что у нас с тобой два дня.

—   Полтора, — поправляю я, — сегодня не в счет.

—   Тогда не будем тратить время. Чем мы с тобой займемся? — Лиза смеется и заглядывает мне в глаза.

—    Напоминаю, что здесь не заграница, и я спокойно могу пригласить тебя в ресторан, валюта тут не нужна.

—    А давай просто погуляем, — предлагает она, потянув меня в сторону памятника Маяковскому.

Вечерняя Москва почти такая же шумная, как и днем. Правда, нарядных людей к закату дня становится больше. В основном, этот гости столицы. Мы тоже гости, а потому так же с интересом оглядываем здания, улицы, театральную рекламу. Последнее Лиза читает вслух.

—   С подружками, бывало, ездили в Москву, чтобы посмотреть какой-нибудь спектакль. Билеты с трудом доставали, с рук, — вспоминает она, мечтательно улыбаясь,

—   как давно это было.

—   А в Америке ты ходишь в театры?

—   В Америке? — переспрашивает Лиза и встряхивает головой, словно возвращаясь в настоящее, — да нет, там некогда. Хотя в том же Нью-Йорке сотни разных театральных площадок.

Мы гуляем по улицам, пока светлые сумерки не сменяются ночной темнотой. Зажигаются вечерние огни.

—     Извини, а ты где остановился? — интересуется Лиза.

—   У тебя.

Она смеется.

—   Ну, тогда я предлагаю зайти к нам.

—    Гостям до одиннадцати вечера, — напоминаю я, — тебя это не смущает?

—    Ничего, — успокаивает меня Лиза, — у меня свой способ имеется.

У входа в гостиницу суровый швейцар внимательно смотрит на нас, явно намереваясь проявить свою власть. Лиза молча сует ему в руку зеленую бумажку, и выражение лица у того мгновенно меняется — с ласковой, предупредительной улыбкой он распахивает перед нами двери.

Лиза остановилась в полулюксе. Здесь, на мой взгляд, неплохо, две комнаты, кондиционер. Думаю, ей не приходит в голову, что номер прослушивается КГБ. За гостиничной стойкой регистрации сидит завербованная органами агент, которая, выполняя задание, предложила приезжей американке Лизе именно этот номер.

—    Угощу тебя чаем, — Лиза ставит на журнальный столик чашки. — Располагайся, как тебе удобно, что не нужно — можешь на диван положить.

Я швыряю портфель в сторону, предварительно незаметно расстегнув в нем замок, чтобы содержимое могло легко вывалиться и попасть Лизе на глаза.

Так и происходит. На лету портфель открывается, и из него выпадает несколько листов.

—    Ой, — Лиза поднимает упавшие бумаги и с любопытством смотрит, — что это у тебя потерялось?

—    А-а-а, это? — я безразлично машу рукой, — да то мои секреты, завтра же нужно в министерство их отдавать.

—   Настоящие секретные документы?

От меня не ускользает, что глаза моей подруги загорелись еще большим интересом.

—   Ну, не совсем секретные, во всяком случае, закрытые, не для всех, — предупреждаю я строгим голосом.

—    Да нет, мне это не нужно, — напускает на себя показное безразличие Лиза.

Конечно, она лукавит. Стоит мне сейчас удалиться, к примеру, в ванную, и документы Лиза, скорее всего, переснимет на фотопленку.

Лиза подсаживается ко мне в кресло.

—     Ты вспоминал обо мне? — ее рука взъерошила мои волосы. Почему-то во всех шпионских романах появление женщины приводит к тому, что герой расслабляется и забывает обо всем на свете. У меня не роман, а действительность, а она всегда более непредсказуемая. Но только не в данном случае. В ближайшие полчаса ничего неожиданного не будет. Поэтому я действую стандартно — снимаю ее блузку, расстегивая непослушные пуговицы одну за другой. Проходит вечность, а я только на полпути к цели. И кто придумал эти застежки? Дальше меня ждал приятный сюрприз — под блузкой больше ничего не было, поэтому моя задача упрощается.

—   Сереженька, милый, — Лиза задыхается от страсти и, понимая, что на юбку мне сил не хватит, сама ловко сбрасывает ее в одно мгновение. Поистине, ловкость женщин во все века заслуживает всяческих похвал.

Я целую роскошные груди с торчащими сосками, и Лиза начинает громко стонать. Мне уже не нужно отвлекаться — остатки ее белья уже валяются на ковре.

Конечно, она потрясающая женщина, и время для меня сейчас теряет смысл. Единственное, о чем я успеваю подумать, не громко ли вскрикивает Лиза, пока мы занимаемся любовью. Иногда ее стоны набирали столько децибел, что микрофоны у наших сотрудниц, сидящих на прослушке, наверняка могли выйти из строя. Впрочем, это проблемы техники.

…Когда мы, совсем обессиленные, лежали рядом в постели, Лиза шептала мне в ухо:

—   Ты мой самый любимый мужчина, поверь. Только с тобой я поняла, что такое быть счастливой. Ты любишь меня?

—    Как истинный джентльмен… — начал я издалека, собираясь объяснить, что жениться на ней пока не могу, но Лиза прервала меня.

—   Нет, ты не джентльмен, ты мой родной человек. А я для тебя?

Я не сентиментальный человек, но если она говорит правду и я действительно такой потрясающий мужчина? Поневоле мужское тщеславие расцветает буйным сорняком. Нет, все же в контрразведке есть немало приятных моментов…

А в это время Верещагин сидел в кабинете Шамова.

—   ОТУ сообщило, что Лиза сфотографировала документы, что были у "Одесского". Так что часть замысла удалась. А сейчас узнаем мнение начальника нашего "американского" отдела, что он предлагает? Кстати, на нее мы завели оперподборку.

Шамов поднял телефонную трубку.

—   Михаил Валентинович, зайди.

Через несколько минут появился начальник отдела.

Он был готов к беседе и сразу начал с главного.

—    Наше предложение остается прежним — ее отпускаем с дезинформацией. Конечно, можно и задержать. Тогда громкий процесс, шпионский скандал.

—    Нет, задерживать не будем, — возразил Шамов, — оставим, как есть.

—   Понятно.

—   И еще. На эту американку заводите дело разработки. С сегодняшнего дня все, что касается ее, будете отправлять в Предпорожье Верещагину и с ним согласовывать все действия.

Начальник отдела кивнул. Когда он вышел, Шамов, как бы размышляя, сказал:

—   Ну, арестуем мы ее, а что дальше? Подозрение сразу же на "Одесского" упадет. А она у нас и так под контролем, куда денется? Нет, слишком важна для нас эта оперативная игра, чтобы рисковать ею ради сиюминутного успеха. Да и какой это в сущности успех?

—   Согласен, — поддержал Верещагин, — "Одесский"

—   это наш золотой фонд, а на "Кольчуге" потом молодежь учить будем...

  ПОД КОЛПАКОМ

Не успел Солченко, зайдя в кабинет Шарубы, прикрыть за собой дверь, как тот сразу спросил:

—     Тебе известен такой Ракин Алексей Семенович, бортинженер авиаотряда "Топаза"?

Солченко Ракина знал. Но по тону, каким начальник задал вопрос, почувствовал: что-то произошло. И произошло не очень хорошее.

—     Да, Павел Степанович, известен. Это наш агент "Африканец".

Шаруба молча придвинул несколько листов бумаги на край стола.

—   Вот почитай разговор "Лесоруба" с вашим агентом, пока Прудников идет ко мне. И подумай, чем оправдываться будешь.

Сводка ОТО

Объект 11

Время: 15-55 М1. объект

М2. неизвестный мужчина М2: Добрый вечер, Федор.

М1: В прошлый раз не смог подойти?

М2: Да был целую неделю на Байконуре, несколько раз откладывали пуск ракеты…

Начав читать, Солченко сразу понял, почему Шаруба спросил его о Ракине таким тоном. Понял и почувствовал под ложечкой неприятный холодок. Он продолжал пробегать глазами текст, пока, наконец, не закончил читать. О содержании второго документа Солченко догадался сразу. Это была выписка из сводки наружного наблюдения, сотрудники которого установили, что незнакомый мужчина, который беседовал с объектом, — Ракин Алексей Семенович, бортинженер авиаотряда "Топаза".

—   Ну что? — строго спросил Шаруба.

Не отвечая, Солченко перевернул вторую страницу сводки и медленно прочитал ее еще раз:

"М1: Алексей, теперь слушай внимательно. Я сейчас дам тебе батарейки, они двойного назначения — питают пульт телевизора и играют роль диктофона. Купишь не- сколько пультов для той марки телевизора, что в салоне, когда будешь в командировке в Москве. Будешь менять пе- ред вылетом. Теперь запоминать не нужно (смеется-.

М2: Федор, но ведь перед полетом самолет проверя- ют, все переворачивают, ищут взрывчатку или подслу- шивающие устройства.

М1: А ты пульт с батарейками держи при себе, а по- сле проверки — поменяешь. Запись рассчитана на два ча- са. На обратный полет нужно будет закладывать другой пульт. Да не волнуйся ты так, запомни: выигрывает тот, кто уверен в победе. Иначе ты обречен.

М2: Я понимаю, просто мне нужно продумать все до мелочей, до секунды, а главное — не оставить пульт с под- слушкой, ведь на полигон летим пять часов.

М1: Это довольно простая операция. Есть вопрос. При интенсивных полетах нужно больше батареек. Кстати, односторонние передачи для тебя остаются, но тебе принимать их не нужно. Вся работа будет идти через ме- ня.

М2: Значит, я в зону приема больше не выезжаю?

М1: Верно, Алексей. Передачи будут либо для другого сотрудника, либо пустышки. Мы же считаем тебя своим сотрудником с заработной платой. (Смеются-. Да, кста- ти, забери пакет— это вознаграждение. Центр требует активизации. Возвращать батарейки будешь с устными объяснениями, кто летел, время полета".

Конечно, "Африканец" мог зайти к Собко и по заданию сотрудника, у которого он был на связи, но тогда Солченко об этом наверняка бы знал. Но он не знал…

Значит, "Африканец" — двойной агент и работает, в первую очередь, на ЦРУ. Конечно, за такие вещи в Комитете по головке не гладят, спросят по полной программе, как вербовали, как изучали и проверяли, тем более агент регулярно бывал за рубежом. А "Африканец" в полете заходит в салон Генерального, где мог услышать и наверняка слышал не раз то, о чем при посторонних не говорят. И что он передал в ЦРУ, можно только гадать…

В этот момент в кабинет зашел Прудников.

—   Вот, Алексей Миронович, ОТО нам сводку по "Лесорубу" передал. Там неприятный сюрприз. Чем читать, давайте лучше посмотрим, как все происходило.

Шаруба нажал кнопку на аппарате, и на экране стоявшего сбоку от стола начальника телевизора появилось изображение небольшой комнаты, посреди которой стоял массажный стол. В следующую секунду в комнату зашли двое мужчин.

—   В белом халате — "Лесоруб", — прокомментировал Шаруба.

—   Крепкий орешек, — хмыкнул Прудников. Следующие несколько минут запись смотрели молча. Как только экран телевизора погас, Прудников во-

просительно посмотрел на Шарубу.

—  Человек по имени Алексей — наш агент. Предатель.

Об этом мы узнали только что, — отозвался тот.

—   Он был у нас вне подозрений. Больше года летал в Африку, дал много интересной информации, все подтверждалось, — добавил Солченко, — но что-то, видимо, упустили.

—   Это многое меняет, — задумчиво произнес Прудников, — но для начала я посмотрю его дело. А Шамову по "Африканцу" вы доложите? — Прудников вопросительно глянул на Шарубу.

—   Да, — коротко ответил тот.

  ПРУДНИКОВ

—    Да, нетрудно увидеть, что его после возвращения из Конго никто серьезно не проверял, — сказал Прудников, возвращая дело "Африканца" Солченко, — одна контрольная встреча, можно сказать, не в счет. Плохо. Негласный осмотр квартиры подготовили?

—   Там большие сложности, — ответил Солченко, — у него теща — лежачая больная, недавно инсульт перенесла. Сейчас договорились с врачами, ее положат в больницу на лечение. Потом дети. Их включили в экскурсионную группу школьников, которые на каникулах едут в Ленинград на несколько дней. После этого сразу и приступим.

А дальше нужно будет оперативную игру с американцами начинать. Пока использовать "Африканца" втемную, а дальше решим. Кстати, какую кличку дадим ему?

—   "Двойник" просится.

—   Хорошо, — согласился Прудников, — психологически он человек податливый, мнительный, насколько я понял из материалов. А раз так, то если мы его арестуем и предложим игру, то он вряд ли чисто сыграет. "Лесоруб" его сразу расколет. Брать нужно будет обоих. Ладно, идем к Шарубе.

Они зашли в кабинет начальника управления, который оставили всего лишь час назад.

—    Давайте посоветуемся, — Шаруба открыл тетрадь, готовясь делать записи, — с минуты на минуту появится Шамов. Я ему уже доложил по контакту "Лесоруба" с нашим агентом. Теперь скажу по ситуации и сразу же наши предложения.

—    Павел Степанович, — начал Прудников, — мы назвали "Африканца" "Двойником" и для конспирации предлагаем в разговоре пользоваться только этим именем. — Прудников на секунду остановился, чтобы собеседники лучше восприняли смысл сказанного, а затем продолжил:

—    Теперь о мероприятиях. Думаем, что, во-первых, нужно дать оценку информации, которую "Двойник" сдал в ЦРУ, и в дальнейшем всю последующую передачу взять под контроль. А затем, учитывая психологию агента, использовать его втемную. Нам выгодно давать сведения по морской ракете.

—   Согласен, — отозвался Шаруба. Он протянул руку и взял трубку телефона ВЧ. — Николай Алексеевич, это снова Шаруба. Хочу доложить наши предложения по "Лесорубу" и "Двойнику". Так мы "Африканца" назвали. Ну, прежде всего отрабатываем материалы процессуально для возбуждения уголовного дела. Это само собой разумеется. Но вот очень нужна техника для перехвата сверхскоростных радиопередач. Без этого будем опаздывать с контролем за передачами в их Центр с нашей территории. И нам очень нужно, чтобы разведка посмотрела через нашу резидентуру в Конго, что есть по тому периоду, когда "Двойник" бывал там.

Видимо, Шамов что-то отвечал Шарубе, так как тот замолчал и внимательно слушал, делая пометки в тетради.

—   Теперь по морской ракете, — продолжил Шаруба.

—   Для нас продвижение информации по ней выгодно со всех сторон. Тем более, что здесь мы не раскрываем особых тайн. Поэтому просим поддержки.

Шаруба еще несколько минут обменивался с Шамовым мнением по различным вопросам разработки и, наконец, повесил трубку.

—     Николай Алексеевич просит быстрее отправить шифровку с нашими предложениями. Так что давай через час, максимум полтора "срочную" ко мне на стол, — Шаруба глянул на Солченко, и тот кивнул головой, тут же задав вопрос:

—   А по технике что?

—   Дадут новейшую аппаратуру для "наружки". До ста метров берет разговор, да еще и фильтровать можно. Да, кстати, Николай Алексеевич попросил вас перезвонить,

—   обратился Шаруба к Прудникову.

  ГРИГОРЬЕВ

Уже через полтора часа после этого разговора Шамов получил из Предпорожья шифровку. Пробежав по ней глазами, он удовлетворенно хмыкнул и, положив ее в папку, вышел из кабинета. Его уже ждал начальник Второго Главного Управления КГБ СССР Григорьев.

Около часа они сидели, обсуждая в деталях предстоящие шаги по разработке шпионов. Для них, двух профессионалов, было очевидно: чтобы выявить всю цепочку связи американского разведывательного центра со своими людьми в СССР, нужна оперативная игра. Но уже с участием второго ключевого игрока — "Двойника".

—    Похоже, их только двое, — предположил Шамов, закуривая очередную сигарету, — но где гарантии, что вскоре не появится кто-то еще?

—    То-то и оно, — вздохнул Григорьев, — и без этого пока не ясно, как близко американцы подошли к нашим секретам. Но деваться нам некуда, будем исходить из того, что есть. Работы сейчас там будет невпроворот. Нужно помочь людьми и техникой.

—   С "наружкой" напряженно. Думаю, пусть соседние областные управления поделятся — дадут по бригаде с машинами. И еще двух кинологов с собаками желательно отправить, хорошо себя зарекомендовали.

—      Теперь настала очередь нашего "Одесского", — Григорьев затушил сигарету в пепельнице. — Важно тщательно отрабатывать ему задание, не упустив ни малейшей детали. Тут должна быть стыковка, как на космической станции — никаких случайностей и ошибок. "Дезу" для американцев будем отрабатывать так, чтобы она не противоречила, то ли от "Лесоруба" вышла, то ли от "Одесского".

—   Конечно, — кивнул головой Шамов.

—     Нужно позволить "Лесорубу" провести тайниковую операцию, чтобы мы этот канал связи взяли под контроль. Тем более, туда он заложит и дезинформацию, которую мы ему сливаем. Как считаешь?

—   Думаю, это правильно.

—    И еще. Это главное, — наконец проговорил Григорьев, внимательно глянув на Шамова и замолчав после сказанных слов. Ему хотелось, чтобы Шамов почувствовал их особую важность.

Но это было излишним. Шамов догадался, о чем сейчас пойдет речь. Андропов уже вышел из больницы и держал все нити управления в руках. О разговоре с Циневым Григорьев ему, конечно, доложил. И теперь глава КГБ ограничил доступ своих заместителей к разработке. Самые важные указания он давал Григорьеву напрямую. Тот сразу понял, какое место будет занимать в реализации этого дела каждый руководитель. В том, что Циневу не предоставлено право влиять на ход разработки, начальник Главка не сомневался. Догадывался об этом и Шамов. Они были людьми Андропова и понимали, как вести себя в данной ситуации. Правда, никто из них ни разу не обмолвился о взаимоотношениях в верхушке КГБ. Истина, что "и стены имеют уши", была известна им не понаслышке.

—   Так вот, — продолжил Григорьев, — мне нужно как можно быстрее доложить Председателю наши выводы и предложения. Давай до вечера все закончим, хорошо?

  РАЗРАБОТКА

—   Когда же вы планируете побывать у Собко на массаже?

—   Хочу послезавтра, как раз вечер у меня свободный.

—   Во время массажа скажете, что едете на две недели в командировку по ракетам "Тайфун". Посоветуйтесь, как быть, ведь курс прерывается.

—   Хорошо. Это удобный предлог.

Находясь на конспиративной квартире, сотрудник контрразведки Управления по Предпорожской области вел разговор со своим агентом, который как работник "Топаза" регулярно посещал спорткомплекс. Это была маленькая часть большой оперативной игры, когда до Собко и Ракина доводили по разным каналам ложную информацию. И тот, и другой должны были поверить в достоверность получаемых сведений и передать свою уверенность ЦРУ. И тогда игра состоится.

Сводка ОТО

Объект 11

Время: 18-45

В контролируемом помещении слышны голоса людей. Судя по содержанию разговора, это обслуживающий пер- сонал проверяет работу телевизора.

В 18-55 в помещение заходит группа мужчин после за- нятий в бассейне.

М1: Хорошо нагрузились, теперь надо бы расслабить-