47. Ее первый месяц пребывания  в пансионе был спокойным и приятным. Грейс была полна собой и радовалась хорошей погоде. Вслед за м-ром Вискером поселилась пожилая супружеская пара Дафф и  Джестер Пиготт. Грейс нашла их милыми людьми.  Веря в то, что простая еда и свежий воздух сулят им долголетие, они умеренно питались и много времени проводили на свежем воздухе. Мистер Вискер, снявший комнату на три недели, платил по шесть долларов,  дружелюбные Пиготты за двоих платили 18 долларов, они остановились на две недели. Таким образом,  доход, который Грейс получила с них, составил 50 долларов. К концу мая Ярмут наводнили сотни отдыхающих, хотя сезон открывался в июне, так что Грейс  не сомневалась в том, что сдаст все комнаты. Располагая восемью комнатами и десятью кроватями,  она рассчитывала получить 320 долларов в месяц.    Но спокойное существование омрачили два случая.  В пятницу 27 мая в пансион явились Терсина и Слай. Они заявили, что работали почти месяц, перед тем, как  Грейс их уволила, так что каждому она должна по 30 долларов и потребовали немедленной уплаты.

-Вы работали на Мег, пусть вам она  и заплатит, - сказала Грейс.

-Но Мег, мы сейчас от нее,  сказала, раз хозяйка вы, то и платить должно вам, - заявил Слай. – Стало быть, вот с чем мы пожаловали.

-Она ушла, прихватив с собой кассу. Пусть вернет все деньги, тогда я выплачу вам жалованье, - ответила Грейс.

-Ты, конечно, права, но ты можешь не знать, что в апреле не было ни одного постояльца, а значит,  не было никакого дохода, - сказала Терсина, стараясь быть любезной и тем самым показывая пример примитивного и жалкого лицемерия. – Вот Мег и говорит, что у нее нет денег, оттого она послала нас к тебе.

-Ну, тем более я не нахожу повода заплатить вам, ведь вы не работали.

-Как это не работали? – возмутилась кухарка. – Каждый день на работу  я приходила, топила печи, готовила еду для нас троих, посуду мыла.… Ну, и так далее.

-Пусть вы и работали, а мне дела нет! – возразила непреклонная  Грейс. – Коль скоро вы имеете наглость требовать  каких-то денег, я, разве только для справедливости, требую, чтобы вы вернули все что украли. Мой управляющий составил список всего, что вы украли.

-Ах!  Экий,  право,   скандальный  оборот! – вырвалось у  Терсины. Глаза у нее потемнели от гнева. Едва оправясь от вполне понятного замешательства, она  с возмущением сказала: – Я пришла не за тем, чтобы меня оскорбляли!  Подумать только, воровкой меня назвала! Я не потерплю над собой эту ретираду при таком своевольстве!  Да я судом пойду на тебя! Господь свидетель, что мне не свойственна никакая греховная склонность. Докажи, что я унесла кастрюли и сковородки?

-Тогда они вам с неба свалились. А вместе с ними медный чайник и английский чайный сервиз.

-А я не признаю это обвинение, - заявила Терсина, теребя на груди конец платка.

-Убирайтесь отсюда или я попрошу своего управляющего выставить вас  обоих за дверь.

-Заплати мне за месяц, и я сама уйду!

Тут кухарка обернулась к Слаю, толкнула его локтем и сказала:

-Что ты молчишь? Скажи что-нибудь. Скажи, что хочешь получить свои деньги немедленно!

-Если позволите, - проговорил со всей возможной  скромностью Слай, - то я лучше отмолчусь.

-Нет, чертов дурак, не позволю, - вскричала Терсина. – Ты, верно, думаешь, что я собираюсь просить за тебя? Да скажи ей, что ты работал!

-Я скажу потом…

-Никаких потом я не потерплю! – оборвала его негодующая кухарка. – Вот она перед тобой. Говори!

Но Слай был не в силах вымолвить ни слова. Двумя пальцами правой руки он тер указательный палец левой и смотрел в сторону, словно  внимательно разглядывал трещины внизу стены. Грейс были отвратительны эти бездушные люди, она посмотрела на Калеба, стоявшего в дверях, сделала ему соответствующий знак и вышла из комнаты.

 На следующий день, ближе к вечеру, когда Грейс  с горящей лампой спускалась по лестнице, устланной ковром, в отель вошел мужчина с двумя чемоданами. Он поставил их на пол, посмотрел на девушку и коснулся шляпы – это был уважительный жест.

-Никто не может поднять их наверх, - сказала Грейс не осмотрясь.  Его появление внесло в ее душу радость. – Не могли бы вы сами отнести свои чемоданы  на второй этаж.

-Рад буду, мисс, - сказал он. – Но это вещи вашей близкой родственницы.

Во взгляде Грейс вспыхнуло удивление, но вдруг она переменилась лицом, вздрогнула и побледнела: в дверях  появилась  ее тетушка Арруза. Грейс  метнув на нее  испуганный взгляд, застыла в изумлении.

-Не может быть! – воскликнула тетушка  и раскинула руки. – Это ты, моя дорогая племянница? Так! Так!  Настоящая леди!  Да продлит Господь твою молодость! Да пошлет он благодать тебе! Просто чудо, что ты так изменилась!   Да что с тобой? Ты не рада мне?

Уже овладев собой,  Грейс с изумлением смотрела на свою полную, бодрую тетю в  сером шерстяном дорожном платье – на свете не было  более глупой и жадной женщины.  Они обнялись.

-Я всегда верила, что ты добьешься в жизни чего-нибудь стоящего,- сказала тетя, снимая шляпу и  глядя племяннице в лицо серьезно и пристально. – Уезжая, я сказала Гертруде  Меривейл: « еду к Грейс, вы ведь знаете, как я  ее люблю, такая она добрая.  Всю свою любовь я отдала ей».

-Конечно, тетушка, никто не любит меня сильнее, чем вы, - бросила Грейс, от замешательства едва выговаривая слова.  – Я как раз собиралась купить вам подарок.

-Ах, дорогая, ничего мне от тебя не нужно. Я приехала не из-за подарков.

-Простите великодушно, тетя. Я не ждала вас.

-Право, не могу поверить, что ты теперь состоятельная леди, разумеется, я верила в тебя, однако ж,  сколь внезапна эта  перемена!  Из скромной девушки кроткого нрава ты превратилась  в богатую принцессу. Раз у тебя есть деньги, тебе уже не надо корчить из себя благородную…  Слава Господу, он вознаградил тебя за все, что ты потеряла. Бог услышал мои молитвы, мои благословения, послал богатство в награду за  все твои страдания.  Теперь я могу умереть спокойно, - говорила тетя Арруза, видя по лицу Грейс, как она покраснела, совершенно не понимая, что девушка вспыхнула от негодования. – Как удачно, что после смерти  твоего ужасного ирландского мужа  все отошло по закону тебе!  Ах, этим делом с твоей мнимой женитьбой соседи мне так досаждали, что я уже рада была ослепнуть и оглохнуть, - это было выше моих сил, конечно же, я  горда  тем, что ты состоишь со мной в родстве. Ты не одна. У тебя есть единственная, самая близкая, милая твоему сердцу тетя. Боже правый! Как ужасны эти желтые занавески на окнах. Вся эта бедная  обстановка здесь…. – сказала тетя, оглядываясь вокруг.

-Но почему… для чего вы приехали, как  узнали адрес?

-Из газеты, которую мне принесли к завтраку.  Я приехала на  Уотер-стрит и сразу отыскала  Старые колокола. Умираю с голоду.   Я все про тебя знаю, дорогая. Если ты испытываешь трудности, разве не моя обязанность, не мой священный долг помочь тебе в трудную минуту – у меня высокие понятия о долге и такое большое знание жизни!  Потому как я твоя ближайшая родственница, а ты знаешь, что я люблю тебя, как родную дочь, могу ли я противиться голосу крови? Ах, Грейс, если бы ты знала, как я тосковала по тебе, каким пустым и унылым стал Майлз-энд без тебя! Я принуждена покинуть дом, дорогая моя,  ради блага твоего… это надо взять в соображение,  – сокрушенно вздохнула старая женщина, устремив  перед собою застывший, печальный взгляд. Миссис  Малагра Арруза  с виду была милая достойная женщина. Грейс  безмолвно смотрела на нее, с трудом собираясь с мыслями.

48. Тетя Арруза приехала так внезапно. Надо сказать, что наружность у нее была неприятная, чтобы не сказать больше. Лицо  круглое с двойным  обвислым подбородком, кожа не свежая, сальная, нос большой и пористый с бородавкой слева, глаза бесцветные, морщинистые. Возникало впечатление, что у нее нет шеи – толстые округлые плечи как будто сразу переходили в голову, -  неподвижная в этой части она поворачивалась всем телом. Обыкновенно седые вьющиеся волосы  выбивались из под  замусоленного края чепца, который она носила постоянно, и  мелкими кольцами обрамляли ее маленький лоб. Если судить по всему о характере, то можно сказать о налете вульгарности во  вкусе женщины, которая доводит свои добродетели до их полной неприемлемости. Грейс держалась поначалу  любезно, если не холодно и ничем не выдавала своих чувств. Было вполне очевидно, что тетя  Малагра приехала к вдруг разбогатевшей племяннице, рассчитывая на вспомоществование:  Грейс была  щедра и она рассчитывала получить деньги, если посчастливится, то много.  Но на месте, осмотревшись и оценив положение дел, а жадность ее день ото дня все больше брала верх, она вознамерилась  обласкать племянницу с тем чтобы извлечь все возможные выгоды и стала часто повторять, что она бедна и несчастна, но  счастлива случаю порадеть о племяннице и все такое.  Спустя какие-нибудь три дня  она стала отдавать распоряжения Калебу и  все время порывалась вмешиваться в  личные дела Грейс, как если бы могла быть  полноправной хозяйкой отеля, стоит ей того захотеть. А между тем в  маленькой голове у нее расцвел план:  отныне летний сезон она будет жить в Ярмуте,   ничего не тратя на свое содержание,  располагая полной свободой и имея возможность делать все, что ей вздумается, ну, а зиму она, как водится, будет  проводить  на ферме. Казалось, что ничто как будто не может помешать ей осуществить сей план. Но было, по крайней мере, одно препятствие – Калеб. И добрая тетушка стала измышлять способ избавиться от него, не без того, чтобы самой занять его должность.  Как-то она сказала: « Я могла бы вести дом, у меня хозяйственный талант, сама знаешь.  Положись на меня». Грейс, разумеется, отнеслась к ее словам с большим сомнением. Тогда тетя Арруза  решила наблюдать за Калебом  и выжидать пока юноша не допустит серьезную ошибку, тогда, уличив его в некомпетентности и слабоволии, она  сможет сказать Грейс, что юноша   внушает ей недоверие. За те  две недели, которые она провела в пансионе, она не оставляла мысли дискредитировать  его. Но ничего не получилось, и тетя Арруза  испытала нечто вроде досады из-за того, что ее антипатия не нашла поддержки. Грейс даже начала уставать от необходимости прятаться от нее – до того она была полна  разочарования и  недовольства.  Она даже была готова к тому, что у нее с ней выйдет ссора. Тетя Арруза была склонна к пустому морализаторству: очень жадная и неаккуратная во всем, но любезная в обращении, она была женщиной большого тела и  мелкой эгоистичной души. Личная жизнь разных людей была ее любимой темой. Она только и знала, что разбирать все связанные с ними обстоятельства, даже те, в которых сама не участвовала.  Ну, а если она оказывалась вовлеченной в какие-либо отношения, то  обязательно представляла их в свете выгодном для себя. Была так самонадеянна, что  вступала в противоречие с умными людьми, в споре, не находя нужных слов и аргументов, она часто принималась кричать и махать руками, не понимая, что этим она обнаруживает бессилие своего ума. Особенно же такая склонность оспаривать, возражать, не соглашаться проявлялась в ее взглядах на религию, политику и проблему рабства. Причем, ничего не смысля в этих предметах, она настаивала на своих необоснованных выводах и вообще мало беспокоилась о том, что ее утверждения совершенно не сообразуются с правдой. Она близко сошлась с  четой Пиготтов, которые рады были тому, что она охотно соглашалась сопровождать их в прогулках: блюдя свой интерес,  она стала настраивать их против Калеба, говоря, что он как паук, спрятавшись в тени, плетет свою паутину, что у него какой-то физический изъян, раз он сторониться женщин.  Словом, все ей в нем не нравится, а когда Дафф  неосторожно сказала, что ее  при всем том умиляет скромность юноши, тетя Арруза, посмотрев на нее строго, заявила, что скромность его вызывает у нее большое подозрение.  Вот так.  Сегодня Грейс вошла в комнату с эркерами, собираясь что-то взять – там сразу же  оказалась тетушка Малагра, чтобы спросить совета. Конечно, совет был предлогом, она извлекла из рукава носовой платок,  поднесла к носу, после чего  шумно вздохнула, не сводя глаз с племянницы.

-Мы так долго не разговаривали, дорогая,  - начала она.

-Разве вчера мы не говорили почти час?

-Вчера? И действительно, то был такой долгий разговор, и все о пустяках.

- Вы чего-то хотите, тетя? Что-то не так?

-Ах, Грейс, неужели ты не понимаешь, что я не могу  долго занимать то положение в доме, какое я имею несчастье занимать. Из этого стеснительного положения проистекают случаи  откровенного неуважения и  преднамеренного притеснения. Как же мне быть?

-Дабы успокоить вашу душу, сообщу, что Калеб мне  сказал  с откровенностью, что  ничего не имеет против вас.  И потом  вы явно преувеличиваете,  говоря, что он  вас притесняет. Просто он не хочет быть под вашим наставничеством. Вот и все.

- Ему, в его положении, быть грубым со мной не приличествует, и вообще этому неотесанному никчемному  парню  следует поучиться хорошим манерам.  Когда я входила с улицы,  он мне не открыл дверь! Стоял и смотрел, как я сама ее открываю. Вообразимо  ли, что я стану такое терпеть –  я вообще не склонна поощрять наглые претензии  безответственной молодости.  Ну, да ведь я могу ошибаться относительно собственных прав.…

-Поверьте, он друг мне и вам.

- Ну, хорошо, моя дорогая, я больше не стану тебя донимать.

-Что вы пытаетесь сказать, тетя? – спросила Грейс, давая возможность ей объясниться.

-Прежде всего, почему твой управляющий  не отчитывается за те деньги, которые тратит? Как это возможно?  Я не могу за него ручаться.

-И не надо, - сказала Грейс, чувствуя искушение нагрубить.

-Что это значит?  Боже правый! Ты так доверчива…-  удрученно протянула тетя. Она,  не зная,  куда деть глаза, вздохнула и устремила взгляд в сторону.

-Он заслужил мое доверие.

-Ах, вот как? Какой вздор! Ну, в таком случае, я не стану ничего говорить о нем. Однако, существуют соблазны! Выслушай меня, дорогая, ведь я желаю твоего блага, а по сему, полагаю себя обязанной  напомнить тебе, что молодые люди часто впадают в соблазны…, могут дойти и до ужасных вещей. Кто он? Что ему нужно?   Есть вероятие, что он старается для своей выгоды. Кто поручится, что он без греха и стыда тратит твои деньги?  В конце концов, кто такой этот Калеб?  Сдается мне, что он мошенник, всецело поглощенный собственной маленькой ролью.

-Я полагаю это невозможным, тетя. Я вижу, что  вы делаете все от вас зависящее, дабы  настроить меня против него. И вообще,  скажу вам открыто и честно - вы не вправе  вмешиваться в мои дела.

-Ах, не говори этого! – воскликнула тетя Арруза  дрогнувшим голосом. – Поверь, я от души рада твоему успеху -  всегда этого желала, и, разумеется, я  никогда не помышляла  устроить свои дела  за твой счет. Да, у меня есть свои планы: коль скоро ты дала мне понять, что полагаешь причиной своего недовольства корыстный расчет, я прощаю тебя, хотя, признаться, возмущена тем, что ты имеешь дерзость думать, что приехала сюда ради какой-то выгоды. Не стану скрывать, что так же я  положительно возмущена упреками с твоей стороны…,  уже забыла,  что мне пришлось платить долги твоей матери. Если помнишь,  взяв тебя в свой дом, я во всем себя ограничивала…, впрочем,  ты никогда меня не любила, стало быть, могу ли я удивляться тому, что какой-то безродный парень  тебе оказался приятней моего общества…

-Мне Калеб  гораздо милей моему сердцу, чем вы, я предпочитаю  иметь дела с ним, нежели с вами.

-Когда так, я буду откровенна. К черту все околичности!  Я не жду, что ты будешь благодарить меня за искреннюю заботу, конечно, у тебя есть свои обиды на меня, впрочем, меня это не удивляет, - проговорила тетя, едва оправившись от потрясения.

-Какую заботу?  Все же позвольте сказать, дорогая тетя, что  в  Майл-энд вы меня лишь с трудом терпели…

-Я не стану это слушать, до такой степени ты вздорна и неблагодарна! – вскричала тетя Арруза, всплеснув руками.

- Помните тот вечер, когда вы проиграли меня в карты? – спокойно спросила Грейс.

- Господь с тобой! Я решительно не знаю, о чем речь! – вся дрожа, воскликнула тетя.

Легко представить, в каком мучительном положении оказалась бедная женщина с толстым слоем румян на щеках.

-Мистер Козма бросил меня, унизил, обокрал.

-Очень даже странно, что он  тебя отверг. Быть может, был не в себе. Так или иначе,  он произвел на меня самое выгодное впечатление.

- Я не знаю, чем кончилось бы все это, будь я предоставлена самой себе. Я  была  так  несчастна, чуть не умерла от отчаяния.

-Но причем тут я?- спросила тетя с упреком в голосе. Казалось, она была близка к тому, чтобы лишиться чувств.

-Ну как же, вы и он договорились,  все решили помимо моей воли - деньги для вас дороже меня. Неужели это не тяготит вашу совесть?

-Я, пойми правильно меня,  надеялась, что ты будешь счастлива, конечно, он не соответствовал тебе возрастом, но он был таким очаровательным, респектабельным,  мне нравилось его обхождение, - у нас был долгий разговор,  и потому, как ты понимаешь, я  поверила, что у него есть деньги, что  он   может обеспечить  твое состояние.… Но все же я рада, что тебе  не пришлось выходить за него. Грейс, мое дитя,  не изволь сомневаться, я отдала бы все за твое счастье! Бог мне свидетель, сверх этого я ничего другого не хочу. Прошу тебя оставить мысль, что это была моя вина. Я не буду обременять этим свою чистую совесть.

-Я вас не виню, уж будьте спокойны, - ответила Грейс скорее язвительно, чем насмешливо.

-Тогда, зачем ты говоришь все это?

-Мне надо еще кое-что вам сказать:  на ферме я не раз представляла, что вы лежите в гробу.

-Помилуй, Грейс, что за ужасная фантазия!- воскликнула тетя Арруза, изменившись в лице.

-Просто мне хотелось понять, что я почувствую.

-Ах, у тебя хватает жестокости говорить это при мне!  Только ради всего святого не говори,  что ты ничего не  почувствовала?

-Ни-че-го, - растягивая слово, ответила Грейс.

-Но почему же? – воскликнула тетя: бледная, она приложила согнутые пальцы ко лбу и смотрела на племянницу, – пораженная.

-Потому, наверное, что мне недостает любви к вам, - спокойным тоном ответила Грейс.

-Боюсь, что не понимаю тебя. Зачем ты говоришь мне все это?

Грейс, как ни сдерживалась, все же призналась:

-Ах, тетя, я пытаюсь поссориться с вами.

На минуту тетя Арруза застыла в изумлении, ей нанесли обиду, которую она едва могла вытерпеть. Грейс, конечно,  не видела, какой ураган поднялся и бушевал в гордой ее душе, она просто смотрела на нее, не зная, что еще добавить  обидное к тому, что уже сказала.

-Вот как, - глубоко вздохнула тетя Арруза, уже овладев собой. -  Право, в этом нет необходимости, потому что завтра я уеду домой, ты добилась своего, так что теперь можешь радоваться, сколько твоей душе угодно! Ах, для чего я приехала? Признаться, мне все уже надоело.  Здесь воздух полон удушливых фимиамов. Мне остается только одно. Вернусь на ферму, там можно дышать воздухом зеленых полей, буду жить одна и  без всякого желания снова увидеть тебя, так и знай!

Какое-то натянутое, непроницаемое выражение появилось на ее лице.

-Я тоже больше вас видеть не хочу.

Тетя Арруза  со злостью топнула  своей маленькой ногой и, кипя негодованием,  поспешно вышла из комнаты. Но перед тем как  удалится,  она остановилась за порогом, смерила племянницу презрительным взглядом, потом сделала вид, что ей все равно, ведь надо же  подумать и  о достоинстве,  и бросила:

-Только не думай, что я очень расстроилась.  И плакать не буду. Это невозможно! Пойду,  прилягу вздремнуть, а то меня клонит в сон. Кстати, я  сегодня  не в духе, так что  буду обедать у себя.

Теперь можно вздохнуть свободно.  Тетя Арруза уезжает на ферму и без большого скандала. Как удачно, что все так обошлось.

49. Когда Грейс собралась уходить на прогулку, Калеб, (он иногда подменял  ее после обеда в должности  портье), обратил внимание на две дорожные сумки под окном. Их принесли несколько минут назад, что до их незабываемого владельца, то он по дороге зашел в ресторан пообедать. Вернувшись, Грейс взяла  регистрационную книгу и прочла фамилию нового постояльца: Эмерсон. Калеб добавил, что он писатель, причем довольно известный, он автор двух сборников «Эссе». Грейс поинтересовалась, молодой ли он, но узнав, что это старик, сразу потеряла к нему интерес. Уже вечером, вынося из кухни тарелки с  едой, - на ужин она приготовила  фасоль с тушеными овощами и вяленым мясом, она увидела за столом м-ра Вискера самого Эмерсона.  У него был горящий взгляд и длинные седые волосы. Весь его вид завораживал какой-то  романтичностью и непринужденностью манер. Притягательная сила этого человека подействовала на девушку,  и она украдкой стала его разглядывать.    Как  Грейс обнаружила, все в нем указывало на интеллектуально развитого человека.   Не случайно м-р Вискер поспешил с ним познакомиться. В тот вечер он имел с ним личный разговор и хоть бостонский суфлер не терпел атеистов, ему понравился этот склонный к вольнодумию  благородный старик. Надо сказать, что любая красивая фраза его всегда трогала, к тому же  эмерсонская манера изложения мыслей была совершенно в его духе. Что до Грейс, то она, не находясь под обаянием внешнего благородства  писателя, как-то быстро потеряла к нему интерес. Потом они с Эмерсоном стали  хорошими друзьями.  Она вернулась на кухню и перестала думать о нем. У нее еще не было помощницы, поэтому всю работу  ей приходилось исполнять самой.  На следующее утро, уже после завтрака, Грейс вышла на задний двор: для нее было удовольствием сидеть на скамье в теплую солнечную погоду. Перед ней был тот самый сарай, где она прятала на чердаке деньги Блоера и где умерли от яда котята. Только она подумала об Ормо с грустной нежностью, как со стороны сада показался м-р Эмерсон.   Грейс с безмолвным любопытством смотрела на него, она вспомнила его появление и все связанные с ним обстоятельства и подумала  «что он хороший».  Впоследствии  ее симпатия нашла подтверждение.  Приблизившись легким шагом, он остановился, улыбнулся девушке и  сказал:

-Доброго тебе  утра, милое дитя!

-Доброго вам утра, м-р Эмерсон, - подхватила Грейс.

-Я был в саду…

-Садитесь, пожалуйста.

-Спасибо, нет.

-Простите великодушно, сэр.  Я взяла на себя смелость, не будучи с вами знакома…- вспыхнула Грейс.

-Не  за что извиняться.  Не обессудь! Я ведь хотел сказать, что   мне предстоит более длительная прогулка.

Сказав это, писатель устремил  пристальный взгляд на  безлюдную улицу,  как если бы старался разглядеть что-то с большого расстояния,  и добавил:

- Ничто так не способствует  пищеварению как прогулки на свежем воздухе, особенно если воздух морской.

Он выдержал паузу и продолжил, тем же мягким, душевным тоном:

- Впрочем, для меня это потерянное время.  Голова у меня бывает ясной только вечером, поэтому, чтобы быть логичным в своих суждениях, я пишу по вечерам,  а тишина и свет лампы делают это время очень уютным. Как тебя зовут, дитя мое?

-Грейс.

-Умные глаза, прелестный голос! Как жаль, что ты служанка!

-А что? –  спросила девушка. – По-вашему, это так плохо?

-Да нет, - со вздохом ответил писатель, не сводя глаз с Грейс. -  Просто для тебя это совершенно не подходит!   А так я завидую твоей молодости. Она меня и  очаровывает,  и удручает.

-Почему?

- Простой вопрос, однако дать на него ответ не так-то просто.  Очевидно,  такое отношение проистекает от сознания невозможности стать кем-то. Я не терплю религиозную нравоучительность за  недооценку греха и, стало быть, за   неспособность  видеть хорошее в плохом,  я, по крайности,  не верю людям, которые ставят себе моральные цели,  при этом я  мало ценю избитые сентиментальности женской философии, однако вполне согласен с печальным восклицанием одной вдовы по фамилии Лаблаш. Она сказала перед своей смертью: «Жизнь – это бег во сне».

-Почему, сэр?

Эмерсон посмотрел на девушку, словно говоря взглядом: «Когда-нибудь поймешь сама».

-Ахти мне! – вздохнул он. – Сейчас мне не до того…, уйми свое любопытство…, я тебе потом объясню. Однако ж,  наивность твоя так же благотворно действует на меня, как средство разжижающее кровь. Благослови тебя господь! И меня тоже, несчастного, если ты слышишь мои стоны.

Сказав это,  писатель устремил  молитвенный взгляд на небо, никак не ожидая, что девушка сочтет нужным спросить:

-Неужели вы несчастны?

И хоть Грейс не сказала: «не томите меня, поскорей расскажите все»,  Эмерсон, питая к ней расположение, понял, что она сейчас так простодушна и душа в таком волнении, что лишь исчерпывающее объяснение вернет ей покой.

-Я старый человек, а потому, то-то ты сейчас удивишься,  счастливым  я быть не могу, - сказал ей он. -   Да, без сомнения, тщета свела  на нет радость от жизни. Ты дитя, не  можешь себе представить, какой мукой для человека с чувствительной душой и большим воображением становится старость.  Моя измученная душа вопиет против нее, находясь в котле макбетовской ведьмы. Она говорит мне: «прошлое будоражит воспоминаниями о прожитой тобою жизни, настоящее тяготит ухудшением здоровья, а будущее…, будущее   зияет пустотой»! Все это так.

Пока он говорил, Грейс  смотрела  то на его морщинистые руки со вздутыми темными венами, которые он  прижимал к животу то на свисающую цепочку от часов. Эмерсон в свою очередь с любопытством разглядывал Грейс.

-Почему вы так смотрите на меня? – спросила она тихим голосом.

-Видишь ли, мне трудно было  оторваться от твоего лица, потому что глядя на тебя я старался извлечь из памяти знакомый образ.  Мне кажется, ты принадлежишь к тем, кто легко открывает свое сердце и вносит радость в чужую жизнь, мало имея радости в своей собственной. Признаюсь, что в твоих глазах я увидел бессилие ума и меланхолию.  Последнее не свойственно твоему возрасту. В тебе есть что-то необычное. На мой взгляд, ты знаешь, что такое страдание, одиночество и унижение.  Вообще, мне всегда интересны незнакомые люди с приметной внешностью, наверное,  потому, что я писатель -  мне нужны  прототипы.

Грейс отвела глаза, испытывая томительное чувство скованности, она трепетала перед этим  знаменитым человеком, он походил   на христианского мученика.

-Ты хочешь немного заработать? – спросил Эмерсон. – Я собираюсь прочесть в городе  частный лекционный курс. Я сниму зал  для этого благотворного и полезного дела и дам объявление в местной газете. Я предлагаю тебе взять на себя продажу билетов.

-Ах, теперь я понимаю,  о чем вы! Право, это так неожиданно.

Эмерсон увидел нерешимость на лице девушки, и, желая  приободрить  ее, сказал самым спокойным тоном:

-Что ж, милая, если это в твоих возможностях, а в этом деле не надо ничего понимать, я сейчас же поговорю с твоим хозяином. Кажется, его зовут Блоер.  Надеюсь, он еще помнит меня.

-Конечно, он помнит вас!

-Вот как! А я был уверен, что меня здесь забыли.

-А если он не  уступит вашей просьбе? – спросила Грейс в шутку.

-Но я полагаю, все устроится, когда он получит немного денег.

-Он такой упрямый, легче пробить каминную стену, чем убедить его согласиться.

-Я  пообещаю ему столько денег, что он отпустит тебя со счастливой улыбкой и мало того благословит нас обоих, - улыбаясь ответил писатель.

Грейс тоже улыбнулась и подумала, что в притягательной личности писателя есть что-то побуждающее  говорить. Конечно, ничего общего между ними не было, однако, они были близки в своей противоположности друг другу.

Полагаю уместным здесь сказать, что  в  насыщенной событиями американской истории  это  не совсем понятное время изобиловало  лекциями и публичными выступлениями. Простые люди охотно посещали различные лекции, их роль никак нельзя свести к одному лишь развлечению, значение имел и диалог между автором и аудиторией, но гораздо важнее то, что лекции способствовали интеллектуальному развитию уже одним тем, что   стимулировали  интерес людей  к чтению.  Ральф Уолдо Эмерсон был, бесспорно,  самым ярким представителем ораторской школы. За почти пятьдесят лет Эмерсон прочитал около 1500 лекций в более чем 20 штатах и в Канаде, посетив не менее 300 городов.  Его обычный гонорар за отдельную лекцию колебался от 10 до 70 долларов, но за полный курс лекций он получал гораздо больше. За 7  полных лекций, прочитанных в Филадельфии в январе 1854 года он  заработал около тысячи долларов. Обычно он читал одну и ту же лекцию по многу раз, шлифуя тем самым материал. Доходы его от издания книг были ничтожными, так что лекции служили ему основным источником существования. Американская литература была  народной потому, что отражала дух и склад американского ума. Одним из источников питавших ее была ораторская литература и своим процветанием она прежде всего обязана  ныне забытым лекторам-бардам  Б. Тейлору, Э. Уишли, П. Бенджамину, Торо,  Д. Саксу, Э. Стоун, У. Филлипс, У. Ллойд, Г. Грили, Л. Стоун. Эти и другие ораторы когда-то покорявшие публику своими театрализованными выступлениями и чтением стихов не ограничивались  только политическими речами, темы их выступлений были разными  от  геологии и географических открытий до культуры и школьного образования. Вполне естественно, что в религиозной стране, где люди  были словоохотливы и открыты, высоко ценилась  образность языка и импровизации в речи, поэтому   даже священнослужители были великолепными ораторами. Самые знаменитые среди них -  Лиман Бичер, У. Эллери Чаннинг, Теодор Паркер. Именно в Америке слово было поставлено в центр религиозного обряда.  Помимо известных религиозных деятелей, выступавших в больших городах,  было много  странствующих проповедников, которые могли взобраться на камень или пень и нести божье слово тем, кто нуждался в их увещеваниях.  Одним из создателей американского евангелического  стиля был Питер Картрайт. Из бедной семьи, сын революционного солдата он получил право вести проповеди от методистской церкви в 1802 году, когда ему было только 17 лет. Ведя жизнь бродячего проповедника,  Картрайт объездил не только провинциальные окраины  Кентукки, где родился, но и соседние штаты. Он стал первым организатором американских религиозных собраний. У него был громкий голос, выразительная внешность и большой ораторский талант. Его проповеди собирали сотни людей, они внимали ему с благоговейным трепетом даже когда лежали распростершись на полу, потом он властным голосом поднимал их на молитвенные скамьи, чтобы петь гимны, провозглашая аллилуйю. Как рассказал  Дэниел Бурстин в конце жизни Картрайта дважды избирали в законодательные органы штата Иллинойс. Будучи высокомерным, но полный религиозного энтузиазма, он с легким презрением относился к проповедникам, которые предпочитали читать свои речи. Вот как он вспоминал о собрании в Уинчестере, шт. Иллинойс, в 1837 году:

Было много народа. Зал переполнен, сиденья – временные; не было ни алтаря, ни кафедры, но встреча вызывала большой интерес.  Служители церкви воспряли духом: многие отступники возвращены в ее лоно, сотни плачущих и молящихся грешников столпились у временного алтаря, который мы воздвигли… Свежий, юный янки из центральных штатов Востока, с только что полученным дипломом, посланный Домашним миссионерским обществом к этим каннибалам Запада, поднялся, чтобы прочитать свою заученную речь… Стены здания, в котором мы молились, не были оштукатурены, и ветер дул из всех щелей; пламя наших свечей колебалось, слабо освещая помещение, и наш миссионер выглядел весьма нескладно, читая свою молитву.  После покаяния община пришла в движение; проповедник же запинался, бормотал и кашлял с отвратительной частотой. Примерно через тридцать минут наступило большое облегчение: к глубокому удовлетворению всей общины, он наконец умолк.  Тогда встал я и начал свою проповедь, пригласив рыдающих людей подойти к скамье, которую приготовил заранее. Они стали подходить ко мне, воцарилась истинная благодать. Один человек, большого веса, вдруг заволновался, вскочил на ноги и стал молить о пощаде. Зубрилка пытался  его угомонить, приговаривая: «Успокойтесь, успокойтесь. Молись,  брат, молись». Картрайт же, истинный проповедник, обратился к нему со словами: «Успокоения не обрести в проклятиях ада».  Тогда великан схватил маленького янки и с ним на руках прыгал со скамьи на скамью до тех пор, пока все не оценили силу животворящего слова.

Особенностью американского евангелистского учения было полное отрицание кальвинистского детерминизма.  Теперь каждый человек мог рассчитывать на самоспасение: к спасению направлял его голос проповедника. Об этом говорилось рефреном в «Лекции о возрождении религии» (1835) Чарльза Грандисона Финни.  Напечатанные в количестве 12 тысяч экземпляров  эти лекции  имели большой успех и стали основным учебником для евангелистов. Были и другие прославленные  религиозные ораторы того времени: Д. Отис, П. Генри, Д. Уэбстер, Д. Калхун  и конечно Эмерсон. Благодаря им существует американская ораторская школа. Но была и еще одна школа – менее высокая, многословная  и торжественная: это провинциальная литература, она вбирала в себя формы разговорной речи, диалект, домашний анекдот, преувеличение, фрагментарность.  Она имела свою привлекательность благодаря живому слову, простоте, неотесанной грамматике и вольной орфографии.  Майор Даунинг открывает длинный ряд героев американской демократической литературы.  Письма майора Даунинга впервые были опубликованы в 1830 году в «Курьере», собственной газете С. Смита, который и придумал его.  Торгуя сыром и обручами для бочек, майор как-то зашел в сенат штата Мен и стал политиком. Затем как претендент на должность отправился в Вашингтон, где вскоре оказался доверенным лицом президента Э. Джексона. Его политическая карьера длилась  более  двадцати лет.  Пародируя Бентона, Даунинг назвал свое собрание писем «Мои тридцать лет вне сената» (1859).  Письма его имели большой успех. Тут же появились подражатели, которые придумывали новые истории от имени майора, так что ему приходилось узнавать самого себя по шраму на левой руке.

«Альманах простака Ричарда» Франклина был предшественником писем Даунинга, но он был герой колониального периода. Среди знаменитых последователей майора – Дэви Крокет. Его великолепные сочинения появились впервые где-то между 1834 и 1836 годами и стали образцом высокого  стиля и красноречия. В Новой Англии появился домашний философ Хоузи Биглоу, герой Д. Лоуэлла. Его рассказы впервые появились на страницах «Атлантик мансли» и  бостонского «Курьера». С Юга пришел неотесанный плут Саймон Сагз, придуманный Д. Хупером. Но мало кто был популярней знаменитого Артемуса Уорда, чья склонность к компромиссам вошла в поговорку.  « Мои политические убеждения полностью совпадают с твоими. Я знаю это точно, так как на свете нет человека, с которым расходились бы мои взгляды». Его умные речи  и поучения стали появляться в кливлендской «Плейн дилер» в 1857 году. Если Артемуса придумал  Чарльз Браун, то Джош  Биллингс был вызван к жизни фантазией  Генри У. Шоу.  Книга « Джош Биллингс. Изречения» (1865) содержала особенно широко цитируемые афоризмы того времени. В конце 19 века основным носителем живого слова стал неукротимый мистер Дули, его придумал чикагский газетчик Финли Питер Данн. После него были Эйб Мартин и Уилл Роджерс. Традиции этого жанра получили продолжение в комиксах Аль Каппа и других.  Но не только вымышленные герои создавали демократическую литературу, основанную на разговорной речи. Один известный по сей день писатель появился во время расцвета этой литературы.  Талант Марка Твена заключался  в его умении придать литературную форму анекдоту и выражать мысли простыми словами. Хотя Авраам Линкольн и считается большим писателем, вся его литературная слава покоится на устных высказываниях.  Очищая публичные выступления от высокопарности, напыщенности и многословия, он в  то же время говорил простым языком, избегая грубости и вульгарности. Эдвард  Эверетт, считавшийся самым блестящим оратором своего времени, начал свою ораторскую карьеру и привлек широкое внимание публики речью в Гарварде  в 1824 году на тему: «Условия, благоприятствующие прогрессу литературы в Америке». Он говорил:

В Европе разобщенность народов начинается с различия языков и завершается различием рас, институтов и национальных предубеждений… В то же время все обширные территории, входящие в состав нашей республики, объединены не только одним языком, но и одним национальным правительством, в основном одними и теми же законами и обычаями, общими корнями. Человечеству здесь предоставлена возможность единения, о котором едва ли когда-нибудь до этого было известно на земле

Одной ранней и самой характерной  особенностью Америки  является приверженность американцев к общине. Это способствовало развитию не только национального разговорного языка, но и художественной литературы, которая сначала была ораторской.  Дэниел Дрейк в своих « Рассуждениях об истории, особенностях и перспективах Запада» - лекции, произнесенной в университете Майами в Оксфорде, штат Огайо, в 1834 году так охарактеризовал этот вид литературы:

Литература молодого и свободного народа должна быть ораторской; тем самым она выражает наш национальный характер.  Дальнейшее развитие, несомненно, ослабит ее многословие и многообразие: но наш природный ландшафт и наши либеральные политические и общественные институты еще долго будут способствовать ее причудливости.…  При абсолютистских режимах все политические, общественные и литературные институты поддерживаются  монархом – у нас они создаются и поддерживаются общественным чувством.… Если ваши речи разбудят воображение народа и его чувства,  вы сможете поднять   людей на добровольные действия во имя великих общественных целей.

В колониальный период разговорный язык иногда  превращался в печатное слово. В Великобритании, имевшей парламентскую форму правления, блистательные речи произносились в основном в суде,  и слово в этой стране играло значительную роль, но мало что решало.  В Америке же ораторские речи произносились повсюду, будь то законодательное собрание или кафедра, общественная трибуна или балкон. И речи эти имели движущую силу. Если в Европе оратор изъяснялся высокопарно, цветисто и часто впадал в риторику, то в Америке общественный деятель, чьи отдельные высказывания  широко цитировались, говорил доверительно, эмоционально, образно, иногда даже грубо.  Одна из наиболее широко цитируемых «исторических речей»  была вместе с тем и самым очевидным вымыслом. На заседании континентального конгресса 1776 года обсуждался вопрос о том, насколько разумно немедленное принятие Декларации независимости. Один оратор призвал не торопиться. Тогда  Джон Адамс встал и произнес речь:

Утонуть или выплыть, жить или умереть, выжить или исчезнуть, я отдаю мою руку и мое сердце за это выбор. Правда, что вначале мы не стремились к независимости. Но   - «есть Бог, и он наши намерения довершает».  Несправедливость Англии по отношению к нам вложила в наши руки  оружие; ослепленная своими интересами, она упорствовала, пока независимость не оказалась в пределах нашей досягаемости.  Мы должны лишь устремиться к ней – и она наша. … Что касается меня, то двенадцать месяцев назад я призвал вас (Сэмюела Адамса) здесь назначить Джорджа Вашингтона командующим формирующимися силами либо теми силами, которые будут сформированы, чтобы защитить американскую свободу: и пусть отсохнет моя правая рука и мой язык прилипнет к гортани, если я начну колебаться, если перестану поддерживать его… Мы должны превратить этот день в день бессмертия и славы. Когда мы сойдем в могилу, наши дети будут отмечать его.  Они будут праздновать его с благодарностью, с иллюминацией и фейерверками… Сэр, перед лицом Бога я верю, что час настал. Я одобряю это решение, и в нем все мое сердце. Все, что у меня есть, все, что есть во мне, все мои будущие надежды я готов посвятить этому делу; я покидаю трибуну с теми же словами, с которых начал: жить или умереть, выжить или исчезнуть: я за декларацию! Этим чувством я живу, и с благословения Господа с ним я и сойду в могилу: независимость сейчас и независимость всегда.

Включенная в «Хрестоматию» Макгаффи как одна из лучших работ Уэбстера под заголовком «Предполагаемая речь Джона Адамса»,  она читалась  вслух многими поколениями школьников.

В мире нет другой страны,  где   ораторское искусство  ценилось бы так высоко. Многие общественные деятели делали успешную карьеру исключительно благодаря  своим способностям воздействовать на умы людей.  Два увесистых тома представляет собой труд  сенатора Томаса Харта  Бентона «Тридцать лет в сенате, или История деятельности американского правительства… с 1820 по 1850 год». Описанные в нем исторические события представлены через хронологию политических речей.  Очень часто цитируется  заключительная часть знаменитой речи  Уэбстера, обращенная к Хейну 27 января 1830 года.

 Когда моих глаз в последний раз коснется луч солнца, пусть не увижу я его сияющим над разбитыми и обесчещенными осколками когда-то славного Союза, над разобщенными, погрязшими в противоречиях, враждующими штатами, над землей, где царят распри и даже проливается  братская кровь!  Пусть вместо этого мой последний и угасающий взор будет обращен к величественному, еще выше поднятому флагу республики, известному и почитаемому ныне на всей земле, пусть сияет наш герб, и пусть ни одна из полос на нашем флаге не исчезнет, не запачкается и ни одна из звезд не потускнеет.  И пусть не встанет перед нами жалкий вопрос: «А для чего все это?» и не звучат прочие слова обмана и безрассудства, провозглашающие сначала Свободу, а потом Союз. Нет! Пусть везде, повсюду разносятся лучами живого света сияющие над обширными просторами, летящие над морем и землей и с каждым порывом ветра под небесами пробуждающие чувство, близкое каждому истинно американскому сердцу, - пусть разносятся слова «Свобода» и «Союз» отныне и навеки, единые и неделимые!

Карьеру Авраама Линкольна  можно также проследить по его ранним выступлениям в судах и во время политических кампаний.  Сама американская жизнь – с ее федеральной системой, быстро растущими городами, несколькими судебными системами, с регулярными выборами – делала необходимыми  публичные выступления. С. Л. Кнаппа в одной книге, вышедшей в 1829 году, собрал лекции по американской литературе. Это была первая попытка  описать уже сложившуюся американскую литературу. «В этой стране имеются все возможности овладеть красноречием и продемонстрировать его перед публикой, - писал он.  Таким образом,  произнесение речей стало самой заметной чертой американской общественной жизни. Возьмем, например, выступление президента во время инаугурации. При  коронации британского монарха пышный ритуал не предусматривал личного обращения самого монарха.  К 1832 году прилагательное  «инаугурационный» уже употреблялось как существительное, обозначавшее речь президента при вступлении в должность. При этом его речь была обращена не к ограниченному кругу, а к народу. В соответствии с этим широкое распространение получила в Америке практика  предоставления двум самым способным ученикам выпускного класса права произнести церемониальную речь. Однако не следует думать, что выступления ораторов имели строго серьезный характер – для простых людей они были формой развлечения. Биографический труд объемом в 700 страниц  Джеймса  Спира Лоуринга  «Сто бостонских ораторов, назначенных местными властями или другими общественными организациями с 1770 по 1852 год»  была своеобразным справочником «Кто есть  кто».

 Образование также все чаще приобретало ораторский характер, поскольку среди учителей в колледжах  преобладали священники. Устав Денмаркской академии, штат Айова (1843), утверждал: «Назначение образования – в развитии духовных и интеллектуальных способностей человека, а не в  обилии сообщаемых сведений, которыми и так переполнена  его память». Американская система образования изначально отличалась гибкостью и реформаторским духом.  Лицеи впервые появились в Новой Англии. Их отцом основателем принято считать Джосайю Холбрука из Дерби, штат Коннектикут.  Он в 1810 году окончил Йельский колледж и отправился на ферму отца, где создал экспериментальную школу, где труд сочетался с книжным образованием. Спустя три года он отправился путешествовать с лекциями по различным предметам.  В Милбери, штат Массачусетс  он учредил «Первый лицей, отделение американского лицея».  Целью его было дать навыки разговорной речи, организация развлечений и отдыха, создание музеев и библиотек, подготовка учителей и многое другое. Лицей – греческое название сада в Афинах, где вел уроки Аристотель.  С 1826 года по 1834 по всей стране было основано  3 тысячи лицеев, их организацией и управлением занимались местные жители. «Харперс мэгэзин» отмечал в 1858 году, что «лицей, или курс  зимних лекций в городах и деревнях, прочно вошел в американскую жизнь». Именно лицей способствовал распространению публичных школ. Историк Карл Боуд сообщает, что главное место в учебной программе занимала публичная лекция.  Вот неполный список тем лицея в Сайлеме, рассчитанных на учебный год  (1838/39):

Тема                                                                           Лектор

Характер, обычаи, одежда и т.п. у североамери-

 канских индейцев.                                                        Дж. Кетлин

Цели Американской революции                                    Дж. Спаркс

Солнце                                                                Хаббард Уинслоу

Источники национального богатства                      С. Г. Брюстер

Общее школьное образование                                    С. Т. Торри

Способность человека к самоусовершенствованию

и восприятию культуры                                            Эфр. Пибоди

Пчелиный мед                                                             Г. К. Оливер

Геология                                                                 проф. С. Адамс

Юридические права женщин                                       С. Гринлиф

Жизнь и времена Оливера Кромвеля                      Г. В. Кинзмен

Поэт естественной истории                                          Д. Л Рассел

Демоническая школа в литературе и ее реформа            С.Осгуд

                                                                                                                 Страсть к посещению лекций охватила многих американцев. Например, в Бостоне зимой 1837\38  года существовало 26 различных лекционных курсов. Причем в это число входили только те курсы, которые давали не менее 8 лекций.

            50. - Вы пришли  так рано, - воскликнул м-р Эмерсон, он сидел за           столом        в танцевальном зале отеля «Ньюджент» в шляпе с пером и с неизменным клетчатым шарфом на шее.  Когда Грейс вошла,  он читал письмо. На столе было много бумаг, перо и чернила.

-Но, дорогой сэр Эмерсон, я пришла в час, обещанный вам. Вот видите, как я вам послушна!

-Ах, м-сс Лаример, если бы вы только знали, как мне неловко оттого, что я предложил вам продавать билеты. Я принял вас за служанку. Заставили же вы меня поволноваться из-за этого!

-Не беспокойтесь, сэр, вы всего лишь сделали предложение девушке, которая привыкла к мысли о невозможности быть  богатой вдовой.

- Могу я спросить, зачем вы уступили моей просьбе и согласились помочь  мне?

-Не знаю, - сказала Грейс с улыбкой.-  Какой будет тема вашей лекции?

-Я собираюсь прочесть « Воспоминания графа  Рэмфорда».

-Жаль, что я не услышу начало…

-Я не совсем понимаю,  почему не услышите?

-Ну, потому что буду на улице продавать билеты.

-Нет, нет, - запротестовал писатель. – Я не могу допустить, чтобы вы  стояли на входе  напоказ всему городу.

Грейс подошла к нему и сказала:

-Но это мне нравится! Я сама знаю, что хочу.

-А я не одобряю ваше желание, право, одумайтесь, ради всего святого!  Что скажут люди?

-Вот у меня, коль скоро мне это дело весьма интересно, а другой случай едва ли еще представится, отчего бы  мне  не взяться за продажу билетов,  а на людей можно рукой махнуть. Они для меня ничто.

-Давайте рассуждать благоразумно, - продолжая  противиться прихоти  девушки, сказал м-р Эмерсон. – Всякая порядочная женщина, кто придет слушать мою лекцию с мужем, легко поймет, какой  вызывающей  находите вы свою роль продавщицы билетов.

-Ну и что! Представьте себе только, сэр Эмерсон, если я смогу всем дать понять, что мне плевать на их мнение, я буду себе хозяйка.

-Но подумайте, какое пятно ляжет на вас, когда люди увидят, что вы не дорожите своей репутацией! Они откажут вам в уважении.

-Я сама добровольно отказываюсь от их нелюбезного мне общества, - сказала Грейс со спокойной уверенностью.

-Почему? Я не могу понять.… Не могу понять, почему вы настроены против людей?

-Мои чувства свободны. Я скорее умру, нежели допущу, чтобы кто-то даже  мне родной, подчинил меня своему влиянию.

-Как ужасно, что я услышал все именно от вас, а ни от кого другого.  С первого дня я думал о вас с восхищением, или вернее сказать,  с умилением, - какой  скромностью был исполнен каждый ваш взгляд, каждое слово:  мне казалось, что ваша мать заботливо взлелеяла в вашей душе добродетель и кроткий нрав.

-Простите, сэр: против ваших ожиданий, я оказалась плохо воспитанной. Что ж! Пусть бог мне будет судьей.

-Но, дорогая, - возразил старый писатель, - позволь   напомнить, что  Господь главный судья  на небесах. Объясни мне, что ожесточило тебя против людей,  уж не думаешь ли ты, что все кто придет сюда,  настроены против тебя?

-Вы, должно быть, не знаете, что я бедная сирота. Вот что я держу в тайне.  Меня взяла в свой дом тетя, конечно, она  любила меня больше, чем свою мебель с бархатной обивкой, и конечно, очень хотела удачно устроить мою судьбу. Слава богу, что я теперь избавлена от счастья ее видеть, – говорила Грейс, сдерживая волнение. -  Спросите у нее,  как она обеспечила мою будущность? Она проиграла в карты одному венгерскому проходимцу, приехавшему на уилфлитские воды. Ах, этот ужасный м-р Козма!   Но тетя, ее ферма стояла при дороге…, она, дабы не понести убыток, принудила меня на брак с ним.  Я добралась сюда оттуда. Мой жених бросил меня здесь одну, без денег. Блоер, у которого я работала,  домогался меня и принуждал к непосильному труду, его приспешник Слай  был при нем и все как есть видел, он  открыто презирал меня, он сам вызывал презрение: Терсина меня унижала и оскорбляла, чтобы душу отвести,  Мег меня обокрала и грозилась выкинуть за порог.  Я была счастливой любовью к Ормо, милому котенку, но он  был жестоко и бессмысленно  убит Блоером. Посмотрели бы как.  Мою лучшую подругу  Лу, она женщина очень хорошая, мечтала о тихих семейных радостях,   судили как проститутку, потом  заставили ее надеть на грудь табличку с надписью «Женщина без чести» и подвергли публичному позору  на площади,  когда она шла,  люди, стоявшие  на улице,  веселились и радовались – я бы этого не  вынесла.  А  добропорядочная  м-сс Хэром, скажу я вам,  просто издевалась надо мной… каждая несправедливость – мне урок.  Так что теперь  у меня мало причин любить людей. Сэр, вы писатель, вы всех лучше можете объяснить, почему они такие злые, почему каждый решает дело в свою пользу, почему все, если рассуждать вообще,  ради выгоды идут на хитрости?

-Но неужели ты ни разу не благодарила  кого-то за проявление доброты, за участие, за  дружескую поддержку, заботу?

- Еще бы!  Вы правы! Разумеется, я  благодарна  дорогой м-сс Стаури, Лу  - я к ней испытываю особенную привязанность, и  м-ру Чентри, очень благодарна Рендольфу, конечно, м-ру Метьюзу тоже. Вы даже не подозреваете, сколь многим я им обязана!

Задумчивый взгляд старого писателя просветлел.

-Ага. Значит, не все люди плохие?  Есть все-таки люди благородные и великодушные!

Грейс со вздохом согласилась, что если рассуждать благоразумно, такой взгляд в самом деле можно счесть правильным, но немного помедлив присовокупила: «Но ведь плохих людей так много».   Тем временем в комнату вошли двое мужчин, весьма довольных собой,  и женщина с плетеной корзинкой, в которой,  судя по всему,  были сэндвичи.  Еще трое стояли на улице, их Грей увидела сквозь ставни.  Она посмотрела  на писателя, улыбнулась и устремилась к выходу.

-А куда вы теперь, м-сс Лаример?- воскликнул он.

-Я сейчас на улицу. Сколько стоит билет?

-Не торопитесь, прошу вас! – сказал м-р Эмерсон. – Что вы собираетесь продавать?  Вот  возьмите хотя бы билеты.

С этими словами он протянул  приготовленную пачку необходимых  билетов, напечатанных в типографии  готическим шрифтом.  Стоимость каждого была определена в пятьдесят центов.  Грейс, оправясь от вполне понятного замешательства, во время которого у нее вырвалось восклицание: «Ах, да» с рвением, выдававшим  ее чрезвычайный интерес к делу,  вернулась за ними.

51. – Я не понимаю, чем она не довольна, - говорил Калеб. – Я  разговаривал  с ней в приличной джентльмену форме, но она не перестает ворчать.

-Пускай себе ворчит, - сказала Грейс.  – Иди к ней.

В это момент раздался громкий  двойной стук в пол.  Калеб метнулся назад. Грейс пошла за ним, но выходить не стала, а лишь выглянула в вестибюль. Почтенная старая женщина в черном сидела на стуле  и  палкой стучала в пол. Строгий вид,  граничащий  подчас с  открытой притязательностью,  и надменная поза казались вполне естественными в ее положении богатой вдовы.  Она с неудовольствием посмотрела  на  Калеба смущенного,  как только он снова появился перед ней, и  холодным тоном сказала:

-Молодой человек, вы положительно испытываете мое терпение! Я устала  с дороги и хочу лечь в постель.

-Можете успокоиться, когда м-сс Лаример уладит все недоразумения, вы получите  угловую комнату.

- Скажите на милость, долго я еще буду сидеть на сквозняке? Это и есть причина моего неудовольствия.

- Сегодня была хорошая погода.  Надеюсь, ярмутский воздух пойдет вам на пользу, - сказал Калеб.

-Что мне до всего этого! – со вздохом отвечала старуха. – Но давай сейчас воздержимся от разговора про Ярмут. Я не из тех, для кого здешний воздух - бальзам, хоть и принято говорить, что морской воздух благоприятен для здоровья и способствует хорошему настроению, но я мало в это верю.

Наконец, переступив порог  Грейс вошла в комнату.

-Надеюсь, она согласилась? – с нетерпением воскликнула старая женщина в черном чепце с лентами, завязанными на шее узлом.

-Разумеется, м-сс Грилли решительно воспротивилась, - сказала Грейс.

-Но почему же? Дайте мне поговорить с ней, я попытаюсь  уговорить ее сама.

-Она не уступит. Я ничего не могу сделать. Я предложила ей более просторную комнату с лепным потолком, но она сказала: Ни за что!

-Но скажите на милость, какое преимущество имеет передо мной эта Грилли?

-Она выбрала себе ту комнату раньше вас.

-Право, дорогая, пора  дать ей, наконец, немного денег.  Пойди и скажи, что если она изволит поменяться комнатами, сей же час  я выложу двадцать долларов из собственного кармана.

Как и следовало ожидать,  двадцать долларов оказались для м-сс Грилли приятной неожиданностью,   она сдалась и  согласилась с тем, что у нее нет преимущественного права занимать спорную комнату.  Вот при каких обстоятельствах, прибывшая 21 июня 1853 года  старая пресвитерианка  с поэтическим  именем Коламбия Уиппл поселилась в пансионе “Old Bell”. Ниже я  изложу связанную с ней историю, которая весьма романтична, даже если я и расскажу ее с иронией. Я не ручаюсь за правдивость сей истории, впрочем, меня мало заботит достоверность всех  или отдельных ее частей, при всем этом, я позволил себе  обойтись без некоторых утомительных отступлений и старомодных оборотов,  коими  м-сс Уиппл лишь усложнила свой рассказ.  В тот же вечер, между м-сс Уиппл и Грейс, явившейся по звонку, был  долгий и вполне доверительный разговор.  Он сильно их сблизил. Старая женщина сидела на постели,  упираясь спиной на подушку. Ее седые длинные волосы были распущены и свободно лежали на плечах. Она была без жемчужного ожерелья и серег. Было непривычно видеть ее такой, ведь обычно ее облик был строг и элегантен. Женщина в  тонком белье в постели почти всегда трогательна и уязвима, а старая, пусть даже она добрая и хорошая,  в таких же обстоятельствах выглядит, как правило,  плачевно.

-Надо тебе  знать, что у меня  с этим домом  связаны воспоминания тридцатилетней давности. Прошло, если не ошибаюсь, тридцать два года с тех пор как отец  мой, чтобы спасти свою честь и прийти к согласию с совестью,  продал за долги этот самый дом своему двоюродному брату  по фамилии Стаури.  Как я тебе уже говорила,  это была болезненная перемена, ведь я родилась и прожила в этом доме   сорок четыре года. Всю жизнь меня окружали здесь любовь и красивый  уют: не зная нужды и не утруждая себя ничем, я вела спокойную, благополучную жизнь,  но была вынуждена, к великой моей печали, покинуть его. Мы поселились  в  Салеме, маленький, тихий город, как говорится,  пришелся мне по вкусу, хотя я не сразу привыкла к своему новому местожительству. Отец мой не был алкоголиком, но французский коньяк любил до страсти: пил его стаканами по три раза на дню, а поскольку он был несдержан на язык, напившись, он, как водится,   вел пустые разговоры.   В моем возрасте женщины чувствительны к воспоминаниям молодости, хотя их выразительность утрачена,  я все так же скована собственной сентиментальностью, словом, от такой сентиментальности я становлюсь глупее с каждым днем, как ты сама видела, эта чувствительность обходится не так дешево. Я заплатила двадцать долларов за то чтобы поселиться в угловой комнате,  когда-то она  была моей спальней…

Посреди трогательного рассказа  из коридора  донесся  шум,  и женщины посмотрели на дверь. Потом Грейс  перевела взгляд на старую женщину и спросила:

-Вы знали м-сс Стаури?

-Я виделась с ней два или три раза, последний раз прошлой осенью.

-Достойная и добрая  была женщина, - сказала Грейс.

-Зато нрав ее мужа не отличался ни дружелюбием, ни участливостью…

-Последний раз она мне сказала: « Ведь ты – словно родная моя дочь».  С этими словами она меня обняла…

-Я сразу почувствовала, как он несносен…

-Я была так потрясена ее неожиданной смертью. Вскоре положение мое сделалось таким отчаянным, что и выразить невозможно…

-Он ни во что не ставил ни божьи, ни человеческие законы…

-Лишенная какой бы то ни было поддержки, потеряв единственную благодетельницу,  я была несчастна до чрезвычайности.…  Прибавьте то, что я осталась без средств к существованию. Блоер рассчитывал, что я  по крайности сделаюсь его содержанкой, так что оставшись в доме, я  могла рассчитывать только на корку хлеба и вареную репу…

-В доброте и щедрости, какие оказала тебе эта женщина, я вижу божью волю.  Помню, как накануне моего отъезда мы пили с ней чай из цветов вереска в ее комнате.,  чай был налит в чашки тончайшего фарфора.  Не от нее, конечно, знаю, что со своим злобным ирландским  характером Блоер был сущий зверь, и, по-моему, он получил по заслугам.

-Он собирался сделать меня своей любовницей. Он и в самом деле  явил мне бесспорное доказательство своего ко мне влечения, когда сказал, что я могу просить у него ленты, кружева и все, что посчитаю для себя нужным.  Всякий раз, когда я прохожу мимо спальни м-сс Стаури, у  меня сжимается сердце от  боли. Только она  могла оградить меня от его грязных домогательств. Конечно же, он наталкивался на отпор и это его злило.

- Я прочла в газетах о его казни. Между прочим, мой отец тоже родился в каком-то жалком ирландском городе, который располагался на краю болотистой равнины Аллен.  Он  был упрямым, необязательным  и очень раздражительным человеком: умер, не искупив свои грехи. Наверное, потому, что родился в Ирландии, там, как говорил Свифт, дважды взятое два равняется иногда пяти. Кстати, голубушка, предупреди моих соседей, что я ночью кашляю. Пусть знают, что я предполагаю провести в пансионе долее недели.

Тут Грейс встала, чтобы пойти и м-сс  Уиппл посмотрела не  нее с удивлением.

-Ты куда? – спросила она.

Скромная девушка на это спокойно ответила:

-Уже поздно. Я должна запереть на замок входную дверь.

-Приходи завтра, я люблю поговорить, хотя уже давно привыкла проводить время в томительном одиночестве. Твое общество мне очень приятно.

-Вам принести чего-нибудь?

-Будь любезна, сделай мне чай и  прежде чем оставить меня, принеси почтовой бумаги,  я собираюсь сесть за письмо. Ах, как грустно видеть все это! Эта комната будоражит мою душу, ужас, что я дожила до того, чтобы быть гостьей в  родном доме! Знаешь, у тебя полные грусти глаза.

-Все постояльцы обычно  обедают в столовой, если вы хотите, я буду приносить еду в удобное для вас время? Что приготовить для вас на обед?

-Я бы хотела фасоль со всякими приправами. Прошу иметь в виду, что я  менее всего склонна есть в одиночестве, поэтому, как ты понимаешь,  обедать буду со всеми. Так как я имею намерение появиться в здешнем обществе, я непременно должна знать, какие люди будут меня окружать. И потом, я не против познакомиться кое с кем из соседей.

-Слева  от вас живет пожилая пара Дафф и Джагет Пиготты, они очень милы и дружелюбны.  Дальше большую комнату занимает  адвокат Эллери Видмак, ему пятьдесят один год, в следующей комнате живет молодой обаятельный, всегда неунывающий Горас Ллойд, он офицер,  служит в легкой кавалерии. На правой стороне имеются три маленьких комнаты: напротив вас расположился тихий человек, м-р Вискер, он из Бостона, работает суфлером в театре, по соседству с ним живет писатель Эмерсон – он самый интересный человек, образован и непринужден в  застольных беседах, но приходит обедать, когда ему хочется:  за ним ближе к лестнице живет протестантский проповедник Малахий  Рубийяк,  - в субботу он собирает всех желающих в маленькой гостиной на час религиозного наставления. По левую руку от лестницы, в самой большой комнате с увитыми плющом окнами, временно живу я, дальше стоит пустая комната – это спальня м-сс Стаури. Я до сих пор переполнена ее добротой ко мне. В следующую комнату  к полному своему удовольствию перебралась м-сс Грилли – она всегда жалуется на слабое сердце и  большие расходы. У нее, как думается мне, явная склонность к преувеличениям, и сколько я могу судить по моему недолгому знакомству с ней, язвительный характер.  От нее пахнет лекарством, она пьет настой пустырника.  В последней комнате живет скучный и рассудительный  м-р Фосбитт, он служит  управителем  одного большого дома. Сейчас с ним его сестра, она страдает из-за водянки груди.  Теперь вы знаете, какую разнородную группу  представляют собою все перечисленные лица.  Сегодня вы видели м-сс Грилли и Калеба, завтра увидите и всех остальных.

52. После разговора с Калебом, который упомянул тетю Аррузу, Грейс  села у окна и погрузилась в размышления. Мысли, блуждая там и здесь,  постоянно возвращали ее к их скандальному разговору. Тогда она сказала ей все, что у нее было на душе. Вспомнив сколько умственных сил добрая тетушка расточала на притворство и лицемерие, она содрогнулась от отвращения. Отныне уже ничто личное  не связывает ее с ней. Грейс была еще не готова простить обиду: сразу вспомнилось,  как оживилась, как облегченно вздохнула тетя, когда венгерский авантюрист  согласился в уплату карточного долга взять ее в жены. Вот как все получилось. Жадность оказалась сильнее родственной ответственности,  и бесстыдно пренебрегая ее, тетя принялась уговаривать девушку принять «весьма выгодное предложение», а выгода в том состояла, что Грейс по словам доброй тетушки  бесхарактерна, не блистает  ни умом,  ни красотой и, следовательно, не может рассчитывать на удачный брак. Тетя Арруза не была богатой, она всегда нуждалась в деньгах. После казни Блоера Грейс осталась единственной владелицей известного пансиона, который приносил не большой, но постоянный  сезонный доход. И корыстная тетя Арруза, испытывая мучительную потребность в деньгах, воодушевилась надеждой, что ставшая богатой племянница не оставит ее в нужде. Сразу после водворения в пансион она принялась то и дело вздыхать о своем нездоровье, но особенно ей удавалось изображать бедную родственницу, которую бедность сделала очень несчастной. Хорошо понимая, что вымученные вздохи и жалкие позы сводятся исключительно к тому, чтобы вытянуть с нее деньги  и,  наслаждаясь своим положением, Грейс вела свою игру: всей душой желая отомстить, она, следовательно,   охотно принимала стенания тетушки, изъявляя  этим  мнимую готовность оказать ей финансовую помощь. Видя это, тетушка  совершенно успокоилась, мало того, в таковых обстоятельствах   заключив, что племянница имеет намерение взять на себя все расходы на ее содержание, она   себя возомнила  чуть ли не хозяйкой  и не церемонясь, дала ей понять, что готова  вести  все  дела  по своему усмотрению. Первым делом она вознамерилась  ограничить в правах Калеба, которого никак не хотела удостоить доверия,  а поскольку Грейс не вмешивалась, (она и впрямь  не знала, как ей быть), тетя  решила,  что вольна распоряжаться даже деньгами. Вообще же она принадлежала к тому типу ненасытных женщин на пенсии, которые легко тратят чужие деньги и не считают нужным проживать собственные.   В действительности, Грейс испытывала к тете что-то вроде легкой неприязни – пережитое унижение оказало какое-то воздействие на ее душу и хотя кровное родство будет служить естественными узами, их связывающими, она сделалась к ней несколько холоднее и была близка к тому, чтобы отказать ей от дому.  Это чувство заставляло девушку еще  отказываться от мысли искать ее общества, тогда как  тетушка Арруза  измышляла любой повод, чтобы провести с ней вечер. Было очевидно, что она легко уступит просьбе племяннице и согласиться пожить в пансионе какое-то время, что она с той же легкостью, с какой  избавилась от нее на ферме, отрешится и от тех хозяйственных хлопот, которые доставлял ей собственный дом ради возможности приятно пожить за счет племянницы. Она никогда не теряла голову, когда дело касалось ее выгоды и соответственно, делая добро, питала надежду получить за это плату. И Грейс видела подтверждение этому во всех ее  «добрых»  делах. Вместо того чтобы окружить сироту всею возможною любовью, тетушка использовала племянницу как работницу в доме и во дворе, отняв у нее почти все развлечения. Грейс удивлялась тому, что тетушка часто была недовольна тем и этим и с унылым сокрушением  в голосе постоянно жаловалась на  то, что устала, хотя ничего не делала. Обычно она вставала с дивана, чтобы сесть в кресло и если не сидела за обеденным столом, то  лишь потому,  что лежала в постели. Имея внешность старой квакерши,  она была ленива, ворчлива,  мелочна, неаккуратна, скупа, но каким-то образом казалась всем воспитанной и обеспеченной женщиной.  Кому-то она и в самом деле представлялась такой, потому что носила фальшивые бриллианты,   оправленные в серьги, умела быть приятной и охотно принимала гостей. В основном таких же как она одиноких людей, живших в уединении.  Их она удивляла своей неутомимостью и неизменной готовностью оказывать им всякую любезность при том, что средства ее были ограничены. Словом, она развлекала своих гостей как только умела. Мало кто задавался вопросом, что стоит  за этим изощренным рвением. Зато были те,  кто искренне удивлялся тем обстоятельствам,  при которых они дали ей денег или сделали  щедрый подарок, который она, поломавшись для порядка, все-таки приняла.  Причем с таким видом, будто принимать подарок  являлось большим с ее стороны снисхождением, так что некоторым приходилось уговаривать ее принять. Это было в самом деле мило и давало понятие о том, какой интриганкой может быть алчная женщина, которая  умеет  казаться добродетельной и никому не дает оснований в этом сомневаться. Только один человек, а именно м-р Сайер, обнаружил без большого труда, что м-сс Арруза  самая настоящая  аферистка и что ей уже перевалило за шестьдесят: между тем, заявляя, что она не скрывает свой возраст,  эта женщина всем говорила, что ей  уже пятьдесят. Потом следовали «ох» и «ах». Однако никакие ухищрения не могли скрыть, что ей шестьдесят четыре года: упрямо веря в то, что она выглядит моложе, тетя Арруза недавно  явилась на домашний  прием во всем своем блеске, вся в кружевах и при фальшивых бриллиантах,  там  она сказала одной женщине, посмевшей спросить  сколько ей лет: « Ну, вы сами видите, я еще не так стара, всего-то  неполных пятьдесят лет мне».  «Вот как! – с не скрываемым сомнением воскликнула та. – В таком случае, вы очень хорошо сохранились».  Их  разговор тут же прекратился, тетя Арруза пронзила презрением неучтивую женщину и отошла в сторону, мысленно пожелав ей утопиться.

53. Вернувшись в Ярмут,  Грейс с головой погрузилась в текущие дела, их было много. Поэтому мысли ее были заняты  хозяйственными  усовершенствованиями,  уборкой, стиркой, покупкой продуктов и приготовлением  обедов, а так же размещением  прибывших постояльцев с которым надо было быть весьма любезной и уметь говорить с ними о всяких пустяках.  Не в том было дело, что она уставала, - просто она не умела себя организовывать и с постоянством, которое удивляло педантичного Калеба,  бросалась от одной работы к другой.  Он вообще, как правильно рассудила  Грейс,  страдал от беспорядка, стало быть, она была уязвима для порицаний юноши, хоть он и  ни разу не упрекнул ее в безрассудстве и непоследовательности. Стоит    здесь отметить, что Грейс нашла  в Калебе те особенности, которые  могли бы характеризовать и  ее саму.  Вот что их роднило между собой: скромность, склонность к уединению, и, как следствие этого отчужденность,  малопривлекательная внешность, меланхолия, отсутствие самодовольства, чувствительность к насмешкам и презрительному тону, чувство долга,  а так же неспособность совладать со своим нетерпением и вспыльчивость, которую  оттеняла бледная  нежность каждого.   Когда Грейс потеряла надежду привлечь к себе внимание юноши, она стала все чаще думать о Чентри – он единственный мог развратить его чистую душу. Сама собой возникла идея  привести Калеба в его дом. Он не без любопытства слушал все, что говорила о старом джентльмене Грейс,  и, по всему судя,  осмелился высказать  опасение, что м-р Чентри безнравственен, если не стыдится своей репутации. В ответ на это Грейс  грубо возразила, она сказала, что тогда следует считать безнравственными Лу, Рендольфа, Джоанну и всех других образованных, благородных и утонченных людей, которых он принимает. И прибавила, что полагает себя в числе этих людей, поскольку ее не слишком беспокоит  репутация м-ра Чентри или ее собственная.

- Право, жаль, что ты так думаешь. Мне кажется, такие люди едва ли могут серьезно угрожать обществу. Я высоко ставлю его вкус, ум и  манеры. Возможно, он немного порочен. Но  в этом благородном мужчине есть что-то простительное, - сказала Грейс.

Калеб дважды собирался  к нему пойти, однажды он даже дошел до его дома, но так и не набрался решимости войти. «При всем моем любопытстве, я не могу. Простите меня за эту нелепую слабость, но я бы не хотел привлечь к себе внимание светских людей», - сказал он ей, уходя.

Пока Грейс смотрела на его удалявшуюся фигуру, тихо отворилась парадная  дверь,  и на пороге появился м-р Чентри.

-Грейс, милая моя!  Вот здорово! Как я счастлив тебя видеть!- воскликнул он  и, дотянувшись до девушки,  заключил ее в свои объятия.

-А я счастлива быть снова здесь, - ответила Грейс, целуя м-ра Чентри в щеку.

-Грейс, скажи на милость, кто вон тот  юноша, который торопиться уйти?- спросил он громко.

-Ах, представьте, он очень боится вас. Это Калеб, он служит у меня. Он имел намерение познакомиться с вами, но увидел  через окно много людей  одетых по моде и  испугался.

-Значит, наша кампания ему не подходит. Но я не принимаю только тех, кто из самого высшего общества.  Скажи ему, что ко мне приходят разные люди. У меня в доме сейчас три молодые прелестные красавицы, два  самодовольных щеголя и один  несносный фат, ревнующий любовника.

-Вот, это вам.

 И Грейс достала из корзины завернутый в полотенце пирог с капустой.

-А как Дольфи будет рад тебя видеть!

-Как, Дольфи! Он здесь? – воскликнула Грейс.

-Да, здесь, - подтвердил м-р Чентри.

Покамест он произносил эти слова, Грейс от волнения закрыла глаза и чтобы не упасть прислонилась к дверному косяку, потом устремила на хозяина дома затуманенный взгляд и тихо промолвила: « Господи».  В большой комнате  с зеркалами она увидела  дорогого  Рендольфа, веселясь от души, он обнимал девушку в белом.  Грейс вздрогнула и едва не лишилась чувств. Трепетную радость вдруг поглотила ревность почти нестерпимая. Она остолбенела от неожиданности, пронзила взглядом юношу и опустила глаза, чувствуя, как горит ее лицо.

-Кто это? – спросила  элегантная девушка в белом и отвела от лица тонкую кружевную вуаль.

-Это только Грейс, она …, - ответил Рендольф,  поднялся  с дивана и  устремился навстречу  несчастной девушки.

Грейс притворилась, будто не услышала, эти ужасные слова, но прежде чем она успела улыбнуться, Дольфи заключил ее в свои объятия. Он поцеловал девушку,  обнял за талию  и повел за собой, что-то говоря по пути к дивану. Но Грейс, вся дрожа,   ничего не слышала, в ее голове  обидным рефреном повторялись слова: «Это только Грейс», « Это только Грейс». В этих словах было пренебрежение и никакой восторженной радости. И она вздохнула еще глубже при мысли, что все время обманывала себя, на самом деле  Дольфи не любит ее, он не иначе как снисходит до нее. Кто та девушка? Скорее всего, вздорная аристократка.  Действительно, ни один простой человек не может соперничать с людьми, которые выше его по рождению, знатности и состоянию.

Они откинулись на диванные подушки, Дольфи удерживая ее  за руку, воскликнул:

-Ах, Грейс! Грейс! Я только о тебе и думаю.

Взглянув на него с изумлением, девушка, превозмогая обиду, взяла на себя смелость сказать:

-Ох! Дольфи! Не понимаете разве, что вы меня мучаете?

-Я тебя?- воскликнул он, и, дав волю своим чувствам, прижал ее  к себе. – О чем ты?

- Я ведь видела, что вы обнимали ту девушку, - сказала ему Грейс  с упреком в голосе.

-Ты же знаешь меня: я не люблю в чем-то себя ограничивать. Да, обнимал. Ну и что? – возразил Дольфи. -  Здесь все развлекаются исключительно для одного удовольствия. Сюда приходят приятно провести время. Ну, что такое?  Черт возьми, ты ревнуешь меня к ней?  Я был с ней телом, но никак не душой.  Она принадлежит тебе одной. Моя дорогая, маленькая птичка, вот тебе доказательство, что я люблю только тебя.

С этими словами Дольфи взял лицо девушки в руку, повернул к себе и,  потянувшись к ней, поцеловал в губы. Это был, что называется, «глубокий поцелуй с проникновением». Его языка, разумеется.  «Нет, это невозможно!» пронеслось в голове у Грейс. При этом она горела от нетерпения тоже поцеловать юношу. Но это не принято и решительно несовместимо с приличием.

-Это было убедительное доказательство? – спросил Дольфи, отпустив девушку.

-Вы никогда так не делали.

Конечно, после такого поцелуя, Грейс по-настоящему приободрилась.  Подумать только! Его язык был у нее во рту! Все это было чрезвычайно приятно,  и Грейс воспрянула духом: она почувствовала такую уверенность в себе, какую давно уже не испытывала. На ней было узкое серое платье в розовую полоску с лифом из жатого шелка. В ушах серьги с аметистами.  Отправившись к Чентри, Грейс  не предполагала встретить у него Дольфи, поэтому  она особенно радовалась тому, что он  узрел ее в столь великолепном виде.

-Ну, я убедил тебя или нет? – допытывался Дольфи с улыбкой на губах.

-Но, Дольфи! Я не могу говорить об этом!  И какая вам нужда любопытствовать? – ответила со вздохом  счастливая Грейс. В эту минуту она отдала бы все на свете, лишь бы снова почувствовать на своих губах влажные, мягкие губы Дольфи.

-Забавно. Очень даже забавно! Грейс ты со мной не очень любезна.

 Грейс, не в силах долее сдерживать свое волнение, воскликнула:

-Поверьте, Дольфи, я с удовольствием сделаю для вас все, что в моих возможностях, только бы вы были довольны.

-Так  отчего бы тебе не сделать!

-Господи! Но что вы хотите? – спросила Грейс, поднимая глаза к потолку.

-Пойдем,  выпьем чего-нибудь, - сказал Дольфи, вставая с дивана.

Они подошли к круглому столу, уставленному  хрустальными графинами с вином и виски. Дольфи налил в стаканы вино для Грейс и виски для себя. К ним подошел Чентри, он обнял их и сказал, обращаясь к Грейс:

-Я просто чувствую, как хорошо ты и он подходите друг другу.  Благословляю вас обоих.  Я скучал по тебе, моя дорогая.

-Счастлива видеть вас таким здоровым и цветущим, - ответила девушка.

-Почему тот юноша, с которым ты пришла,  не захотел войти в мой дом? Ну, конечно, у меня дурная слава.

-Он знает, что вы лучше того, что он о вас слышал.

Все трое расположились на угловом диване, за которым свисали сверху ярко зеленые листья  древовидного  растения.

-Посмотришь на тебя – и ни за что не скажешь, что наша милая Грейс – богатая вдова, - сказал Чентри.

-Я не настоящая вдова и уж совсем не богатая, - возразила она.

-Но ведь ты держишь пансион.

-На девять кроватей, - и ладно.  Вот и пансион открыт только на летний сезон. У меня в год,  не знаю даже какой доход будет.

Сказав это, Грейс посмотрела на Дольфи, довольная тем, что он видит ее в лучших обстоятельствах.

-Лу написала мне, как и когда она уговорила  Блоера жениться на тебе.

-Мне-то надо бы тот день благословлять, потому как вся его собственность перешла прямо ко мне: я, конечно,  презирала Блоера, но смерти ему не желала, не говоря уж о его деньгах.

Тут в разговор вступил Дольфи, улыбаясь, он посмотрел на Чентри, перевел взгляд на Грейс и спросил:

-Что сказал бы твой муж, если бы вылез вдруг из могилы, да увидел тебя такой элегантной?

Грейс пожала плечами  и,  не раздумывая, ответила:

-Сука! Или еще что.

Все рассмеялись.

-Нужно сказать – мне его жаль, - продолжила между тем Грейс. -  Его никто не оплакивал после смерти, а похоронили моего бедного мужа, как безымянного бродягу. Так ли, нет ли, но я хочу поставить деревянный крест на его могиле.  Жена его не любила, да и другие, уж конечно, тоже. Я, как вы понимаете, не лила притворных слез по своему бедному мужу.  Кто бы мог подумать – я уехала к Лу в Нью Хэйвен, - что  он окажется  там, -  просил милостыню на улице. Странно, что у каждого из нас была своя причина, по которой мы вынуждены были покинуть Ярмут. Со всем этим мы все приехали не куда-нибудь, а в Нью Хэйвен.

-Я помню, как ты проклинала его, - сказал Чентри.

-Проклинала, но только когда злилась на него, а вообще ничего не говорила против него, - ответствовала Грейс. -  Странный это был брак для меня. Но ведь вы знаете, в чем там дело…

-В суде говорили, что ты метила на пансион Блоера.

-Откуда же они взяли, что я …. Господи, уж лучше бы я всю жизнь маялась в прислугах, чем  получила чужое   имущество такой ценой!  Пансион, конечно же, хороший. Только мне с него невелика прибыль, пока.

-Ты бы согласилась вернуть себе свое прежнее положение?- полюбопытствовал Чентри.

На это Грейс ему ответила:

-Боюсь, что любой ответ, который я дам, уронит меня в вашем мнении. Я не могу ни на минуту забыть, что  нуждалась в куске хлеба, что люди, которым я подчинялась, неволили меня угрозами и оскорблениями. Сейчас, когда я самостоятельна и обеспечена, я не чувствую себя обязанной терпеть несправедливость и при том я чувствую в себе такую силу, какую я никогда прежде не ощущала. Конечно же, у моей теперешней жизни гораздо больше преимуществ против прежней, я довольна и свободна: всем этим я обязана деньгам. Мне очень приятно знать, что я могу распоряжаться  как мне заблагорассудится всем, что у меня есть. Все это вместе взятое делает меня счастливой.

-Давайте устроим шумное торжество по случаю того, что Грейс стала вдовой, - предложил Чентри.- Как бы там ни было, смерть Блоера весьма  удачно отразилась на судьбе нашей Грейс.

-Мне нравится это предложение – подхватил Дольфи.- И в самом деле, кто мог подумать, что тебе выпадет такая удача!

-Ах, нет, - возразила девушка, - разве могу я считать смерть Блоера своей удачей? Лучше бы мне найти мешок с золотом. Вот настоящая удача!

-И все же  с тобой фортуна обошлась  весьма милостиво, - заметил Чентри. – Уже то хорошо, что у Блоера нет наследников.

-Знаете, у меня сейчас живет  известный писатель Эмерсон. Он очень необычный человек. Мы с ним разговариваем до полуночи. Он собирается провести в Ярмуте весь сезон.

-Я о нем слышал, - сказал Чентри, – говорят, что он чрезмерно о себе возомнил: оказавшись в Ярмуте,  он первым делом нанес визит  миссис Вернон, зная, что она привыкла к лести и скучает без этого, он имел наглость сказать, что приехал сюда ради нее.  Мало того,  у нее  за столом  он давал ей советы. К тому же, услыхав ее сетование, что во всем городе нельзя найти  хорошего учителя,  он дал ей понять, что готов  быть наставником  ее несовершеннолетнего  сына.

-Я слышала, что миссис Вернон очарована Эмерсоном.

-Тем более вероятия, что молодая вдова найдет своего старого друга, которому можно  доверять  свои тайны.

-Вчера она за ним послала.  Я  знаю, что они говорили о вас.  Он отзывался о вас с большим уважением и  сказал, что хотел бы побывать у вас в доме.

-Ну, тогда приведи его.

Поговорив еще немного в таком духе, Дольфи, вдруг,  сказал, что ему надо уйти.  И ушел. На этом они и расстались.  Оставшись с Чентри, который искренне радовался тому, что Грейс живет в полном достатке и независима, она  так повела разговор, что ему пришлось вспомнить Джоанну. Тогда Грейс, тщетно стараясь ни под каким видом не открывать свой интерес к ней,  спросила, где она, и  Чентри сказал, что она уже давно не дает о себе знать.  По его взгляду, она поняла, что ему известно, что она спала в одной с ней постели, но это нисколько не смутило Грейс. Чентри  (добрейшее существо на свете) был такой друг, о каком она могла только мечтать. Было хорошо, что  она нашла случай поговорить с ним по душам  и все ему рассказала.  Остаток вечера они провели в обществе  двух очаровательных девушек и самодовольного,  манерного  молодого человека  по имени   Улла. Хотя он ни слова не сказал, как его томит неверность любовника, ушедшего с Дольфи,  - несчастный юноша этот был подавлен.  Тем не менее, все держались любезно, и  вместе с тем  свободно и просто. Одна из девушек, узнав, что Грейс держит пансион, сказала, что в Ярмут на следующей неделе  приезжает ее кузен, он вернулся из Индии,  и просила оставить одну комнату за ним.

54. Два дня спустя Грейс рассказала Калебу кого она видела у Чентри, и что общество было, вне всякого сомнения, блистательным.  Грейс, в силу ряда причин хотела, чтобы  Калеб пожалел о том, что  необдуманно отказался присоединиться к ней. Оставив восторженный тон, она сказала с легким упреком:

-Если бы ты пошел со мной, то увидел бы сам, что в его доме не так уж непристойно, как тебе кажется.

Не довольствуясь полученным разъяснением, Калеб спросил:

-Туда осмеливаются ходить замужние женщины?

-Да. Они приходят, чтобы приятно провести вечер в его доме.

-Я видел через окно женщину с  распущенными волосами,… она была к тому же в пеньюаре среди  мужчин.

-Ну и что?- воскликнула Грейс.

-Как что? – воскликнул он в изумлении. -  Женщина ходит в чужом доме почти раздетая, не стесняясь их присутствием! Там было, по крайней мере,  трое мужчин.

-Это не значит, что она намерена с ними спать.

-Женщина не может показывать свое тело!

-Еще как может! Это, милый мой, и есть свобода. Однажды я видела, как в комнату, где одевалась Лу, вошел мужчина, - ну, конечно, она продолжила надевать чулки при нем.

-Кто был тот мужчина?- спросил Калеб не скрывая, что интерес его усиливается теми ответами, которые давала Грейс.

Конечно, это была тема, которую обычно  скромный юноша  старательно избегал, однако известные обстоятельства и самых сдержанных побуждают говорить.

-Не знаю, не удосужилась спросить.

-Она  вульгарная женщина, это несомненно.  Я не могу удержаться, чтобы не сказать, что знаю, как она поднялась в свете и хотя я не могу сказать, что проникся к ней презрением, все таки считаю, что она не зря  несет на себе клеймо проститутки.

-Ах, оставь этот нравоучительный тон. И потом, к  Лу это слово вообще мало подходит, конечно, она  не безгрешная женщина, но перед ней бледнеет достоинство многих и многих женщин лучше нее, тех, кто в отличие от нее куда более благочестивее, но они живут той жизнью, которая погружает их в дремоту. Они получают радости жизни по капле, а она упивается ими. Вот так. Я не буду обсуждать Лу с тобой. Но скажу, что она  не смущается в выражении чувств, она яркая,  живая, разумная  и чувствительная и я боготворю ее.

-У нее зеленые глаза и манеры опасной женщины….

-Господи, да что ты знаешь о женщинах! Для тебя они все равно, что картинки.

Но Калеб возразил с неизменной ему вежливостью:

-Ведь вы сказали, что в комнату вошел какой-то  мужчина, когда она надевала чулки. Но это ее ничуть не смущало.

«Несчастный»,  -  подумала Грейс и сказала:

-Она  считала его  человеком  чести. Поэтому он не проявил никакого интереса к тому, чем она занималась.

-Почему?

-Ну, может потому, что у него не было никакой охоты к любовной интриге.

-Все-таки она не должна была одеваться при нем. Это, смею вас уверить, весьма возмутительно. Почти уверен, что она рада была случаю, показать ему свои ноги.

-Господи, Калеб!  Она что чулки надевала на улице, когда шла конная гвардия?

-Все равно, эта Лу, в каком бы виде она не предстала перед  тем мужчиной, не может считать себя порядочной, раз она ходит к  Чентри.

-Теперь мне ясно, что Чентри для тебя – дьявол, а каждая женщина, которая к нему приходит,  является тебе в образе бури на море.  Странно, что отсутствие  известного опыта не мешает тебе выносить окончательные суждения. Нельзя судить о вещи, рассматривая ее с большого расстояния. В каждом есть хорошее и дурное. Лишь стоит привязаться к тому, кого все осуждают, лишь стоит увидеть в нем любимого друга,  как сразу находятся смягчающие обстоятельства, которые его оправдывают, ты понимаешь, что среди всех не стоящих хвалы добродетелей, только терпимость – истинная добродетель, заслуживающая большого уважения. Нет, Калеб, она не вульгарная женщина,  сердце мое  сострадает ей и вопиет против тех, кто считает ее такой!  Я готова была растоптать всех, кто на площади негодовал на нее, кто видел в ней грязную женщину. Все это так, и еще скажу: твоя исступленная унылость меня уже не удивляет: я не раз задумывалась, почему ты такой, но только  сейчас поняла, что  ты никого не любишь, даже самого себя. Как ты можешь любить, если у тебя нет сердца!

Сказав это, Грейс вышла из-за стола: она проходила мимо него так близко, что едва не коснулась его рукой. Зачем она  говорила все это, догадаться не трудно, - надежда встряхнуть унылого и безжизненного Калеба не оставляла ее. Он старательно избегал женского общества и каких-либо разговоров о любви, которые велись при нем: как бы то ни было, Грейс испытывала к нему влечение и с настойчивостью, показывающей юноше, что ею движет одержимость,  старалась  расположить его к себе. Готовность юноши в делах такого рода была всегда такова, что стоило Грейс прикоснуться к нему, как   Калеб сразу же принимал  несчастный вид человека в отчаянных обстоятельствах,  впрочем, ошеломление, не мешало ему вспомнить  о каком-то неотложном  деле,  и,  конечно же, он тотчас исчезал, как бы для того, чтобы это дело сделать. Он уже не раз покидал ее таким образом. Грейс, само собой, видела, как он изводился от страха за себя, но она и вообразить не могла, что он окажется таким упрямым. У Калеба имелись,  во всяком случае,  две характерные особенности: когда ему задавали вопрос, он отвечал не сразу, просто, у него была привычка тянуть с ответом. Его уверенность в себе была так слаба, что он почти всегда соглашался: «Да, да, вы правы».  Вторая сводилась к его пальцам или  все же к чернилам. Хотя второе, все же определяло первое – его пальцы часто были в чернилах.

Вышеописанный разговор имел место после обеда. Грейс и Калеб всегда садились за стол уже после того, как все постояльцы покидали столовую, чтобы не есть у всех на виду. Пока  серьезная и удрученная  каким-то смутным чувством Грейс стояла за спиной Калеба,  в комнату вошел  Эмерсон.

- Я опоздал на обед, - сказал он с бодрым видом.

-Всего-то на полчаса.

-Вот именно, - вздохнул писатель. – Придется мне пойти в ближайший ресторан.

-Почему?- удивилась Грейс.

-Да, потому, дорогая Грейс, что обед перестоялся и уже  как полчаса стал несъедобным.

-Значит, мне не ждать вас к столу? – спросила девушка, не зная, что подумать.

-Моя милая, я имею намерение отправиться в ресторан не оттого, что считаю недопустимым  есть остывшее мясо. Сегодня особый случай. Я обедаю с Теккереем.

-Кто он? – спросила девушка Эмерсона.

Из разговора с ним, она узнала, что  Теккерей великий английский писатель и что в Англии не у всех есть достаточные основания считать его таким.

- Я слышал ему нравится американская кухня, особенно наши устрицы и мясо. В Англии, говорит он, еда,  как правило,  вся переваренная и пережаренная. Это он мне сказал три года назад в Бостоне, на Бекон-стритт, где мы встретились совершенно случайно. Мы пошли в ресторан, там Теккерей напившись коктейлей пел со сцены комические куплеты и, как только  умел он один,  отбил чечетку – его жизнерадостность не знала границ. Видит Бог, я всегда рад ему, хоть мы и конкурируем с ним.

- Что  вы с ним?

Эмерсон со смехом пояснил:

-Конкурируем.  Я был поражен не менее чем он, когда мы снова встретились в Ярмуте.   Чрезвычайно обрадованный я сказал ему? « Сэр, я  рад вас  видеть   здесь.  Я собирался писать вам в Париж». А он мне: « Знали бы вы, сэр, как я рад быть снова в этой благополучной стране».  «Не хотите ли со мной отобедать»?- спрашиваю. «С превеликой радостью» - отвечал мне  Теккерей.  Он тоже читает лекции.  Мы оба очень тщательно готовим выступление. Я держусь более уверенно, непринужденнее  что ли, чем он. Зато  Теккерей элегантно читает лекции. Здесь мне его не превзойти.

-Где же он остановился?

-В  отеле «Оррери-хауз».

-Это ведь самый дорогой отель.

- Он получает за свои лекции большие деньги. «И жизнь с размахом, и мысль с размахом», - любит повторять Теккерей. Я был на четырех  блистательных лекциях Теккерея, но особенно ярко мне вспоминается одна. Тогда он отвесил свой первый поклон перед бостонской публикой. И этого вечера я, сколько буду жив, никогда не забуду.  Смешно подумать, кто-то  внушил ему, что американцы грубые и необразованные люди, но каково же было его удивление, когда ему сообщили, что абонементы на первый цикл его лекций все распроданы за три дня.  Пойду,  переоденусь к обеду.

Проводив улыбкой  писателя, Грейс посмотрела на грязные тарелки, протянула к ним руки и одновременно устремила взгляд на Калеба, который сидел за другим столом, разложив перед собой бумаги, но тут на кухню вошла  старая дева из Вустера  по имени Зельда Чезлвит. Это была некрасивая, грубая, властная женщина, судя по виду лишенная доброты и сострадания, чувств, которые делают нас снисходительными. Как бы то ни было, а  слабость характера  и добродушие ей были одинаково чужды.  Искренние люди обычно поступают в полном соответствии с тем, что чувствуют. Эта женщина никогда не обнаруживала своих чувств, а потому любая тема, которая их затрагивала, вызывала у нее раздражение. При всем при том  она  была честна, практична, благоразумна до определенной степени, последовательна в делах, но  мрачной ее юдоль делали не пороки, а их отсутствие. Там где зло разделено с добром почти неизбежно  возникает эмоциональная  пустота.  Можно сказать, не умолив ее достоинств, что вся ее жизнь – одна сплошная безучастность. Морщинистое лицо этой строгой  и удивительной во всем своем своеобразии женщины, уже не страдающей из-за  сознания своей некрасивости  и худая нескладная  фигура делали ее похожей на увядающий плод, скудный живительной влагой.

-Мисс Лаример я вам так благодарна, что вы приняли нас, - сказала она.

-Как ваша добрая матушка?- спросила Грейс.

-Ах, вот уже полчаса сидит в кресле все разглядывая узоры на обоях. Мне кажется,  ваши часы  спешат на пятнадцать минут против моих.

-Вы уверены?

-Да, да! Я сверила свои часы с часами м-ра Вискера и время на его часах точно совпало с моим.

-А где он сам? Я хочу с ним поговорить.

-Он уже вышел на улицу.  Скажите,  где я могу купить французский сыр?

-У Эрменеджилда…

-Кого?

- У де Вере на Далла-стрит. Но, мне сдается, что  вряд ли у него есть свежий сыр.

-Мне все равно. Сыр для матери. Она хочет его  прямо сейчас. Если она вдруг поднимет шум, не обращайте внимания, она сама не  понимает, что говорит. Безумие сообразно ее возрасту, ей полных восемьдесят пять лет.  Она эгоистична и невменяема. Право, старость доводит безумие до высшей степени совершенства. Странно, но там где нет развития, отличное пищеварение замещает разум.

Говоря эти слова, женщина все время куда-то смотрела и оглядывалась  и Грейс невольно наблюдала путь ее блуждающего взгляда.

 После того как женщина ушла, Грейс собрала со стола грязную посуду в большой железный таз, чтобы помыть, но тут из соседней комнаты донесся старческий кашель  за которым последовали невнятные, отрывистые слова. Грейс немедленно пошла в гостиную.  Старая женщина сидела в черной вязаной шали в углу, поникшая, безучастная, отвлеченная. Она с виду  была такой старой, что казалось,  на нее ничто не могло произвести впечатления. Грейс подошла к ней совсем близко и,  склонившись, заглянула в ее глаза.

-Вы хотите чего-нибудь? – спросила она.

Старая женщина подняла на нее свои потускневшие  мутные глаза,  безмолвно пошевелила губами, выпирая вперед нижнюю,  и опустила веки со стоном.

-Принести  вам чего-нибудь, - опять спросила Грейс, глядя на ее большие усохшие уши.

-Говори громче, - произнесла старая женщина, пристально   глядя на девушку.  – Я так стара, что оглохла…. и  рада буду ослепнуть. Неужели Господь не видит, что я не в силах уже жить! Почему не пошлет мне смерть?  Молю его день и ночь, но он не слышит мои молитвы.

-Ну, вот, - сказала Грейс, - разве можно молить об этом?  Неужели вы не боитесь смерти?

- Нет, милая, - отвечала старуха. – Ни вот настолько,  - и с  этими словами показывает  большим пальцем ноготь мизинца.

-Как вы себя чувствуете?

Но вместо ответа был вопрос:

-Не будешь ли ты столь любезна сообщить мне свое имя?

-Я вам уже говорила, что меня зовут Грейс….

-Она не помнит имена, - послышался вдруг знакомый голос.

Грейс обернулась и увидела за собой Зельду. Она почему-то вернулась. Очевидно, Зельда  женщина бережливая решила пренебречь прихотью матери экономии ради.  Она питала к своей маленькой беспомощной матери, которая вела рассеянный образ жизни,  такое самоотверженное чувство, в котором привязанность была обременена унылой покорностью.  Одинокая, несчастная и такая уставшая в своей преданности Зельда! Но  не преданность трогает меня,  -  ее способность терпеть.  Хотя Зельда не была столпом благочестия, она – отдадим ей должное, была  умной, смиренной и порядочной женщиной. У меня нет полного понимания,  почему судьба мечет свои ядовитые стрелы  в самых достойных людей, включая тех, кто носит юбки.

Примерно минуту ее мать сидела в застывшей позе в кресле,  обитом темно-зеленым бархатом. Отрешенность, в которую она была погружена,  отчасти распространялась и на Грейс, но, как ни странно,  в меньшей степени, чем на собственную дочь. Она просто не видела ее.

-Мой муж умер давно, дочь бросила меня. Я совсем одна, -  вялым тоном  сказала старая женщина.

Грейс, оправясь от вполне понятного замешательства, возразила:

-Нет, м-сс Чезлвит, вы не одна. У вас есть дочь.

-У меня был еще сын….  Он умер на моих руках. Я одна на всем свете, - и во взгляде ее появилось выражение грусти. – Но где же моя дочь? Где она? Дайте мне ее видеть!

-Вот она перед вами, - сказала Грейс, указывая рукой на Зельду.

-Она?  Кто эта женщина?

Говоря эти слова, м-сс Чезлвит подняла руку и протянула дрожащий палец в направлении собственной дочери.

-Это Зельда, ваша дочь, - сказала Грейс.

-Я не признаю наше родство,  - сказала женщина и уронила руку на грудь. – Я плохо вижу твое лицо. Здесь темно, как ночью.

-М-сс Чезлвит, извольте надеть очки.  Вы в Ярмуте, в моем пансионе, я Грейс,  а это ваша дочь.

-Что мне за дело до всего этого, - вздохнула она. – Послушай, милая я буду тебе весьма обязана, если принесешь мне французского сыра.

-Боюсь, купить сколько-нибудь  свежего сыра нельзя по причине  невозможности.  Сыр привозят из-за границы. На это потребуется время. Сыры и деликатесы из Франции привозят на корабле. Лишь через месяц прибудет корабль оттуда.

-Если сыр удастся раздобыть бог весть, каким образом к завтраку, я  буду счастлива таким исходом дела.  С нынешнего дня  останусь до прибытия корабля  с тобой? Как твое имя?

-Грейс.

-Благослови тебя Господь. Я совершенно отчаялась. Вот теперь мне особенно не терпится поесть сыра. Ты хотела что-то рассказать о моей дочери?

-Ваша любящая дочь стоит перед вами.

- Я хочу жить у тебя. Она мне надоела.  Я знаю ее натуру, она всегда готова на уловки  и плутни. Своим коварством она прельстит и святого. Она мне не родная, она мне  не дочь.  И впрямь, взгляд ее исполнен злобой, ее переполняющей. Не допускай ее ко мне. Да что там говорить - мне радость не в радость, покуда она со мной.

-Не беспокойтесь, дорогая м-сс Чезлвит, я буду всегда  с вами, - сказала Грейс,  гладя руку немощной женщины и хорошо понимая, что ее слова не вполне разумны и что у нее есть свои обиды на дочь.

Со всем этим Грейс обняла ее и к старой женщине пришла спокойная уверенность, что опасности более нет, что она защищена.

-Как вы понимаете, иногда она выкидывает меня из памяти, - стала объяснять Зельда, когда они остались вдвоем. – В таком возрасте это не удивительно. Само собой, я ее не виню. Я забочусь о ней,  она чрезвычайно беспомощна, ее нельзя оставлять одну, но все время слышу, как она ворчит и негодует. Если бы вы знали, как меня мучают наши долгие вечера. Мне кажется, что я бы ничего не почувствовала, если бы она умерла.  Я так устала от необходимости постоянно быть с ней.  Последние десять лет я живу не своей жизнью, все в ней сводится к ее капризам, которые, верьте моим словам, мне приходится терпеть и удовлетворять,  я для нее делаю так много, но если бы только это, прибавьте сюда ее постоянное   ворчание, - хуже нет ничего.   Я от всего отказалась ради нее…  Дряхлая старость  лишила ее всего того, что составляет человека,  я мою, одеваю ее и раздеваю, кормлю, расчесываю волосы, и все это не из великодушия к ней, просто обстоятельства вынуждают меня  заботиться о собственной матери.  К тому же, я  с полным основанием могу сказать, что  она  ни на что не способна.  Даже не знаю, что я пытаюсь вам объяснить…

На этом и кончился их разговор.

55. Воспоминаний было много, но в их чередовании не было разумной  последовательности  и  предметной связи, они возникали неожиданно  и быстро   исчезали в каком-то потоке, не вызывая ни мыслей, ни чувств им соответствовавших. Но опять-таки,  из-за своей стремительности даже эмоции  не могли воскресить картины исчезнувшей жизни, так они были мимолетны и так растворялись одна в другой.   Куда же, собственно,  они уносились? В ту упорядоченную  и  тщательно скрытую область рассудка, откуда  непроизвольно  и всегда неожиданно  появляются как  проникнутые болью значительные   воспоминания,  так и бессмысленные,   неопределенные, случайные  обрывки воспоминаний, - они не подчинены логике рассудка, но  каждое  входит составной частью в память. Но быть может и не следует углубляться в прошлое  лишь для того, чтобы извлечь событие из собственной памяти хотя бы потому, что наши воспоминания, так сказать,  заполняют эфир невидимого мира.  А значит, как и сны, они приходят к нам оттуда.  Принадлежность к нему наших воспоминаний – еще одна причина для утверждения их значения для бессмертной души. Если это так, тогда что же такое воображение?   Образ мышления или совокупный духовный опыт?  В любом случае существует тонкая связь между  личностью и небесным царством, которое  гораздо ближе к звездам, чем к земле, между тем, что человек есть, и тем, что он может вообразить.

Грейс сидела на старом матрасе,  и ее исступленный  грустью взгляд блуждал по комнате. Впрочем,  к чердаку это слово вообще мало подходит. Ведь это не была комната в общепринятом значении слова с потолком и стенами. Это всего лишь угол чердака за печной  трубой: был вечер, в меркнущем свете  Грейс с тоскливым любопытством смотрела на скромное убранство своей бывшей спальни. Здесь мало что отвечало ее вкусу: вышедшие из употребления вещи, такие как,  например, дырявая корзинка для рукоделия,  соседствовали с надбитыми чайными блюдцами со стертой позолотой по краю, аптекарской бутылкой из коричневого стекла и  треснутым фарфоровым молочником с лиловыми виньетками.  На этом чердаке ей случилось жить не один месяц  в страхе и смирении. Но теперь, когда это время было в прошлом, оно не казалось уже таким ужасным. Не только виды и вещи давали пищу для мысли:    она вспоминала м-сс Стаури  при различных обстоятельствах, и  сжимающая ее сердце  тоска  уносила  девушку  к тем дням, когда эта добрая женщина была жива. Привязанность к ней не исчерпывалась благодарностью, м-сс Стаури воплощала тот идеал женской натуры, определить который можно такими словами: редкое сочетание душевной мягкости и скромности. Но было еще кое-что, то, что  не укладывалось в голове Грейс, а именно имя м-сс Стаури. Ее звали Доротея. Мать Грейс умерла в возрасте тридцати шести лет и ее тоже звали Доротея. Обе женщины были обаятельны, добросердечны и безвольны. И вся их жизнь – одно служение. Мистическая связь между ними заключалась в том, что у м-сс Стаури в возрасте тридцати шести лет был выкидыш. Она ждала девочку, которую собиралась назвать Грейс или Эмели. И это еще не все. Мать Грейс  отравилась  маслом  клещевины, которое употребляла в качестве  слабительного.  Миссис Стаури была мужем  отравлена  порошком из семян клещевины, который он добавлял в молоко и еду. Что это, случайность или совпадение?  Неожиданно Грейс услышала в коридоре голос Зельды, которой она, испытывая к ней сочувствие,  придала ореол мученичества и  при этом вспомнила их вчерашний  разговор, по пути на рынок. Тогда Грейс пожаловалась ей, как это утомительно каждый день ходить на рынок за свежим мясом и рыбой и  эта умная, неизменно унылая женщина, жаждавшая утешения и покоя, тем не менее  во всем верная себе,  дала Грейс  совет, следуя которому она могла бы избавить себя от обременительной необходимости  каждый день ходить  на рынок.  Короче говоря, Зельда хранит мясо в своем подвале во льду, который она помещает в ящик с опилками, поэтому  у нее нет надобности часто ходить на рынок.  Этот во всех отношениях простой и дешевый способ хранения продуктов удивил Грейс.  Кто скажет, что Зельда не практичная женщина?

-Вот надежный способ хранения, просто положите сверху кусок мяса или рыбу,  они останутся свежими несколько дней, - заключила Зельда.

Надо сказать, что Грейс в ее присутствии  испытывала томительное чувство скованности. Как ни старалась она держать на расстоянии женщину, та, все время умудрялась навязать ей свое  общество, даже если Грейс была не одна. Зельда подавляла ее.  Близость Зельды порождала в ней смутное беспокойство. Как случилось, что Грейс поставила свой душевный покой в зависимость от присутствия Зельды?  Минувшей ночью думая о ней, она решила поелику возможно  стараться   избегать эту  серьезную женщину. Уже после того, как они вернулись с рынка, она не раз делала вид, что занята, полагая, что некоторым  извинением для нее может служить необходимость работать, но Зельда то и дело появлялась рядом, она садилась в кресло и начинала изливать душу, она говорила  все больше о себе, о своей несчастной,  одинокой и невероятно скучной  жизни, исполненной уныния и тоски.

-Увы! Я чувствую себя песчинкой, такой маленькой, безжизненной, потерянной.… Сама не могу понять, как случилось, что я прожила долгих-долгих десять лет очень замкнуто, хотя всю жизнь любила путешествовать. Жизнь моя становится  все скучнее, и мрачнее, и безрадостнее с каждым днем.   Раньше мать часто говорила, что у меня все совсем не так, как у других.  В молодости я не носила нижних юбок, корсетов, ярких платьев  и лент, предпочитала жить обособленно, мало с кем общалась. Большею частью я читала романы и играла в шашки с бабушкой.  Других  способов приятного времяпрепровождения я не знала. Но если я об этом и жалею, вспоминая молодость, то только потому, что в моем возрасте  эти воспоминания значат очень много.  Я бы хотела вернуться в те годы, когда была жива моя бабушка. У нее был маленький и  уютный  кирпичный дом с  увитой виноградом верандой, там стояли два очень удобных плетеных кресла, в которых мы с бабушкой дремали после полудня. Проснувшись, мы шли пить чай на кухню, она располагалась в угловой пристройке с двумя окнами в сад, на освещенных солнцем  подоконниках стояли  горшки с геранью.  Мы пили чай за придвинутым к окну столом в уставленной  всякой мебелью тесной комнате, - все это так и стоит перед глазами. Когда я вспоминаю  летние каникулы,  проведенные   у бабушки,  то часто  закрываю глаза, чтобы   погрузиться в себя и … Что за счастливое было время!  - воскликнула Зельда, вздыхая всей грудью. -   Боже мой, как  я хочу снова  услышать мелодичный звон маленького чугунного колокола,  вдохнуть сладкий запах цветов белой акации, который вливался в открытые окна из сада, увидеть сидящую на скамье бабушку в  поношенной полосатой юбке на затененном дворе,- там она любила отдыхать,  ее доброе лицо, весьма дородное тело, пристальный взгляд, она плохо видела, поэтому,  когда мы разговаривали, она  имела обыкновение в меня вглядываться. Мне было четырнадцать лет, когда бабушка умерла. Помню, через год  после ее смерти, мы с матерью пошли на кладбище,  в слезах  стояла у могилы,  мать держала меня за руку, я смотрела на  простой, лишенный всякого орнамента гранитный камень,  на котором было высечено имя бабушки,   и жалела о том, что не могу написать ее имя золотом. Много лет спустя, я поставила на ее могиле  красивую статую из белого мрамора. Один мошенник, который мне эту статую продал, клялся, что в мраморе воплощена   скорбящая  дева.  « Мрамор отменный,  формы очень хороши, а цена вовсе уж  смехотворная»- говорил он.  У меня и в мыслях не было, что этот проходимец собирается меня обмануть. Однако же,  казалось странным, что  скорбящая дева была такой пышнотелой. Не меньше моей матери я  огорчилась, когда обнаружилось, что  на самом деле я купила не святую деву,  а Медею.  Ну и ну! Долго не думая, я  сразу решила как мне быть.

Грейс посмотрела на Зельду и не сказала ни слова.

- Как бы там ни было, даже слишком хорошо  понимая разницу между ними,  я все равно поставила  скульптуру на могилу,  - продолжила она. -  Это дорогой памятник итальянской работы, я заплатила  четыре тысячи долларов. Вот во что обходятся сентиментальные воспоминания!  Как-то не верится, что связанное с бабушкой безмятежное  детство, которое прошло  в Левер-хиллз,  с его поросшими боярышником склонами могло быть счастливым без нее.  Бабушку звали Оттилия.  Сейчас, кроме меня, ее уже никто не помнит.

56. После обеда, в четверг, когда несколько гостей собрались в гостиной, Грейс спросила Эмерсона не мог бы он  развлечь всех какой-нибудь историей. Писатель  нехотя и после уговоров согласился и Грейс предложила гостям собраться здесь после ужина. В этот день уехал м-р Клокер и Грейс была занята тем, что убирала его комнату. Когда она спустилась вниз с ведром и тряпкой, там уже шли приготовления к домашнему собранию: м-сс Рикан зажигала свечи, а Зельда расставляла стулья так чтобы темно-красный  стол за которым будет сидеть писатель стоял в центре полукруга. Несколько гостей стояли  вдоль стен и ждали случая сесть. Грейс  едва успела выпить чаю, когда на кухне появился  м-р Джанкин и сказал, что все ждут только ее. Теплый свет горевших на столах свечей  добавлял особый уют красивой полутемной  комнате и Грейс войдя, сразу подумала, как здесь хорошо и спокойно. Стулья стояли  в три ряда и все были заняты, кроме одного, возле Зельды. Она держала его для Грейс. Стул был так близко придвинут к стулу на котором сидела женщина, что Грейс касалась ее локтем и левым  коленом. Это приятно волновало только Зельду, которая тянулась к девушке всем своим холодным сердцем. Видя, что все собрались, Эмерсон вышел из-за стола и облокотился на каминную доску. Даже те, кому не нравилась внешность писателя находили его манеру держаться  элегантной.  Все глаза обратились к нему в спокойном ожидании. Вот его лекция, похожая на длинный  простой монолог. Самая характерная черта его манеры говорить – отсутствие какой бы то ни было патетичности. Ему нравилось выступать и делал он это без притязаний на ораторские эффекты.

-А теперь я расскажу вам кое-что интересное о человеке, который не раз бросал вызов судьбе. Недавно я читал в отеле «Ньюджент» лекцию, темой которой были воспоминания графа Румфорда.  Мне приятно говорить о нем снова. Это в высшей степени выдающийся человек, все ему было интересно.  Постоянным его желанием было, чтобы люди, которые его окружали, находились вне его личного круга. Он не любил людей, их общество казалось ему утомительным. Вряд ли в его жизни был хотя бы один человек, которому он сказал: «Вы мне нравитесь, приходите ко мне домой».  Но где же был дом неутомимого  авантюриста Бенджамина Томпсона?  Он родился в городке Уобурн,  штат Массачусетс, бежал в Англию, жил в Германии, вернулся в Англию, последние годы провел  во Франции.  Ему было свойственно не только презрение к людям,  он плохо ладил с ними, но и другая противоположная черта – сострадание. Противоречивость этого великого человека легко объяснима. Он был человеком крайностей. Чувства его, скажу я,  были сродни чувствам капризной женщины. Его считают авантюристом, но я хочу показать его как  чувствительного и умного человека, хотя систематического образования он не получил.  Он начал вести жизнь, насыщенную событиями в возрасте  тринадцати лет, он работал  мальчиком-помощником в магазинах Сейлема и Бостона, а потом  и у врача.  Руководствуясь монархическими взглядами, он охотно согласился  выполнять  секретные задания правительства Великобритании.  В 1775 г. против него было выдвинуто обвинение в шпионаже, колониальная  армия потерпела поражение, и молодой Бенджиамин, как вы понимаете,  был вынужден бежать в Бостон. Там он  некоторое время был комендантом порта. Не чувствуя себя в безопасности, он  покидает Бостон и уезжает в Лондон.  Последующие пять лет  он работал в правительственных  департаментах. Затем вернулся в Америку, чтобы  командовать  британским королевским драгунским полком в войне за независимость. По возвращении  тридцатилетний Бенджамин поступает на государственную  службу в Баварии, был даже  военным министром. Он оказал много услуг этой  стране, вследствие чего был возведен в графское достоинство.  Он учреждал школы для солдатских детей, открывал фабрики, чтобы обеспечить работой бедных, изобрел особого рода экономическую печь, ввел в Баварии в употребление картофель. Однажды он проводил  опыт с трением на военном заводе в Мюнхене и обратил внимание на то, что при сверлении пушечных стволов выделяется большое количество теплоты. Станки приводились в действие лошадиной тягой.  Фундаментальный вывод им сделанный сводился к пропорциональности количества выделяющейся при сверлении теплоты затраченной энергии.  Так появилось понятие диссипативных  сил, превращающих работу в тепло. Вернувшись в Англию он продолжил  исследования вместе с Дэви.   В 1799 г. Румфорд  был избран членом Лондонского королевского общества.  Этот удивительный человек никогда не старался придать себе вес пустым блеском, он был тщеславным и наглым и ему льстило внимание избранного общества. Всем, кто впервые видел  Томпсона, думалось, что он циничный и бесчувственный человек, но им приходилось менять свое впечатление от его внешности, когда они узнавали, что он жертвовал значительные суммы для выдачи наград за полезные изобретения и участвовал в основании  Королевского Института.  Он внушал людям уважение к себе и надо сказать, он был достоин уважения. Научная деятельность Румфорда не исчерпывалась только кинетической теорией теплоты, он так же выполнил количественное измерение взрывной силы пороха. Румфорд открыл и исследовал явление конвекции в газах и жидкостях, сконструировал ряд физических приборов и аппаратов. Например, термометр, фотометр, о нем я уже упомянул, открыл и исследовал явление конвекции в газах и жидкостях. Кроме этого он изобрел кофеварку, камин оригинальной конструкции, симпатические чернила, армейскую полевую кухню, печи для обжига кирпича, паровую отопительную систему. В честь Бенджамина Румфорда Лондонское Королевское общество учредило награду для выдающихся учёных за исследования в области теплофизики и оптики – медаль Румфорда.

Весьма интересный факт. Когда  Бенджамин Томпсон был министром полиции в Баварии,  он предложил убрать с улиц Мюнхена нищих.             В канун 1790 года по традиции толпы бродяг  со всей Бавари прибыли  в Мюнхен, чтобы собрать милостыню. Их окружили, собрали и отправили в работный дом. Там царил строгий порядок, граничащий почти с армейским, получая приют и пищу обитатели были обязаны трудиться.   Имея заботу об их питании Томпсон  предложил  дешевый и вкусный суп из ячменя и  кукурузы, которые брались в равных пропорциях по 5 фунтов, селедки, перца,  зелени, уксуса, его рекомендовалось заменять прокисшим пивом, гороха и сухарей.  Он так же способствовал распространению поленты и макарон, почти неизвестных в те времена в Германии и Англии. Беру на себя смелость сказать, что личная жизнь Томпсона была хаотичной и несчастной. В девятнадцать лет он женился на молодой вдове богатого землевладельца. Ее связи помогли юноше заручиться поддержкой губернатора колонии Нью Гемпшир, он стал офицером милиции.  В 1776 г. в возрасте 23 лет вместе с отступающей британской армией он покинул Америку и уехал в Англию. Ему было  уже пятьдесят лет,  когда он женился на Марии-Анне Лавуазье, вдове французского  химика Антуана Лавуазье. К этому времени первая жена умерла.  Второй брак так же был несчастливым, он был ответственным человеком, но примерный муж из него получился никакой.   После развода Томпсон поселился в Отее. Здесь он и умер 21 августа 1814г.  Он похоронен на местном кладбище. В надгробной речи секретарь Французской Академии Наук Жорж Кювье справедливо заметил: « Не любя и не уважая собратьев по человечеству, он все же оказал им множество услуг».

И в это самое время, когда десять человек сидели в удобных позах с той непринужденностью, какая сопряжена с довольством,  и так спокойно слушали,  на пол со звоном полетели осколки разбитого стекла. Все как один обернулись и стали смотреть на дыру в окне. Но раньше, чем кто-либо понял, что случилось, брошенный с улицы камень разнес второе окно.  Миссис Олифант вскочила со стула и со страхом стала смотреть на упавший к ее ногам булыжник, размером с ее кулак.  Эмерсон с необычайной серьезностью на лице протиснулся сквозь окружавших его гостей и быстрым шагом направился к двери. Вернувшись, сказал, что видел двух мужчин, одного высокого, другого ниже его ростом, оба быстрым шагом удалялись в сторону Далла-стритт, причем второй, тот, что ниже ростом, отставал. Ему даже показалось, что он хромал.

-Боже правый! Что это такое? Кто это сделал?- воскликнула м-сс  Уорвик. Она приехала с двумя дочерьми.

Эмерсон пожал плечами и посмотрел на Грейс.

-Возможно это  братья Мег, - сказала она.

-Вы допускаете, что она причастна к этому?- спросил писатель.

-Ну, не знаю. Во всяком случае, вы даже  представить себе не можете, сколь зловредна эта противная женщина.

Люди, обступившие Грейс и составлявшие домашнюю аудиторию,  были встревожены, их мысли занимало происшествие, которое положило конец такому приятному времяпрепровождению.

-Как это, должно быть, отвратительно!- сказала м-сс Олифант.

-Какой ужас! – воскликнула м-сс Найт. – Ведь это же просто конец света!

-Нет, вы только посмотрите, что они сделали - возмутилась старая женщина с грустными серыми глазами.

-Ах, как жаль, что этот приятный вечер так ужасно закончился, к моему  огорчению, - вздохнула жена м-ра Бамбли, перевела взгляд на Эмерсона и добавила, - да и к вашему тоже.

57. Грейс вышла из кухни, чтобы посмотреть на мать Зельды, которая вместо девушки пошла на рынок за рыбой и зеленью. Старая женщина дремала в кресле у окна. Неожиданно она открыла глаза и посмотрела на девушку с тряпкой в руке.

- Запах  чудесный, - сказала женщина.

-Я жарила лук, - ответила Грейс.

- А у тебя есть свинина? Очень ее люблю.

-Хотите свинину?

-Лучше будет, если ты пожаришь мясо на ребрышках. Я бы хотела иметь их к обеду.

-Сегодня будет курица с рисом, дорогая м-сс Чезлвит.

-Опять курица?! В прошлый раз мне достались одни кости.

-Свинина будет на обед в воскресенье.

-А сегодня, какой день?

-Вторник.