Восьмое апреля 1999 года от рождества Христова. Чистый четверг. Пройдя елеопомазание, на Благовещение, седьмого апреля, мы с Натали – так зовут мою супругу, – а также с провожавшими нас моими мамой и братом прибыли в аэропорт Шереметьево-1. Без приключений не обошлось.

Сперва нас выгрузили из нашей маршрутки и добавили в другую – уплотнили, так сказать, ведь ровно половина населения каждой машины вышла в Шереметьево-2. Добравшись до Шереметьево-1, мы, как люди неискушенные в перелетах, первым делом, перепутали зал отлета с залом для прилетающих пассажиров. И только, когда минут через десять объявили, что начинается посадка на наш самолет, и ни один мускул на лицах, как выяснилось, встречающих, не дрогнул, мы поняли свою ошибку, и вновь вышли на ноябрьскую на вид, плачущую гаденьким дождиком апрельскую улицу, и быстро, так как вещей у нас было немного: камера, дорожная сумка, большая сумка и рюкзак, пошли дальше и нашли, наконец, зал “отлет”. Там мы сразу увидели паломников в Иерусалим. По обилию инокинь среди них это было видно с первого взгляда. Был и инок, скорее всего, иеромонах.

Все ждали Наташу, не мою, слава Богу, а директора турфирмы. Она должна была приехать с билетами, а ее все не было, и “сто один далматинец”, то есть пассажиры нашего лайнера, стояли в томительном ожидании. Мы были самыми ажиатированными из всех. Версии о бегстве руководства турфирмы с нашими деньгами рождались в избытке. Когда же наши опасения готовы были смениться совсем уж упадническим настроением, из таможни вышла девушка и спросила, отчего никто не проходит на посадку. Ужаснувшись, что ни у кого вовсе нет еще билетов, она попросила у нас телефон туристического агентства, точнее, мы сами его ей предложили, и побежала звонить. Фирма не отвечала, и лишь минут через пять спасительная мысль слегка освежила наши приунывшие было головы ,- если бы наша туристическая контора оказалась мошеннической, то она бы не зафрахтовала целый рейс! Ситуация была бы обратной - беспокоились бы пассажиры, а таможенники бы бесстрастно пропускали обладателей истинных, а не липовых, билетов.

Но вот, наконец, свершилось. Долгожданная Наташа приехала-таки, и паломники без суеты разошлись по своим туроператорам, держащим в руках вожделенные билеты. Наташа из фирмы отдала нам две достаточно плотные пачки бумаг, являющиеся нашими билетами. И вот тут только мы почувствовали, что расстаемся с провожающими нас близкими всерьез. Мы заняли очередь в таможню, и, хотя наше совместное восторженно-испуганное настроение все еще прорывалось взрывами хохота, несколько, и это еще мягко сказано, неуместными в столь официальном месте, с каждым шагом к турникету, который неотвратимо должен был отделить нас от родных, остающихся встречать Пасху в Москве, мы как бы ощущали, что невидимая, но тем не менее явная граница уже пролегла между нами. Пока можно еще было просунуть сквозь нее руки, губы, можно было обняться, как если бы ее не было вовсе, но что могло столь явственно свидетельствовать об этом незримом рубеже, как не само это внезапное желание осязать друг друга, пока граница не материализуется в стекло и металл. Одновременно с этим нарастало какое-то непривычное чувство ослабления, утончения невидимых нитей, привязывающих нас к стране, дому, близким. Эти два взаимопроникающих ощущения достигли апогея, когда перед нами не осталось очереди, только турникет и последняя совместная минута. Никто не плакал, но все уже не трогали друг друга даже, а крепко держали за руки.

Но - контроль! Жутко нервничая и ловко пользуясь своей нервозностью в духе незабвенного комиссара Коломбо из американского телесериала, мы прошли первый рубеж без дополнительного досмотра, что являлось исключением - всех идущих перед нами пассажиров досматривали все же: или кошельки, или и сумки даже. Нам-то, в принципе, досмотр ничем не угрожал - ну, разве что были у нас лишние двадцать долларов, не вписанные в декларацию, да сорок шекелей.

История появления этих долларов и шекелей достаточно занятна, а потому перескажу ее вкратце.

Во время состоявшейся на днях передаче турфирме полной стоимости тура выяснилось, что из-за недостойных вашего внимания манипуляций с курсом Центрального банка, рублевым и долларовым эквивалентом, и прочей ерунды мы остались должны агентству лишних пятьдесят два доллара. Как известно, в наших традициях – «хозяин – барин» и «закон, что дышло», – продавец оказывается всегда прав, и мы, заплатив тридцать долларов на месте, готовились выложить остаток в аэропорту.

Однако Божьим промыслом отменили запланированную на Страстную субботу экскурсию, в которой мы все равно не смогли бы участвовать по причине того, что именно в этот день должно было состояться ожидаемое сошествие Благодатного огня, и мы должны были находиться в храме гроба Господня. Фирма в итоге добровольно вернула нам уже здесь, в аэропорту, ее стоимость, то есть не только не забрала у нас остаток навязанного долга, но и возвратила двадцать шесть долларов из конфискованных тридцати. Это было приятно для нас не столько с финансовой точки зрения , сколько из появившегося ощущения некой “защищенности” и неоставленности Высшими инстанциями, соблюдающими наши интересы, и потому воспринималось нами как некое знамение успешности всей предпринимаемой нами поездки. Эти-то деньги, в двух дружественных валютах – USD и шекелях – и были нам вручены сдержанно-недовольной Наташей вместе с билетами.

Да и к тому же досмотр был нежелателен для нас еще и по причине обилия гомеопатии в нашей аптечке, да и вообще, - ну, какой нормальный человек порадовался бы досмотру, кроме, разве что, чересчур обойденного родительской заботой в младенчестве и смертельно одинокого в зрелом возрасте субъекта, который рад любому близкому контакту хоть с кем-нибудь, пусть даже и с таможенником. Впрочем, в нашем случае все таможенники оказались женского пола, и даже весьма миловидными, но народ, напуганный кровавым сериалом «Никита», боялся их от этого не меньше.

После первого контроля, мы еще с полминуты махали нашим, прощаясь с ними, ведь нас отделял от них лишь турникет, пусть и со статусом государственной границы.

Столь же легко, и без единого вмешательства на нашу суверенную территорию: сумки, кошельки, карманы, мы преодолели и последние два кордона, отметив какую-то особую стерильность, безжизненность, и бесприютность что ли, обширных залов между пунктами контроля. Из глубин души поднималось весьма неуютное ощущение, справедливое, кстати, что если уж не пустят вперед, то и назад не выпустят наверняка. К тому же чем дальше вглубь здания аэропорта, тем глубже и неприятней контроль, - на втором этапе, к примеру, очередная блюстительница закона с минуту пристально вглядывалась в мое лицо. (Это не преувеличение! Действительно минуту, а может, и больше даже.) Было такое впечатление, что эта пограничная девица ожидает, что если я - не вполне я, отображенный на фотоснимке, то, не выдержав этой дуэли, я вдруг побегу одуревшим зверем по безжизненным залам нейтральной полосы прямо на холодные стволы ее коллег сильного пола, а быть может, и таких же амазонок, прячущихся тут же, в засаде. В подтверждение моей теории пограничница вдруг спросила: «А где вы получали паспорт?» Немало не колеблясь, я назвал для большей убедительности не номера ОВИРов, а станции метро, где они находятся. Спустя полминуты, ни слова не говоря, девушка отдала нам документы и разблокировала очередной турникет.

Вообще, ощущение неестественности происходящего было столь сильным, что после последнего охранного пункта, где по уже указанному мною принципу нарастания интимности тестов заставляли проходить сквозь металлоискатель, следуя паучьей тактике не столько не допустить террориста в здание аэровокзала, сколько не выпустить его оттуда, у нас с Натали возникло ощущение включенности в какую-то дешевую компьютерную игру с примитивным сюжетом.

Но, слава Богу, всему приходит конец, и наши мытарства завершились в уютном автобусе под таким же ненастным страстным небом, но уже на совсем запретной, внутренней территории. Однако отсутствие, точнее, меньшее количество вооруженных девушек, выбоины в асфальте, дождь, в конце концов, да и в целом, переселение из гнетущих, электрических залов в привычные просторы с видом на деревья, действовали умиротворяюще, и мы наконец-то смогли расслабиться. Я даже осмелился перемотать пленку в видеокамере на нужное место, и уже через десять минут мы входили в Боинг-737 через стальное горло его фюзеляжа.

Во всех этих контрольно-пропускных штучках сильно сбивал с толку, а попросту гипнотизировал, усиленный “внутрисистемный” бумагообмен - на одном пункте забирают одну бумажку, а выдают две других, не успеешь к ним привыкнуть, как у одной уже оторвали кусочек, другую вовсе забрали, но зато выдали еще две новых и т.д. и т.п. Но уже в автобусе мы смогли перевести дыхание, увидев себя в обществе наших товарищей по мытарствам.

Однако... Однако достигли мы при этом вовсе не иного государства, а как бы нейтральной полосы.

Самолет порулил с полчаса по влажному асфальту, словно не решаясь развернуться в полную силу, будто птенец птицы Грог, опасающийся собственных габаритов, но вдруг, собравшись, заговорил уже по-взрослому, и за считанные секунды взмыл ввысь, плавно опрокинув содержимое наших черепных коробок и грудных клеток.

И вот, тучи, которые казались такими чугунными и незыблемыми снизу, с земли, обволокли нас сероватым туманом, залепили иллюминаторы нашего воздушного корабля белесой поволокой, но не успели мы заскучать, как они уже остались внизу, а мы оказались наедине с вечно-голубым небом, радостным солнцем, еще раз практикой подтверждая вечную истину, что стоит нам подняться над суетой, как мы, где бы не находились и как бы пасмурно нам не было внизу, проникаем сквозь пытающуюся казаться непроглядной пелену из страстей и помыслов, и, купаясь в лучах Высшего света, дерзаем касаться славы его. Но разве препятствия иллюзорны? Разве темных облаков вовсе нет? Разумеется, они реальны для нас, когда мы внизу, но “тают яко воск от лица огня”, когда мы с Божьей помощью прорываемся вверх, и становятся пустыми и пренебрежительно-беспомощными, когда мы парим над ними. Так дай нам Боже сил почаще бывать там, и дай каждому хоть раз прикоснуться к этой сладостной безоблачности, по которой, если хоть раз вкусил ее, всегда потом будет томиться плененное сердце!

Итак, продолжаю свой рассказ. Если предыдущие строки были написаны в самолете, летящем рейсом Москва - Тель-Авив на Страстной неделе, в четверг, то эти – в понедельник Светлой седьмицы в отеле «Гинот Ям» города Нетания. Много событий произошло за это время, и я тороплюсь передать их бумаге, - ведь память человеческая - капризная и странная штука, и я боюсь, как бы она не сыграла свою обычную шутку, приукрасив малозначительное и упустив важное.

Итак, - наш самолет продолжал свой путь над облаками, на высоте десять тысяч метров, по странной нейтральной полосе, по территории без пограничников и пропускных пунктов, и страны, лежащие под нашими крыльями, покорно принимали нас безо всякого досмотра, и отпускали, когда наш лайнер вновь пересекал их границы. Мы были не в космосе, и я не могу сказать, что земля казалась нам маленькой, - нет, она и отсюда смотрелась весьма внушительно, -маленькими казались только люди, поделившие всю ее поверхность, до квадратного сантиметра, на множество государств, оставив при этом все, как вокруг, так и в глубинах недр, бесконечной “нейтральной полосой”, неподвластной их контролю и влиянию. Нет, я понимал, разумеется, что номинально и воздушное пространство было скупо поделено правительствами, но ведь видно было, что сейчас мы - вольные птицы и можем лететь туда, куда нам вздумается!

Это чувство опьяняет, и я понимаю тех впечатлительных пассажиров, которые, повинуясь ему, становятся угонщиками самолетов, даже понимая логически, чем это, в конце концов, почти наверняка завершится. Да уж, все, что взлетело с земли, когда-нибудь на нее возвратится, и мы, рожденные ползать по поверхности нашей планеты, если и можем летать, то очень и очень недолго.

Наши с Наташей места были, к сожалению, вторым и третьим от окна; место у иллюминатора занимала симпатичная восточная девушка, с которой мы познакомились благодаря Великому Посту. Дело в том, что обед по-аэрофлотски, даже в международном исполнении, кроме белого и красного вина, пирожных, салатов и прочих снедей, в числе которых было шесть разновидностей безалкогольных напитков, включал в себя и неизменный, как всегда вкусный, я полагаю, увесистый кусок курицы, который мы, даже в столь экстремальных обстоятельствах, съесть никак не могли. Вот эти-то пленительные кусочки, а вместе с ними и совсем уж непозволительные на пост куски телячьего языка, мы и вынуждены были предложить нашей соседке. Надо отдать ей должное: она съела почти все из предложенного, чем нас хоть немного успокоила.

Тем временем позади остались Кавказ, Черное море и Турция, и мы, перелетев море Средиземное, стали снижаться над землею Израиля. Я перенес полет достаточно легко, разве что ныло немного правое колено, напоминая мне о том, что я уже не мальчик, - а вот Наташе было сложнее. Ее насморк обернулся тут неожиданно очень неприятной стороной, и отсутствие у экипажа глазолина или аналогичных сосудосуживающих препаратов превратило снижение в изощренную пытку. Если я мог избавиться от давления в ушах легким зеванием, то Натали была лишена этой возможности, и ей, бедняжке, оставалось только ждать, когда проблема снимется как-нибудь сама, без ее вмешательства.

А земля под нами перестала быть географической картой, она покрылась деревьями, домиками и даже чуть заметными микроскопическими машинками. А когда мы увидели внизу игрушечные военные самолетики, мы поняли, что до посадки действительно остаются считанные минуты.

Наконец, наш самолет сделал последний круг, и, подскочив слегка от прикосновения к асфальту, побежал по посадочной полосе, с каждой секундой замедляя свой бег. Я жадно всматривался в пейзаж за окном, пытаясь отыскать различия между ним, и тем, который мы оставили в ненастной Москве четыре часа назад.

Прежде всего, здесь было солнце. Много, и достаточно яркого. Ничего иного примечательного я сперва, признаться, и не заметил. Пейзаж вдалеке вполне мог сойти и за московский, ну разве что деревьев пирамидальной формы было побольше. Но вот когда мы вырулили к зданию аэровокзала, я увидел пальмы. Не те попытки некоторых крымских и кавказских деревьев подняться из земли в виде пальмы, а настоящие, высоченные деревья, которые без всякого напряжения росли на Земле Обетованной испокон века. И высоки они были, ну, как наши сосны, наверное. И одно даже это отличие заставило нас сразу почувствовать, что мы на какой-то совсем новой для нас земле. А когда в здании аэровокзала двери распахнулись от одного нашего приближения, а еврейская пограничница не поняла ни одного русского слова и отправила нас на собеседование к своей начальнице, мы окончательно почувствовали, что попали куда-то в совсем незнакомое место. Да, мы были за границей. Да и тепло здесь было не по-московски, не жарко, конечно, но двадцать-то по Цельсию было. Пройдя короткое, но утомительное собеседование ( зачем, куда, насколько? давно ли женаты? и т.д.), а также экспресс-экзамен по английскому языку, (как не странно, на отлично), мы, взяв багаж, сразу же нашли представителя турфирмы, который, предоставив нам места в своем автомобиле, повез нас в Нетанию, в отель, который должен был на следующую неделю стать нашим домом.

Не буду описывать подробно всю гамму ощущений, возникающих у небогатых русских туристов во время участия в пиршестве под названием «шведский стол». Отмечу лишь, что нигде, наверное, эпикурейский праздник так близко не смыкается с аскезой - ведь вкушая нашу утреннюю трапезу, мы знали почти наверняка, что по диким израильским ценам в продолжении дня мы вряд ли сможем съесть что-либо более-менее существенное, и потому нам приходилось усиленно утрамбовывать нашу пищу в желудках, день ото дня разрабатывая все более эффективные схемы очередности употребления продуктов, таким образом, чтобы без существенного вреда для здоровья загрузить в себя объемы пищи, достаточные для выживания на протяжении суток. И надо отдать нам должное: при таком одноразовом питании мы научились кормить свои тела так, чтобы они не страдали от обжорства в первые двенадцать, и от голода в последующие одиннадцать часов. И действительно, как вы уже должно быть подсчитали, наша трапеза продолжалась обычно не менее часа. А что делать? C’est la vie - цены на продукты питания в долларовом выражении тут выше московских в три, пять, а то и десять раз, и миф о Москве, как об одном из самых дорогих городов мира, стремительно таял вместе с содержимым наших кошельков.

Однако здесь я забегаю вперед - ведь если рассказывать по порядку, то надо отметить, что, поев в пятницу утром от «шведского стола», мы тут же отправились на запланированную экскурсию по Тель-Авиву на комфортабельном автобусе в сопровождении опытной женщины-гида, по ходу дела подробно рассказывавшей нам о прошлом и настоящем этой удивительной страны. Отмечу лишь, что следуя менталитету коренных жителей страны Обетованной, объяснения ее то и дело сбивались на деньги: сколько стоит одно, а сколько другое, сколько это в долларах, а сколько в шекелях; однако, учитывая то, что подавляющее большинство экскурсантов было одних с нею кровей, вот такая вот еврейская экскурсия проходила вполне “на ура”. Экскурсовод порекомендовала нам держаться намеченного нами плана, и ехать в Иерусалим именно сегодня, в пятницу, причем до обеда. Что мы и сделали, переселившись из прохладного автобуса под палящее солнце тель-авивской “Тархана мерказид”, то есть центральной автобусной станции. Надо отметить, что наш гид с большим уважением отнеслась к будущим лишениям, которые мы добровольно на себя налагали, решаясь присутствовать при грядущем чуде. Как она выразилась через микрофон, отвечая на чей-то вопрос, “к Благодатному огню едут особые люди, которые готовы за сутки приехать в храм, и ожидать там его сошествия”.

Итак, выйдя из экскурсионного автобуса, мы почти сразу пересели на маршрут, следующий в Иерусалим. День был жаркий, гораздо более жаркий, чем предыдущий; как и всегда на моем веку, природа готовилась отмечать Пасху вместе с человечеством. Холод начала Страстной седьмицы сменился на Святой земле палящим зноем Великой Пятницы, дня, когда люди в своей безграничной гордыне дерзнули убить Бога. И вот в этот-то день чудовищного злодеяния мы въезжали в Иерусалим.

Шоссе, долгое время ровно бежавшее по пологим холмам с раскинувшимися по обе стороны полями, оказалось, наконец, зажатым между рядами невысоких гор, вынуждено приспосабливаясь к изгибам их рельефа. Игравшая в репродукторе радио, музыка, то арабская, то европейская, все в большей степени казалась мне исполненной глубокого трагического смысла. Израильские флаги по обеим сторонам дороги, вывешенные, видимо, в связи с еврейским праздником Пасхи, подчеркивали значимость и драматизм этих дней, лишний раз показывая, как мало что изменилось в этой изумительной, чудовищной державе за две тысячи лет. Да уж где можно найти более доказательств истинности Евангелии, как не в самой истории двух последних тысячелетий той страны, которая его отвергла... С одной стороны, - «не останется камня на камне» - и с другой, - «не прейдет род сей». И ведь верно - не оставалось от Иерусалима камня на камне; и верно, - не прешел род сей; и верно - проклят он - сколько гонят их, сотни, тысячи лет, а они, как символ человеческой гордыни и упорства, в большинстве своем, как отвергали спасительный путь, так и отвергают его по сей день. Неужто без Божьего попущения были Варфоломеевская ночь и Холокост? Неужто без воли Господней рассеяны они были по всему миру, дабы научиться вере у прежних язычников, прежде чем дали им вновь собраться в единое государство? И ведь уверовали, с Божьей помощью, многие, отрадно видеть, к примеру, среди выходцев из России много христиан, пусть не вполне православных, но уже признающих Христа Мессией. Но таковых тут, увы, все еще меньшинство, и жутко делается, когда кожей чувствуешь, что «лучше будет Содому и Гоморре в день суда, чем городам этим». Ведь как страшно и показательно, что основной святыней народа иудейского стала уже сегодня “Стена Плача”. Господи, какую же долю они готовят себе на день Суда!

С каждой минутой пути Иерусалим становится все ближе. Я достаю туристический журнал с планом Старого Города, и читаю поверх плана не отмеченную мной ранее горькую цитату из Евангелия: «и когда приблизился к городу, то, смотря на него, заплакал о нем» (Лука, 19:41). Что тут говорить... Сколько оттенков смысла в этой Великой Книге, читая которую, и дети, и седовласые старцы, украшенные не только сединами, но и мудростью, каждый день открывают новые глубины смысла, и разве что глупейший или горделивейший из людей может сказать, что он, наконец, постиг Его во всей полноте - мы узнаем ровно столько, сколько могут вместить сосуды наших душ и сердец, но никогда не сможем постичь всей глубины учения Господа!

Вот сегодня, к примеру, когда я пишу эти слова, я впервые отметил, что приведенные мною строки помечены как Лука 19:41; 19:41 – 1941 – Одна тысяча девятьсот сорок первый год... А ведь вся еврейская мудрость насквозь пронизана нумерологией, скрытым смыслом цифр, букв... Но не увидели иудейские мудрецы, или, увидев, побоялись признать свое заблуждение, принеся плод покаяния. И вот как гигантский Титаник, продолжает Израиль свой путь по пучине времени. Из-ра-иль, Ти-та-ник - в обоих словах - сочетание гласных букв и-а-и; случайно ли? Ну, да ладно! Долой все эти кабаллистические мудрствования, углубление в которые как раз и привело великий, Богом избранный народ к столь плачевной участи, когда за избыточно разросшейся Формой и Буквой своего учения они не увидели - о Боже - того содержания, ради которого и была построена сама Форма! Тем более, что тогда, в автобусе, приближаясь к Великому городу, я жил не разумом, а сердцем. И прочитав слова Евангелия, я и сам заплакал об этой столице Обетованной земли, столь долгие века единственной на всей планете знавшей Отца, и не преклонившей вместе с язычниками колен пред идолами, но теперь отвергшейся как Сына, так и Пославшего Его, грозным предостережением всем, кто ставит Форму вровень с Содержанием.

Достаточно поставить вровень, а уж враг преложит все усилия, чтобы она содержание переросла. И вправду, - могла ли бы на земле произойти хоть одна война, если бы люди приняли заповеди Христа просто, как дети, а не тратили всю мощь своих, Богом данных им мозгов, на то, чтобы придумать тысячи причин, как эти заповеди ловко обойти, как обмануть Бога? Ведь сказано - не убий- сказано четко и однозначно. Так значит и оборонительные то войны против иноверных вести затруднительно, не то чтобы напасть одной христианской стране на другую. Но ведь нападали! Всю историю! А из-за чего? Из-за того, что ставили, ставят, и будут ставить форму своей идеологии, политики, неполных знаний, выше духа, содержания, которые непостижимо просто изложил Спаситель.

Да и сам я, лучше разве? Разве видя несправедливую войну против Сербии, я не радовался каждому сбитому натовскому самолету? Разве не хотел я, чтобы их было как можно больше? Разве в своих молитвах с прошением о победе над вражескими полчищами не забывал добавлять одну маленькую фразу: «но, да будет не как я хочу, но как ты»? И тут не спрятаться за другой цитатой из Писания: «блажен, кто положит души свои за други своя», ведь сказано-то про свои жизни, а не про чужие... Господи, прости нас грешных! Что-то мы скажем на Страшном суде в свое оправдание...

А тогда, в Страстную пятницу, за событиями, впечатлениями, трудностями и радостями прилета в страну Обетованную мы, увы, почти и не думали о тех трагических днях, в которые Господь даровал нам посетить эти страшные, но святые места. Но если в самолете и отеле мы позволяли себе говорить на отвлеченные темы и шутить, то с каждым метром, приближающим нас к Иерусалиму, боль и скорбь все острее проникали в наши спящие сердца, заставляя их просыпаться и чувствовать, вспоминать, наконец, цель нашего прилета в эту древнюю страну, история которой еще далеко не закончена.

Итак, мы оказались, наконец, на буднично-оживленном тархана мерказид – центральном автовокзале Иерусалима. Справочное бюро говорило только по-английски, но моих скромных познаний хватило на то, чтобы узнать номер автобуса, следующего в Старый Город.

Надо отметить, что столицу Израиля постигла в полной мере участь современных городов - Иерусалим безжалостно разросся, ответвляясь от древних стен все новыми и новыми ростками улиц и переулков. Надо отметить, что в отличии от Тель-Авива город, во всяком случае, та его часть, которую нам удалось увидеть, не впечатлял небоскребами или иными сверхсовременными строениями. Возможно, так случилось стихийно, а, быть может, современные зодчие не дерзали новыми постройками затмить мрачноватый ореол великого Древнего города, его храмов и стен.

Итак, сев в двадцатый автобус, и заплатив немыслимую по московским меркам цену за внутригородской маршрут – чуть меньше двух долларов по курсу с человека - мы с радостью обнаружили рядом с собой двух русскоязычных еврейских бабушек. Они рассказали, куда нам надо ехать, точнее, где выходить, взяв за ориентир новую скорбную святыню народа, отвергшего Спасение, - “Стену Плача”.

Сколько смысла в этом символе! Стена - как знак ограниченности, остановки в развитии; “The wall” в худшем проявлении. Стена слез - а что остается народу, который за две тысячи лет так и не сумел раскаяться в самом чудовищном самоубийственном злодеянии! Ведь Господь никогда не бывает поруган, и кому, как не иудеям во всей их славной дохристианской истории следовало бы это знать!

Да и мы, слава Богу, как только старушки вышли, получили нового гида и новый ориентир, - в автобус вошла очень русского вида девушка, ответившая на наш вопрос: «Do you speak Russian?» очень русское: «Чего?» В руках у девушки были два десятка яиц, что на Страстной неделе также выдавало в ней христианку.

Да, разумеется, она была русской, по Божьему помыслу она уже год как жила в этом странном городе, странном потому, что, сказать про Иерусалим – город контрастов - значит, ничего не сказать. При ближайшем рассмотрении видно, как эти контрасты секторами, словно бы меридианами, достигают чудовищного напряжения в храме Гроба Господня, где неслучайно в нескольких десятках метров от самого Гроба, где умерло ветхое, и родилось Новое для всего человечества, крестоносцами был установлен, и стоит по сей день, символический Пуп Земли.

Итак, наша спутница показала нам путь к воротам Старого Города, а сама отправилась в православную миссию неподалеку готовиться к Пасхе. Мы же с замиранием сердца ступили в город, где черное было навсегда отделено от белого, отделено и действительно побеждено, раз и навсегда. Мы же просто должны не лениться, чтобы воспользоваться плодами этой Победы, доставшейся нам даром, по великой любви Господа к этим странным, но нужным, видимо, существам, именуемым людьми. В великом трепете пройдя вслед за католическими паломницами Тот Самый Путь, не разбирая, где Спаситель остановился в первый, а где во второй раз, где Он упал и крест Его понес Киринеянин, и все прочие, знакомые с юности по Писанию, памятные места Пути, именуемого по-католически Виа де ла Роса, почти бегом, не по нерадению, но из страха не успеть.

Дело в том, что Светлана, наша православная спутница из двадцатого автобуса, не знала точно, когда храм Гроба Господня будет оцеплен войсками, полицией то есть, и новые паломники не смогут войти внутрь. Поэтому мы, не останавливаясь и не оглядываясь, шли по закоулочкам арабского Старого Города, где каждый сантиметр был сочтен Богом и людьми. Наконец, Он! Мы вышли на Площадь Перед Храмом, на ту самую площадь, которую мы столько раз видели в пасхальных репортажах и даже в своих снах. Вышли и вздохнули с облегчением: вход не был перекрыт. И тут же с радостью услышали возле себя русскую речь - это была бесплатная экскурсия в храм, присоединившись к которой, мы и вошли внутрь.

Была Великая Пятница, около двух часов дня. Палящее солнце, пронзительно голубое небо, безжалостная жара. Как мы поняли, это был первый в этом году по-настоящему жаркий день в Иерусалиме, что не удивительно - истории свойственно повторятся, да и вся сотворенная Господом природа не могла не вспомнить Тот страшный день, Ту жару, когда Невинной Жертвой были искуплены твои и мои грехи, когда...

И вдруг, в этот самый миг, когда я пишу эти строки, сидя на балконе с видом на Красное море в четырехзвездочном отеле “Риф”, тропически черное небо над Эйлатом внезапно разрывается грандиозным фейерверком, словно по заказу устроенным в подтверждение истинности сказанного выше мною, Апостолами, Богом... В эти минуты я как раз думал над тем, что род лукавый и прелюбодейный ищет знамение, но оно не будет дано ему, кроме знамения Ионы. Думал я и о том, что уже все, что нужно для нашего спасения, сказано, и в наставшие последние времена, аж до самого Конца света, никаких знамений больше не будет - люди будут сеять, строить, жениться, как перед Всемирным Потопом, до последнего дня мироздания. А мне вот сейчас приходится писать о таких серьезных и ответственных вещах, и боязно немного, если не смогу выразить все так, как чувствую, или, тем более, если чувствую не совсем так, как оно есть на самом деле.

Думал я также и о том, что, конечно, даже и Чуда сошествия Благодатного огня мало для того, чтобы заставить поверить человека, сознательно, волевым усилием неверующего. И вот тут-то, непостижимым образом совпав с моей мыслью о том, как хорошо было бы все же получить яркое, очевидное, однозначное знамение с неба, я увидел, как буквально напротив моего балкона, в каких-нибудь ста метрах, расчеркнув густую звездную темноту сияющим зигзагом, ввысь взмыла ракета, и через пару секунд оглушительно разорвалась соцветием сияющих многими красками огней; за ней другая; потом еще, еще, и еще; видимо, какая-то дискотека праздновала открытие сезона и устроила по этому поводу грандиознейший, невиданный фейерверк, равного которому по зрелищности я не созерцал никогда в своей жизни. Он был долгим, очень долгим - я успел разбудить Наташу, достать и включить видеокамеру – минут десять, не менее, я думаю, было ярко как днем; грохот разрывов был оглушителен, красота сияющих букетов ослепляла. К слову сказать, ни разу в Израиле, ни до, ни после, я вовсе не видел фейерверков; ни разу, насколько я помню, меня не посещала с такой четкостью сомнительная, в общем-то, мысль, “хорошо бы получить знамение”. Особенно поразительным было совпадение, до секунды, моих мыслей, бывших плодом длинной цепочки рассуждений, с рукотворным небесным явлением.

Разумеется, я отдавал себе отчет в том, что этот фейерверк устроили люди, по какому-то своему, совершенно иному, поводу. Что уж тут поделаешь - Небо всегда говорит с нами притчами, оставляя тому, кто не хочет верить, возможность не верить, оставляя нам право быть свободными. Так уж повелось, - кому Знамение с неба, а кому - открытие дискотеки. И действительно, по сей день человеку, не желающему принимать Христа, дается такая возможность. Вот в день Суда такой возможности уже не будет, и «грешницы восплачут, а праведницы возвеселятся». А мне вот Господь даровал такое вот нежданное, но сладостное подтверждение тому, что и так было в моем сердце...

Прости, мой читатель, я не знаю, кто ты, и обрел ли ты веру, ищешь ли или, или отчаялся найти, но я пишу эти строки таким, каким я являюсь... Я обязан быть правдивым и заявляю, что для человека верующего Господь чуть ли не каждый день посылает знамения, подчеркивающие истинность избранного пути. Пусть неверующим это покажется похожим на умопомешательство - те, кто живет подобным образом, поймут меня, а тем же, кто до сих пор ветхозаветно влачит свои дни во власти стихий и страстей, просто придется принять на веру, что можно жить неким иным, новым способом...

Ну, да ладно, пора мне вернуться на грешную землю, в грешный Иерусалим, распявший Посланного спасти весь мир и Выполнившего свою миссию, пусть и через страдания Креста. Да и сам я, живи я в те страшные времена, где бы оказался? По какую сторону баррикад? Не кричал ли бы и я, вместе с подавляющим большинством дисциплинированного, доверяющего своим священникам, иудейского народа: «Распни его!» Не поставил бы и я форму того, что говорили народу тогдашние слепые вожди слепых, выше того, что видели мои глаза? Не заставил бы и я замолчать свое сердце, закрыть свои глаза, из-за того, что носители традиции, знаний, религиозные авторитеты в один голос твердили бы мне, что белое - это черное? Вопрос, увы, не так прост, как кажется на первый взгляд, и трагедия народа иудейского куда глубже и сложнее, чем представляется при поверхностном рассмотрении. Не так-то просто, отвергнув рецепты почитаемых книжников и фарисеев, священников, отвергнув мнения всех уважаемых с детства мудрецов, сказать вместе с сердцем: «верую, Господи», когда все вокруг кричат: «Распни!»

Но, слава Богу, родился я в новые, благодатные времена, когда ад уже повержен, и для спасения надо лишь протянуть руку. И вот язычники, живущие сердцем, принимают пальму первородства и богоизбранности из ослабевших рук народа, вместе с Иудой предавшего самого себя, народа, шагнувшего в ту страшную Пятницу в пропасть проклятия вместе со своими первосвященниками, народа, который сам объявил, что теперь кровь Спасителя будет на нем и на его детях.

А дискотека за окном не умолкает, и певец запел песню “Шалом Аллейхем”. Огни Иордании на той стороне Красного моря таинственно мерцают, окруженные непроглядным мраком неба и моря... А иудейский народ, несчастный, истерзанный, проклявший себя народ, живущий по сей день не сердцем, а схемой, не душою, а догмой, умный, приветливый народ, после очередного дня траура, который закончился лишь сегодня в 19:00 по местному времени, движется к очередным страданиям, предопределенным той Великой пятницей, в том Иерусалиме, который навсегда запечатлен в сердце каждого христианина. Когда во время войны моего дальнего пращура еврейских кровей вывели расстреливать фашисты за его характерную внешность, он показал им свой нательный крест, и его не тронули! Так как же можно не понять, что страдание Холокоста - прямое следствие того страшного проклятия, которое иудейский народ сам накликал на себя и детей своих. И когда первосвященники его решили, что лучше одному человеку пострадать за весь народ, они предопределили и то, что одному народу суждено теперь страдать за весь мир, быть всегда и везде гонимыми и отверженными, имея даже на своей земле соседями, мягко сказать, очень беспокойных арабов, которые в приватных беседах заявляют, что они не столько живут, сколько готовятся к войне, и по их жестокому и кровожадному менталитету могу предположить, что война рано или поздно придет, и она будет жаркой!

Теперешний Израиль – это пороховая бочка. И в арабских кварталах невольно достаешь свой нательный крест, и выставляешь его поверх одежды, - а то как бы твою европейскую внешность не приняли за еврейскую. При виде креста угрюмые, обжигающие взгляды арабов смягчаются, и хотя тебя, конечно, все равно могут обворовать на рынке, но уже по-свойски, по-братски - среди арабов очень много православных, но об этом ниже.

Разве и этого мало!? Еще каких-то знамений надо народу, вся жизнь которого - одно большое знамение!?

Войдя в величественный храм Гроба Господня, воздвигнутый еще крестоносцами, мы быстро отстаем от своего экскурсовода, речь которого переполнена оборотами наподобие: «здесь по преданию был распят Спаситель», «на этом камне по легенде было положено его тело» и т.д. и т.п. Какое предание? Какая легенда? Это настолько резало слух, что мы не сочли возможным в такой страшный день в таком месте быть в сомнительной компании, мягко говоря, весьма светского гида.

И тут же мы оказались в немыслимом водовороте представителей разнообразнейших христианских конфессий, собранных в одном месте и в одно время ожиданием чуда сошествия Благодатного огня. В этой неразберихе я по ошибке благословился у армянского епископа, приняв его за епископа православного. Тем временем народ все прибывал, и мы с Наташей, поклонившись кресту Господнему на Голгофе, принялись искать место для ночлега - ведь нам предстояло провести в Храме всю ночь, и субботу до обеда. Сперва мы расположились у круглой колонны слева от Кувуклии, но после моего разговора с православной паломницей из России перешли к стоящей поблизости колонне квадратной. Моя собеседница поведала мне, что в прошлом году израильская полиция на ночь очищала центральную часть храма вокруг Кувуклии от верующих, оставляя только ближние к стене несколько рядов. Наша колонна была на проходе, и оттуда-то как раз нас могли бы прогнать. Мы быстро пересели на очень кстати освободившееся место возле стены, в углублении, разложив привезенный из Москвы спальный мешок.

Оставив Наташу сторожить место, я походил немного по храму, к радости своей всюду находя паломников из России, и попытался составить картину предстоящей нам ночи. Но вот с этим-то как раз, с воссозданием цельной картины, вышла проблема. Мнения были очень разноречивые. Кто-то говорил, что вокруг Кувуклии выгонят всех и насовсем; кое-кто утверждал, что территорию вокруг освобождают на время, а ему известно место в храме, где можно пересидеть критический момент, а затем вернуться на занимаемые прежде места. Единственное, что мы поняли ,так это то, что ночка нам предстоит беспокойная. Здесь я вынужден прервать свое повествование и сделать попытку в двух словах описать то, что мы с трудом поняли за два дня, а именно: устройство храма Гроба Господня.

Я думаю, проще всего сказать так. Крестоносцы построили стены вокруг основных христианских святынь, положив крышу на массивные колонны. Под крышей оказались: Голгофа, Камень Помазания, место бичевания Христа, место где Святой царицей Еленой был обретен крест Господень, ну и, конечно, пещера Гроба Господня. В прошлом веке российским императором над ней был построен новый маленький храм, по-гречески – Кувуклия, вобравший в себя Пещеру и слившийся с ней. Непосредственно над ним, в куполе верхнего, древнего храма, имеется отверстие, через которое видно небо. Внешнее, созданное крестоносцами строение имеет очень сложное устройство и грандиозно по замыслу и размерам. Сама же Кувуклия, в которой на Гробе Господнем каждый год сходит благодатный огонь, совсем невелика, ее можно обойти вокруг за считанные секунды. Когда вы попадаете в храм Гроба Господня, то есть внешний, вы оказываетесь прямо перед Камнем Помазания, налево от которого в непосредственной близости находится зал с Кувуклией в центре. Если вы пойдете направо, то, миновав лестницу наверх, ведущую к Голгофе, а затем множество иных памятных мест, вы пройдете полукруглой анфиладой опять-таки к внутреннему храму с гробом Спасителя, но только с другой стороны. В стенах Кувуклии имеются отверстия, через которые Патриарх Иерусалимский подает первые зажженные свечи.

Так вот, нам удалось расположиться как раз напротив такой стены, и мы, разумеется, дорожили своим местом. Поэтому из всех версий предстоящего ночью развития событий мы выбрали самую приятную для нас, а именно ту, по которой первые три ряда от стены прогонять не будут, и позволили себе почувствовать два квадратных метра территории храма своим домом. А паломники все пребывали, и большинство из них были со складными стульчиками. Уже через пару часов сидения на разложенном спальном мешке мы успели позавидовать обладателям стульчиков, и мне даже пришла в голову спасительная мысль пополнить собой их ряды - пройтись по арабским кварталам, тесно прижавшимся к площади храма Гроба Господня, и купить себе такие же.

Окончательно к осуществлению этой идее нас подвигло бесцеремонное вторжение на нашу территорию старушки-киприотки. Мило улыбаясь, она подвинула наш спальный мешок, и намертво впечатала ножки своего стула в каменный пол в самом углу занимаемой нами ниши, отхватив, таким образом, важнейшую часть нашей территории. Из послания Святого апостола Павла мы слышали о характере киприотов, но и не подозревали, насколько емкое и эмоциональное описание, данное апостолом, актуально по сей день. Изгнать древнюю старушку без рукоприкладства, а учитывая ее ветхость, возможно, и смертоубийства, не представлялось возможным, и нам оставалось лишь смириться с бесцеремонной соседкой. А когда к ней подсела, также мило улыбаясь, и вторая кипрская бабулька, явно приглашенная на неизвестном нам диалекте своей решительной соплеменницей, мы оказались вытесненными из ниши к внешнему краю колонны. Вот тогда-то я и понял, что стул в этой ситуации еще и надежное средство застолбить свою территорию. И, поняв, вышел из храма в толчею арабских улочек, и, действительно вернулся минут через двадцать с двумя низенькими пластмассовыми табуреточками, бывшими в Иерусалиме в большом дефиците накануне Страстной субботы. Вход в храм, слава Богу, еще не перекрыли, и, закрепив за собой право собственности на часть Святой земли возле Кувуклии установкой своих табуреток, мы смогли хоть слегка разогнуть затекшие колени, по-доброму завидуя соседям, восседающим на более высоких сиденьях.

На часах - шесть вечера, и выходить их храма позже было уже боязно. Да и внутри людей становилось многовато - паломники занимали уже и второй, и третий ряд от стены, хотя пройти к своему месту, да и вообще перемещаться по храму, было пока возможно. К этому моменту мы уже успели освятить взятые с собою четки и иконы у Камня Помазания, на котором снятое с креста тело Спасителя было приготовлено к погребению, благоухающего от приносимых по сей день благочестивыми христианами духов и благовоний; при этом Наташа стала свидетелем явления, которое, возможно, являлось чудом - когда полиция в очередной раз отогнала всех от каменной плиты, поверхность ее была совершенно сухой, благовонная влага была без остатка собрана паломниками. Наташа видела, что в те несколько минут, когда верующие не могли подойти к камню, никто, соответственно, не мог также и поливать его благовониями. Но когда Натали вновь подошла к нему, то увидела, что его поверхность стала настольно влажной, что паломники тут же принялись вновь собирать жидкость ватками в принесенные с собой емкости. Я не знаю физических свойств камня и потому не могу судить, как быстро он может естественным путем поглощать и выделять влагу, но факт остается фактом: за несколько секунд его поверхность из сухой стала весьма влажной, что было замечено всеми присутствующими.

Затем я, оставив Натали сторожить нашу территорию, отправился к Голгофе; но с первого раза подняться наверх мне не удалось - там молились представители Коптской православной церкви, и, то ли по их инициативе, то ли по произволу полицейских, проход наверх был перекрыт. Постояв на самом пороге, я вынужден был спуститься вниз. Одетые в голубоватые мундиры, украшенные звездой Давида, полицейские были достаточно сдержаны, вежливо отвечая на задаваемые по-английски вопросы.

- Когда можно будет пройти на Голгофу?

- Через час.

- В любое время?

- В любое.

Я возвращаюсь на наше место подле Кувуклии, и честно выжидаю час. Когда по прошествии этого времени я вновь подхожу к лестнице, израильтяне сидят кружком на нижних ступенях, о чем-то беседуя на иврите. На мой вопрос: «Can I go to Golgofa?» полицейский с улыбкой отвечает: «Welcome, welcome» – добро пожаловать на Голгофу ,то есть...

Комментарии излишни... Поднявшись по лестнице, оказываюсь у двух тесно, как и все здесь, прижатых друг к другу, православного и католического пределов. Католический - на месте, где Спасителя пригвождали ко Кресту, а православный - там, где Крест был воздвигнут. Пределы ничем не отграничены друг от друга, но - у них - мозаика, у нас – иконы. К месту воздвижения Креста - длинная очередь. Делаю сотку с земными поклонами напротив самого скорбного места планеты.

Вокруг меня появляется группа православных арабов. Они встают на колени и, оттесняя стоящих в очереди, по одному проползают в нишу. Я только что сам читал коленопреклонные молитвы, но последовать за ними не решаюсь. Уж больно бы я выпадал из их компании. И уже через минуты жалею об этом - очередь длинная, не хотелось бы оставлять Наташу надолго одну.

И тут же появляется другая группа православных - это наши, русские. Две инокини, монах, несколько мирян. Подходят сбоку. Молодую инокиню одетый с иголочки мужчина с европейской внешностью, стоящий в очереди, пропускает. За ней , естественно, следует вторая; потом старенький монах; очередь начинает недовольно переступать с ноги на ногу, а когда проходит уже откровенный мирянин, грозно смыкает ряды и придвигается вплотную к нише. А я-то как раз пристроился за только что прошедшим русским паломником!

Выручает английский. С извиняющейся улыбкой я объявляю очереди: «We are one Russian tourist group. One minute.» Меня спрашивают что-то типа, много ли вас там еще. Я оглядываюсь назад и, увидев лишь одну робкую девушку, действительно относившуюся к группе, в которую я затесался, с облегчением произношу: «No, only two people» и - получаю доступ к святыне, сперва я, а потом и девушка. Очередь ждет; православные проходят вне очереди; а я даже не подозреваю, что выражение «Russian tourist group» еще сослужит нам добрую службу в самый неожиданный момент.

Но об этом после; пока же я возвращаюсь к Натали, которую киприоты, следуя особенностям национального характера, успели еще сантиметров на десять подвинуть влево, стоило ей на секунду подняться со стула. Но эти сантиметры -критичны, ведь теперь у одного из нас за спиной не стена, а острый угол колонны, а наши табуретки , разумеется, без спинки. Но - делать нечего - наши соседи к тому же не понимают по-английски, что делает невозможным какое бы то ни было культурное выяснение отношений. Еще несколько часов ведется глухая позиционная война, наша соседка не по-хорошему кашляет, но приходится плотно к ней прижиматься - уступишь сантиметр хоть на секунду, обратно уже не получишь!

Внезапно киприоты говорят друг другу что-то на своем языке, синхронно встают и куда-то уходят. Ряды сидящих стремительно сдвигаются, но на этот раз мы своего не упустили, и у каждого из нас теперь за спиной стена. Как вы, должно быть, поняли, речь идет о внешнем крае колонны, выходящем к Кувуклии; наше прежнее место в глубине ниши намертво оккупировала та древняя старушка, о которой писалось выше. Это следует отметить особо – мы не раз еще вернемся к ней в нашем повествовании.

Тем временем жизнь в храме не замирает ни на минуту. Каждые полчаса, а то и чаще, представители разнообразнейших конфессий устраивают крестные ходы; люди то прибывают, то убывают, найдя себе место более удобное, или, по их мнению, безопасное; мы с Натали периодически отпускаем друг друга для возможности посетить святые места храма; Слава Богу, во внутреннем дворике храма есть даже туалет. Однако пробиться куда бы то ни было с каждым часом все сложнее, и мы с Наташей даже решаем ограничить употребление жидкости, чтобы не тянуло выходить во внутренний дворик слишком часто. Кое-кто из православных паломников и вовсе не ест и не пьет в эту ночь, из религиозных соображений, несмотря на все попытки соседей их угостить. А вот когда Наташа сильно захотела хлебушка и сказала об этом мне ( а я справедливо отметил в ответ, что в это время выходить из храма очень опасно – в столь поздний час полиция может в любую секунду перекрыть вход, и я, если пойду за хлебом, могу оказаться на улице без возможности вернуться обратно), так вот, сразу же после этого разговора, рядом с нами сел русский паломник, как и мы, впервые приехавший на схождение Благодатного огня, и первым делом угостил нас хлебом, который мы с благодарностью приняли и съели почти весь.

К этому времени каждый из нас уже успел побывать на гробе Господнем, в Кувуклии, куда также стояла длинная очередь желающих прикоснуться к великой святыне, где завтра должно было случиться чудо сошествия небесного огня. Причем, с каждой минутой сделать это было все сложнее. Если Натали, первой отправившаяся внутрь Кувуклии, успела пройти минут за десять, то я стоял уже полчаса, а наш новый знакомый, по моим подсчетам, не менее полутора часов.

Когда минула полночь, казалось, что теперь-то уж нас точно никто не выгонит; все расслабились, многие уже спали; до этого момента было несколько критических ситуаций, когда атмосфера резко накалялась из-за решительных действий полицейских, которые начинали активно вытеснять людей из некоторых участков храма; однако, каждый раз все оканчивалось благополучно, и волна гонения заканчивалась, не задев ни нас, ни наших ближайших соседей. Хотя, действительно, в относительной безопасности были только первый и второй, возможно третий, ряды от стен. Остальные паломники были изгоняемы с территории вокруг Кувуклии перед каждым крестным ходом, но никто не препятствовал им вернуться обратно по его завершении, оставляя им надежду на спокойную ночь.

Все вроде бы складывалось по наиболее оптимистическому сценарию, да и с точки зрения человеческой логики нам казалось почти невероятным, что людей выгнали из храма теперь, когда ни городской, ни междугородний транспорт уже не работал. Было, разумеется, неуютно от некоторой остававшейся все же неопределенности, но доводы разума о том, что Израиль – страна туристическая, цивилизованная, не будет же она столь бесчеловечно относится к своим гостям, что не оставит им возможности ночевать в приемлемом месте, изрядно усыпили нашу бдительность к моменту начала величественного крестного хода Русской Православной Церкви, особенно яркого и торжественного, с участием целой делегации епископов. Мы расслабились настолько, что даже решились выйти на минутку наружу, чтобы успеть благословиться у кого-нибудь из покидающих храм архиереев.

У меня же желание именно сейчас получить благословение было сильным еще и потому, что я чувствовал себя немного неуютно из-за случайно испрошенного мной благословения от епископа армянского; как ни крути, а по православным понятиям он все же еретик. Получив желаемое, мы с Натали поспешили вернуться на свои места, но и полминуты нашего отсутствия оказалось достаточным, чтобы безмятежная гармония сонного храма оказалось опрокинутой внезапными жесткими действиями израильских полицейских. Те из наших соседей, кто порасторопнее, тесно вжались в нишу возле нашей колонны, а мы вот, увы, оказались среди своих разметанных по полу храма вещей, без всякой возможности вдавиться вглубь заполненной людьми ниши. Меня уже хватали за руку выше плеча крепкие ладони израильских полицейских, а я все еще пытался подобрать разбросанные по запретной теперь территории стульчики, видеокамеру, рюкзак, и спальный мешок.

Увы! Шанса остаться возле Кувуклии теперь не было. Оптимистичные прогнозы не оправдались. Репрессии постигли не только третий, но и первые два от стен ряды. Причем животная интуиция меня не обманывала - достаточно было бы замешкаться еще на несколько лишних секунд, как эти новые центурионы в голубых мундирах пустили бы в ход более грубые формы насилия; и хотя их дубинки при нас не разу не опускались на головы христиан, но вот паломники рассказывали о таких случаях. Так к примеру, за несколько часов до нашего изгнания, православная москвичка привела нам историю своего собственного прошлогоднего паломничества к Благодатному огню. Вкратце приведу ее вам, чтобы вы лучше представляли себе характер той силы, с которой мы имели теперь дело.

В Страстную Пятницу прошлого года, по инициативе моей собеседницы, их группа не сразу вошла в храм Гроба Господня, а решила предварительно посетить несколько святынь, расположенных за его стенами. Когда они подошли к храму, он был уже закрыт кордоном израильских полицейских. Однако в субботу, то есть собственно в день сошествия Благодатного огня, они решили вновь попытать счастья и подошли вплотную к оцеплению. И, действительно, случай вскоре представился - на прорыв пошли православные арабы и, разорвав цепь голубых мундиров, оказались внутри. Русские православные последовали было за ними, но полицейские стали работать своими дубинками, на чем и обрывался ряд последовательных воспоминаний моей собеседницы. Пришла в сознание она лишь внутри храма, внесенная туда потоком своих соотечественников.

Так и сегодня - израильтяне были корректны и даже почти вежливы при первом предупреждении, резкими и почти грубыми при последующем, и уже в следующую секунду при недостаточной реакции на их приказ пускали в ход силу, крепко хватая за плечо или просто вытесняя собою осмеливавшегося замешкаться. Не сомневаюсь, что сегодня, как и прошлом году, они без промедления пустили бы в ход и дубинки, только вот желающих проверить, в какой момент полиция, действующая без пауз между этапами, перейдет к более решительным действиям, что-то не находилось. Я даже опасался, что это может произойти в нашем случае, поскольку я невольно вынужден был задержаться, хотя бы для того, чтобы собрать свои вещи. Слава Богу, что знание английского спасло меня и тут - иудеи поняли мою проблему, и дали нам под своим надзором собрать опрокинутые гонениями пожитки. Теперь-то уж, схватив как попало свои вещи, мы тем более не смогли бы вдавиться в накрепко забитую греческую нишу, и вынуждены были покинуть внутреннюю часть помещения. Разумеется, с непреклонным намерением остаться хоть где-нибудь в обширных пределах храма Гроба Господня.

Да, а ведь всего минуту назад полицейские мирно стояли одной группкой, перешучиваясь друг с другом. Ничто не предвещало разразившейся бури. Только уж очень много их стало, и это было подозрительным, но после неоднократно виденной документальной хроники российских разборок с ОМОНом, где наши парни все же требуют какого-то времени на раскачку для решительных мер, если они имеют дело не преступниками, конечно, а с мирными гражданами, казалось невероятным, что эти праздно скучающие еврейские ребята и девушки в форме могут преобразиться за считанные мгновения. Оставалось лишь подивиться иудейской дисциплине, о которой я кое-что уже писал выше, и осознать, что эти молодые люди теперь вовсе и не люди даже, а винтики репрессивной машины загадочного государства Израиль. Ну никак нельзя было за минуту до их действий предугадать, что они предпримут дальше, и их способность к мгновенным преображениям была непривычной и немного пугающей. Только английский язык мог дать минутную фору, но подозреваю, что и это входило в заданную схему их поведения, предоставлявшую все же некоторые льготы англоязычным туристам.

Казалось, в случае получения приказа о нашем расстреле они выполнят его четко и незамедлительно. В нашей православной стране такого чувства, слава Богу, нет. У нас ощущаешь, что даже омоновец, в первую очередь, все-таки человек, в во вторую - омоновец. Правда, может быть, это действительно только внутри своего народа?

А кто мы были для этих парней и симпатичных девушек с холодным, властным взором? Кем мы являлись в их глазах? Представителями тех, кто не любит, гонит и будет гнать их народ за распятого ими Христа... Сегодня они отыгрываются, сегодня, когда сам Спаситель был ввергнут в бездну ада, - их день. И это разлито везде, эта самая темная и горькая фаза годового цикла - от Пасхи до Пасхи - сегодня проходит по всем нам, наполняя мрачноватым блеском глаза служителей шестиконечной звезды, и растерянностью пополам с надеждой нынешних грешных последователей Христа.

Тут остро ощущаешь себя участником трансвременного, надэпохального события, когда овечьи шкуры оказались сброшенными, и козлища сами отделили себя от овец; лязганье металла слышится со всех сторон – это иудейские воины устанавливают железные решетки, на каждой из которых зловещим заклятьем начертана звезда Давида (Действительно начертана, это не метафора). Весь огромный храм оказывается разбитым на коридоры и сектора по неведомой христианам схеме, и душу согревает только сладкое ощущение общности всех нас, гонимых сегодня за Христа, православных и инославных, чувство, что, по большому-то счету, мы все по правую сторону баррикад.

Хотя - и различия дают себя знать. К примеру, армяне не разрешают нам заночевать на расположенной напротив Камня Помазания каменной скамейке, объясняя это тем, что завтра прибудут их паломники, и тогда уж нас точно выгонят, окончательно, вон из храма. Тут-то только мы выясняем, что и прежнее наше место, неподалеку от Кувуклии, находится в армянском секторе, и туда-то завтра и вселят армянских паломников. Мы отправляемся искать прибежище где-нибудь в ином месте. Я отмечаю про себя заметное совпадение - после по ошибке полученного мной благословения армянского епископа, мы долгое время сидим на их территории; стоило мне получить благословение от епископа православного, как нас тут же с нее изгнали.

Кое-кого из армян я знаю - как выясняется, на их земле я подзаряжал днем аккумулятор своей видеокамеры - и один их, православный на вид, инок, пытается заступиться за нас, но его совсем уже армянский брат, даже не говорящий по-русски, не разрешает нам остаться.

Что же? Мы вливаемся в общую сутолоку гонимых, подобно вспугнутым птицам, стайками перелетающих с места на место в поисках ночлега. А они, те, что по другую сторону баррикад, лязгая, достают откуда-то из потайных мест все новые и новые решетки, решетки, решетки... И совершенно не ясно со стороны, чего они в итоге хотят, что у них на уме...

Сейчас, когда уже в Москве я пишу эти строки, можно было бы сказать, что я являлся тогда частью немыслимого по своей глобальности театрального действа, посвященного сошествию Спасителя во ад, происходившего именно в эти ночные часы самой страшной ночи в году, между Страстными пятницей и субботой, ночи, когда почти все бывшие верными, если не отреклись, то потеряв надежду, в страхе рассеялись, единственной ночи в году, когда Господь был мертв и тело его лежало во гробе, холодно и неподвижно. Но я не могу провести параллель с театром, потому что здесь, тут, сейчас, происходили события по насыщенности живыми эмоциями, энергиями, “славой” то есть, по церковно-славянски, во много крат превосходящие обычную жизнь, и не имеющие потому ничего общего с притворным искусством театра.

Как со спокойной уверенностью поведала мне одна паломница, если в этом году Благодатный огонь не сойдет, что, как предполагается, и произойдет в год пришествия антихриста, то никто из находящихся в храме не выйдет из него живым. Конечно, это - церковное предание, из уст в уста передающееся в народе, ему можно и не верить, но вот в те минуты достоверность такой возможности ощущалась почти на уровне знания. От этого даже как-то легче было немного -что не сойдет огонь, так мы сами за ним отправимся. Не останемся здесь, когда так много и безуспешно предсказываемый лжепророками конец света все же начнется.

В поисках места под крышей храма забредаем в находящийся по другую сторону Кувуклии обширный католический предел, и находим позицию, из которой даже видно фрагмент ее коптской части. Это, конечно, не то, что было раньше, однако тоже очень неплохо. Быстро, вполне по-киприотски, впечатываем ножки наших низеньких беленьких табуреток в каменный пол и садимся. Наши соседи оказались нашими соотечественниками, но радости нам это не прибавило. Очень по-русски, если не сказать по-советски, одна гражданка начала растолковывать нам, что “нас здесь не сидело”, наполняя нас воспоминаниями о временах великих космических проектов и немалых очередей за картошкой. Нет, конечно, слава Господу, обошлось без крайних выражений, но предательская громкость голоса этой дамы была очень неуместной, и могла привлечь внимание полиции. Однако после произнесенного мною пароля: «Христос Воскресе, матушка!», та, мрачно ответив: «Воистину Воскресе», наконец, умолкла, вспомнив, видимо, что она все-таки православная паломница. И очень кстати - служители иудейского порядка задвинули нас решеткой, и мы с облегчением перевели дух, так как не будут же нас вытаскивать из-за установленной только что ограды! Как мы поняли, “наехавшая” на нас женщина боялась, что в случае, если полицейских не устроит компактность их группы, то прогонят уже всех без разбора. Но просидели мы так не больше пяти минут. Израильтянин в форме вдруг отодвинул решетку и, схватив меня за плечо, выудил из тесно сбившейся в кучу компании. Агрессивными жестами с комментариями на своем еврейском языке, он дал мне понять, что я должен покинуть это место. Убедившись, что меня тут уже не оставят, я ухватился за последнюю надежду и сказал про Натали: «This is my wife. We are together». Однако привело это лишь к тому, что выставили уже нас обоих.

Подняв стульчики, рюкзак и спальник, мы вынуждены были уйти вглубь храма, еще дальше от Кувуклии метров на двадцать, по только что сооруженному полицией коридору из металлических конструкций. Эта мертвая зона посередине, где могли ходить только иудейские полицейские, а христианам дозволялось перемещаться лишь в направлении от центра к периферии, стремительно удлинялась усилиями иудеев, и мы решили поскорей занять пустующие пока места у ее дальней границы, напротив туалета, надеясь, что при сохранении замысла архитекторов металлических стен, нас благополучно задвинут очередной решеткой, продолжая строить безжизненное пространство посередине. На этот раз мы угадали, я даже вынужден был помочь израильтянам, передавая вместе со своим англо-говорящим пожилым соседом три оградительные металлические конструкции, оказавшиеся за нашими спинами. Одной из них нас и запечатали на оставшуюся часть ночи, узаконив этим наше нынешнее местонахождение.

Долго еще, по образованному коридору, мимо нас изгоняли христиан, дерзнувших слишком близко сесть к святыне Гроба Господня. Долго еще по храму разносился омерзительный скрежет и лязг железа о камень - к нам это уже действительно не имело прямого отношения; металлическая ограда слева от нас удлинялась все более, достраиваемая полицией, а Кувуклия, по праву руку, была уже, увы, невидима. Железная дверь во внутренний, сопряженный с туалетом, дворик, то и дело отворялась, пропуская в храм потоки холодного ночного воздуха. Располагалась она прямо у нас за спиной. Что делать? Место лучше этого мы уже не смогли бы занять.

Без особой горечи констатировав, что на все Божья воля, и мы, может быть, и не достойны сидеть так близко от Кувуклии, как в начале, достаточно с нас того, что мы вообще попали в храм и нас отсюда, видимо, уже не прогонят, мы стали готовится ко сну. От наших первоначальных попыток дремать сидя ноги противно ныли, ведь табуретки наши были до отвратительного низенькими. Тогда мы расстелили, насколько это оказалось возможным, при нашей плотности населения, спальный мешок, и я, положив под голову полупустой рюкзак, свернувшись, лег. Наташа примостилась сверху, и остаток ночи мы провели в тяжелой дреме, то и дело просыпаясь и поглядывая на часы. Соседи наши, а ими теперь были преимущественно паломницы солидного возраста из Греции, тоже спали, кто-то сидя, а большинство, подобно нам, лежа.

Открывая глаза, я каждый раз видел сквозь прутья решетки бдительных полицейских, всю ночь напролет следивших, чтобы никто из нас не смог пройти к Кувуклии. В то время мы не пытались найти объяснений при помощи человеческой логики, с какой целью произошло это изгнание и создание проходов, по ширине своей больше напоминающих проезжую часть улицы - все уже было объяснено метафизической логикой событий Страстной Седьмицы.

Наконец, проснувшись окончательно с рассветом, промерзшие, но счастливые завершением этой долгой томительной ночи, мы осознали, что время выходит на финишную прямую. До предполагаемого приезда Патриарха Иерусалимского Диодора оставалось около пяти часов. Нашу решетку эпизодически отодвигали, выпуская рискнувших пойти в туалет в этот ответственный момент, и обычно впускали их обратно, помня в лицо. Подкрепив силы захваченным с собой порошком растворимого кофе, который нам, увы, не в чем было растворять, а также соком и хлебом, тем самым, которым нас угостили, а затем, уже после нашего исхода от Кувуклии, неожиданно обнаруженным в рюкзаке, мы решились предпринять отчаянную попытку просочиться сквозь кордон, и хоть на несколько метров приблизится к гробу Господню.

Идти на прорыв было немыслимо, двигаться внутри отведенной нам территории невозможно - люди сидели и стояли плечом к плечу, все уже знали своих соседей, и продвигаться вперед было нереальным, тем более со всем нашим скарбом. Версия, что мы только что ходили в туалет, а теперь хотим вернуться на свои места, отпадала – со стульчиками в туалет не ходят, со спальниками тем более - евреи, как известно, люди неглупые, и даже полицейские не исключение. В отчаянии я спросил приблизившегося к ограде полицейского: «When we can go to our place» и, получив ответ, что через час, выждал полчаса. Вновь задав тот же вопрос и получив ответ, что через два часа, я понял, что таким способом мы ничего не добьемся. Надо было рискнуть и идти на прорыв. Во всяком случае, попробовать. Но как? Не пытаться же справиться со стоящими тройным заслоном в абсолютно пустынной, мертвой зоне коридора вооруженными блюстителями порядка? Да и лечение черепно-мозговых травм, полученных при таких пикантных обстоятельствах, наверняка не входило в нашу медицинскую страховку, и стоило бы тут очень недешево. Надо было найти хоть какой-нибудь повод, хоть сколько-нибудь правдоподобную причину, позволившую бы нам на основаниях, похожих на законные, продвинуться к Кувуклии.

Не помню наверняка, кому из нас принадлежала идея сказать неравнодушным к английской речи полицейским, что мы ищем свою туристическую группу, скорее всего, Наташе; но что реализовал ее я, помню твердо. Собрав воедино волю и обаяние, а также познания в английском, обращаюсь к полицейскому: «We are from Russian tourist group. Two people. Can we back to our place». Так сказать «let my people go». Как ни странно, тяжелую решетку отодвигают. и мы входим в мертвую зону, где стоят одни полицейские; проходим заветные двадцать метров, и останавливаемся перед вторым кордоном; уже видна Кувуклия; мы как раз возле места, откуда вчера нас энергично просила удалиться русская паломница; не оглядываясь по сторонам, с рюкзаком, двумя сумками, стульчиками (спальник мы упаковали) приближаюсь к грозно надвигающемуся на нас блюстителю иудейского порядка и произношу свое заклинание. Только теперь до меня самого доходит, что это та самая фраза, может быть, с минимальными корректировками, которая заставила очередь пропустить меня к святыне Голгофы. I’m sorry, we find our Russian tourist group. Two people. Can we go to our place? Полицейский молча отходит в сторону, освобождая проход. Делаем еще шагов десять вперед. Теперь мы стоим непосредственно возле Кувуклии, но что это нам дало? Территория вокруг нее разбита на сектора, и прямо сейчас, при нас, один из них полностью очищают от паломников, которые со скорбными, опустошенными лицами проходят мимо нас, подгоняемые полицейским. С уверенным видом, но в полной растерянности стоим и чего-то ждем. Наташа напряженно шепчет мне, чтобы я сделал что-нибудь, но что я могу сделать?! В тот момент самым важным казалось не слиться с изгоняемыми, сохранить хотя бы свою обособленность. Минуты две, пока поток несчастных проходит рядом, справа, вплотную к нам, нас как бы не замечают.

Наконец, мы остаемся одни, под сочувствующими взглядами христиан. Но я смотрю только на полицейского, который, говоря что-то на иврите, разворачивается к нам, и делая изгоняющие, иначе не скажешь, пассы руками, приближается вплотную. Собрав остатки самообладания, уверенно повторяю магическую фразу. Он думает секунду, затем кивает и жестом указывает нам прямиком туда, где мы провели вчерашний день!

Мы отодвигаем пудовую решетку и идем. Картина безрадостная. Оставшиеся неизгнанными паломники так и стоят, туго набившись в щели между каменными столбами. И только возле нашей колонны, которую мы уже считали своим домом, сидят несколько женщин и один мужчина. И потому как их не выгнали, делаем вывод, что это место пока относительно безопасно. Садимся и мы, понимая, что это не только та самая колонна, сидением у которой начинался наш марафон до момента изгнания, но и с точностью до сантиметра именно то же место у ее прохладной каменной поверхности.

Отмечу особо, что в наши планы и близко не входило занять прежнюю позицию. В нашем положении сама мысль об этом казалась почти безумной. Мы заняли единственно возможное из мест, рядом с другими сидящими, с надеждой в случае очередных гонений сделать отчаянную попытку и довдавиться в нишу, где за плотно стоящими людьми скрывалась дверь в греческий предел – маленькую комнату, в которую были вхожи только избранные греческие служители Гроба Господня. С мрачной решимостью мы поглядывали в сторону этого проема между колоннами , но еще, должно быть, целый час нас никто не беспокоил, и хотя бы история самого нашего появления здесь, как нам представлялось, стиралась постепенно из оперативной памяти полицейских.

За это время мы осмотрелись. К своему изумлению, я обнаружил, что сижу вплотную к тем самым двум молодым монахиням, следуя за которыми на Голгофе, я впервые произнес в куда менее критической ситуации «Russian tourist group. Only two people», имея в виду себя и следовавшую за мною девушку. Когда я рассказал им историю нашего возвращения, они сказали, что видят в этом Божий промысел - похоже, кроме нас, никто из сидевших вчера рядом с нами и бывших изгнанными, так и не сумел вернуться на свои места.

Час спустя после нашего чудесного возвращения, тучи вновь сгустились над нами. К решеткам, отделяющим нас от Кувуклии, подошел израильский полицейский в сопровождении того армянского инока, который безуспешно пытался заступиться за нас прошедшей ночью. Они говорили по-английски, и я сумел уловить смысл вопроса, заданного иудейским воином - он указал на нашу группу и спросил: «Кто здесь ваши?». Дело в том, что тут пространство за ограждением было очень обширным, наша русскоязычная Russian tourist group из нас с Наташей и двух монашек занимала от силы десятую ее часть, и предназначалась вся эта территория для армянских паломников, которые с минуты на минуту должны были прибыть в храм по приглашениям.

Скажу здесь же, что примерно за полчаса до этого к нам присоединились еще две женщины в платочках, которых, как я понял, приютил наш добрый армянин. Одна из них говорила: «Я вот раньше к армянам плохо относилась, а теперь вот даже не знаю, что и думать. Никто нас к себе не взял, уже из храма хотели вывести, а они вот приняли нас на свою территорию». И теперь вот мы все с замиранием сердца, как будто вся судьба зависела от этого инославного инока, приготовились выслушать приговор. Армянин осмотрел нашу группу, скользнул взглядом и в нашу сторону. Сказал: «Эти все наши»; а когда его спросили по поводу сиротливо жмущихся к соседней нише русской паломницы, той самой, между прочим, которая была, так сказать, автором оптимистического варианта развития событий про три ряда от стены, которые якобы не тронут, ответил по примеру апостола Петра: «Я не знаю ее». И тут же безнадежно упирающуюся женщину в зеленом платочке полиция, взяв под локти, выволокла куда-то наружу.

Мы же с Натали, хотя пока и остались в относительной безопасности, сговорились при необходимости внедриться в наш проем между колоннами, место в котором мы занимали изначально. И действительно через некоторое время “хороший армянин” вернулся в компании “плохого армянина”, и они горячо заспорили о нашей судьбе по-армянски. Видно было, что второй имеет более высокий статус, и в момент, когда к ним подошел полицейский, мы блистательно реализовали наш план эвакуации и внедрились глубоко в нишу. Проход в греческий зал оказался, таким образом, нами полностью блокирован; это было плохо; хорошо было другое - мы углубились в нишу достаточно глубоко, и выгнать нас оттуда можно было лишь вместе с прочими ее обитателями. На этот раз мы, следуя духу здешних событий, действовали быстро и слаженно, а главное, вовремя - “плохой армянин” отдал распоряжение изгнать со своей территории всех чужаков, включая монашек, и даже двух тетушек, которых приютил “добрый армянин”. Тетушки также забились в нашу нишу, и щель между людскими телами сомкнулась окончательно. Монашки никак не могли, уже по законам физики, присоединиться к нам, и насколько я понимаю, в дальнейшем их то изгоняли с армянской территории, то вновь пускали обратно. Как минимум три раза они вынужденно покидали ее, но затем возвращались вновь. Не могу вспомнить, где они были в момент сошествия Огня, но по-моему, где-то поблизости.

Было около десяти часов утра, когда мы, наконец, встали на то место, в котором спустя четыре часа встречали Благодатный огонь. Нашими соседями были греки и русские, а также русскоязычная еврейка, принявшая Спасителя, одна из многих выходцев из России, не сумевших отвергнуть очевидное, и привезшая из наших благодатных северных краев самое драгоценное сокровище – веру. К нашей радости, таких тут было немало, больше, чем думают многие.

Статный грек, залезший на причудливую металлическую конструкцию по левую руку от нас, громогласно оповещал о приближении греческих священников, каждые пять-десять минут курсировавших между Кувуклией и своей комнатой за нашими спинами. «Проход!», – кричал грек, и мы, второй от боковой стены ряд, вжимались в наших соседей справа. Наташа стояла передо мной, а я вплотную к греческой двери. Как вы думаете, кто сидел на стульчике справа от меня? Та самая киприотская старушка, которая в свое время, почти сутки назад, выгнала нас из самого, как выяснилось, безопасного углового местечка, и теперь монументом евангельскому изречению «плоть немощна, дух же бодр» возвышалась на своей высокой пластмассовой табуретке. Да, мы вернулись к ней с неотвратимостью бумеранга, как воздаяние за ее вчерашнее вторжение. Когда необходимо было освободить проход, и мы вжимались в стену, я вынужденно приваливался к пожилой киприотке, а Натали - к стене прямо перед ее лицом. Бабка что-то недовольно кричала, а со временем начала при каждом таком случае тыкать в Наташину спину своими сухими, трясущимися, костлявыми пальцами. Да что пальцами - я ощущал кожей, что всю ее от немощи трясет крупной дрожью, будто сидит она не на стульчике, а на тракторе. И никто из нас, включая грека, не мог объяснить ей, что у нас нет выбора, и ей придется смириться с некоторыми неудобствами в момент, когда между нашими рядами образовывался проход для греческого священника. Но старуха не хотела смиряться, и с каждым разом пускала в ход руки все более ожесточенно. В конце концов, Наташа не выдержала таких нападений и стукнула бабку по бесцеремонно отталкивавшим ее рукам.

Что тут было! Бабка раскричалась так громко, что все мы испугались, как бы всю нашу компанию не выгнали за эту невоздержанную на никому неведомый язык бабушку. Наташа повернулась к ней, и по моей рекомендации жестами в сопровождении русских фраз стала показывать, что это вообще наше место, давая понять старухе, что она настроена настолько решительно, что готова выбросить ее оттуда, к армянам. На это бабка, поняв, видимо, куда Наташа клонит, торжественно извлекла из потайной щели клюку, демонстрируя право первенства на свое место. Все, включая и меня, конечно, шикали на не в меру разошедшуюся старушку, и она, наконец, смолкла, без негативных для нас последствий. После этого эксцесса старушка почти перестала пускать вход руки и пользовалась только своим пронзительным, словно у чайки, голосом, всякий раз, когда мы по необходимости приваливались к стене возле нее. А греческий священник ходил сквозь наши ряды со все более недовольным видом, и мы уже начали опасаться, как бы его недовольство не проявилось в более жесткой форме.

И это случилось, но, благодарение Богу, не с нами. Батюшка вдруг, при очередном вояже по узенькому проходу, накинулся чуть ли ни с кулаками на ту самую тетушку, которую некоторое время назад взяли под свое покровительство армяне. Он пытался вытащить ее из наших рядов и вывести вон из своего закутка. Та отчаянно сопротивлялась, и со стороны их разборка с каждой секундой все более походила на драку. Да и мы с Наташей, также стоящие на проходе, приготовились было к печальной участи пострадать от рук единоверцев. Правда, тайное оружие у нас было заготовлено - я выучил к тому моменту фразу на английском, который в совершенстве знали образованные греческие иноки, означающую: «Ради Христа, дайте нам возможность отсидеться в вашей комнате!». Слава Богу, она нам не понадобилась, так как драка быстро утихла, и мы лишь после ее завершения оказались осведомлены об истинных ее причинах, так как стояние тетушки на проходе оказалось только предлогом.

Оказывается, греческий монах решил, что эта женщина – армянка, и при этом смеет каждый раз торчать на его пути, при и без того чудовищном дефиците жизненного пространства. Вот он и намеривался выкинуть ее к армянам. После описанного эксцесса этот инок ходил по узенькому проходу сквозь наши ряды с немного смущенным видом, и даже не всем корпусом, а слегка бочком. Но киприотская старушка не унималась. Ее недовольные птичьи вскрикиванья раз от раза не становились тише. Как шутили мы с Наташей, мы оказались между греческой Сциллой и кипрской Харибдой. Или наоборот. Уже не вспомню, кто из этих замечательных средиземноморских реликтов жил у берега, а кто курсировал в проливе.

Итак, наш марафон подходил к концу. Уже звучали робкие вопросы на тему: не приехал ли Патриарх Диодор. Надо сказать, мы с Натали испугались немного, когда греческий служитель Гроба Господня Александр, единственный мирянин, имевший в греческом представительстве столь высокий статус, испугал нас, сообщив, что старенький патриарх настолько тяжело болен, что, скорее всего, не приедет. Огонь будет испрашивать кто-то другой. Не по себе нам стало от того, что такого не было на памяти ни одного из греческих служителей или бывалых паломников. А нам очень хотелось, чтобы огонь сошел, да и живыми покинуть храм не мешало бы. Напряжение ожидания достигло предела в полдень. Истомленные бесконечной ночью люди готовились к последнему эмоциональному рывку, и уже обменивались оживленными репликами.

Да что - мы! Весь просвещенный христианский мир по мере возможности пристально следил за событиями в нашем храме, который сегодня воистину был центром земли. Схождение Благодатного огня должно было стать, по сути, первым аккордом предстоящего Пасхального богослужения. Ярче всех напряжение ожидания выражали копты. Эти дикие по сей день представители арабских племен уже что-то выкрикивали первобытным речитативом. Под сводами храма громогласно гремела чужая непонятная речь. Греческий паломник перевел. - «Они кричат: Христос наш, земля наша, свет мы берем». Грек оскорбился немного. От чего это свет, огонь берут они, а не греческий, по его мнению, Патриарх. На самом деле, вовсе не греческий, а иерусалимский. Я отметил, что «свет мы берем», в данном случае относится не к ним лично, а к православным, в противовес отвергшим Спасителя иудеям. В дискуссию по вопросу, какой конкретно Патриарх берет огонь, я ввязываться не стал. Ведь я же, собственно, не отношусь к иерусалимской церкви!

А храм вновь был полон. Прибыли, наконец, армянские паломники, крупная статная девушка с непокрытой головой махала армянским флагом, чем-то напоминая французскую “свободу на баррикадах”. Их приехало много, но, несмотря на это, стоялось им вполне просторно. В нашей “Греции” плотность населения была куда больше, но это не мешало армянам, стоило лишь кому-нибудь из нашего угла переступить невидимую границу, тут же загонять его обратно грозными предупреждениями о возможном привлечении израильских полицейских в случае, если непрошеный гость немедленно не ретируется. Как я уже говорил, православных монашек из первичной “Russian tourist group” то пускали, то вновь изгоняли армяне, а состав нашей группы оставался неизменным. Правда, одна девушка смогла-таки влиться в наши ряды. Но это событие также из разряда граничащих с чудесным, и я остановлюсь на нем подробнее.

Дело в том, что мы с Натали одновременно заметили, буквально в трех шагах от нас, на армянской территории, молодую женщину с совсем уж не армянской, и тем более не греческой, внешностью. Ее классическое восточное лицо резко выпадало из собранного храмом круга лиц, вообщем-то, европейского или арабского типа. Ее, более всего напоминающая корейскую, внешность тут же показалась нам пронзительно знакомой. Ну да, Господи, конечно же, это Лена – наша соседка по Боингу-747, прилетевшего позавчера из Москвы в Тель-Авив. Воистину, неисповедимы пути Господни!

Я еще не верил своим глазам, а Наташа уже звала ее по имени. Откликнулась! Это действительно была Лена, и уже через несколько секунд она стояла рядом с нами, вопреки всем законам физики проникнув сквозь наши сомкнутые ряды, возможно, не без помощи своей приятной внешности, которая у женщин, как известно, может творить маленькие чудеса.

Возникшая тут же беседа, как о цели нашего двадцатичетырехчасового ожидания, так и на темы весьма далекие от этого предмета, позволила нам немного расслабиться, и время полетело быстрее. Выяснилось, что Лена попала в храм сегодня из-за того, что ее молодой человек французского происхождения работает фоторепортером, а потому оказался пропущен внешним кордоном. После утомительных бесед с говорящими израильскими полицейскими ему удалось протащить с собою и Елену. Удивительным было не столько само ее наличие в храме, а то, что оказалась она при необъятности его площади и при таком количестве взаимоотгороженных секторов, коридоров и площадок, именно рядом с нами; ведь будь она хоть на пять метров подальше, мы скорее всего не заметили бы ее в гуще людей. Что было причиной нашей новой встречи? (К слову скажу, опять не последней в Израиле. Обратно она со своим французом вновь летела в одном с нами самолете, одним рейсом.) Простое совпадение? Или прямое следствие нашей беседы о Благодатном огне по дороге из Москвы в Тель-Авив, когда наша восточная собеседница впервые услышала об этом чуде, угощаемая нашими ароматными кусочками курицы, из жалости к курице?

Не знаю. Бог знает.

А события нарастали. Ожидание события у арабов само по себе превратилось в яркое и захватывающее событие, на котором до поры сконцентрировалось внимание паломников. Мы не были исключением - зрелище трех арабов, залезших на железную арматуру, органично вписавшуюся в архитектурный ансамбль стен Кувуклии, кричащих свои арабские речевки в толпу своих единоверцев, вторящих им грозным эхом, а часто и просто нечленораздельными животными криками, улюлюканьем и воем, было неописуемым. Наблюдая за этим завораживающим представлением по телевизору или просматривая видеохронику, не забудьте установить громкость в максимальное из возможных положение. Только так вы получите хотя бы отдаленное представление о происходящем действе. Я думаю, оно не имеет аналогов в христианском мире. Древний храм с великолепной акустикой усиливает этот рев и крики, и без того произведенные на гране человеческих возможностей.

А тут уже один араб залез в экстазе на плечи своего товарища и гарцует на нем, как на лошади. Саму лошадь не видно за сотнями людей, а вот всадник виден всем – с горящими глазами и в черном плаще. Он что-то резко выкрикивает; толпа вторит ему оглушительным антифоном. Да уж, вляпались иудеи, обозлив против себя этот дикий народ, который можно победить, только уничтожив. Даже сейчас, в ожидании Чуда, лица наших православных братьев арабского происхождения искажены ненавистью к иудеям; их речевки проникнуты ею же. А если на каких-то лицах и есть улыбка, то отличить ее от оскала не слишком просто. Молодой араб, изображающий наездника, падает, но через несколько секунд появляется вновь. Его первобытная энергия и неугомонность вызывают подсознательный страх и даже некоторую зависть у утомленных, с трудом держащихся на ногах паломников из более цивилизованных стран. Я уж не говорю про иудейских полицейских, которые вынуждены выслушивать и лицезреть арабское шоу. Или экстатическую молитву? Как мне показалось, и то, и другое.

Пару лет назад хулиганствующих, с точки зрения охранников правопорядка, арабов выгнали из храма. И что же? Огонь не сходил больше сорока минут. Тогда арабов пустили, и он тут же сошел. Это событие наверняка прибавило арабам гонора, но ведь оно и вправду говорит об угодности их реакции, идущей, между прочим, от сердца, Богу. Да и как символичен сам момент передачи Благодатного огня стареньким Диодором, главою Иерусалимской церкви, вручающим полученную по его (но и не только по его – молится об этом, как умеет, весь храм) молитвам живую святыню дикому и необузданному юноше арабских кровей, мало думающему, но много живущему сердцем, как знамение передачи пальмы первородства нам – арабам, русским и представителям других молодых народов, вчера еще совсем диких, а сегодня диких лишь отчасти; нам, еще вчера прозябавшим в душном омуте языческих предрассудков, а сегодня готовых принять Христа, пусть часто одним лишь сердцем.

Я не случайно поставил на одну доску нас и арабов. Наши народы пронзительно молоды по сравнению с древнейшим иудейским народом. Да, пусть нашей цивилизации более тысячи лет, а арабской... а арабская - на стадии становления – и то, и другое несоизмеримо мало в сравнении с уходящей корнем в пугающие глубины тысячелетий культуры народа, так долго бывшего богоизбранным. Причем всегда бывает именно так: Патриарх Иерусалимский вручает огонь арабскому юноше, а тот, по издревле известному маршруту, обносит пылающим теплым факелом весь огромный храм, чтобы каждый находящийся в нем успел прикоснуться к святыне, пока она не утратила еще своих чудесных свойств. Мы, правда, не видели этого молодого араба с факелом своими глазами, ведь мы были у самой Кувуклии, а потому не нуждались в помощи дикого посланника, огонь после схождения был у нас почти сразу. Видимо, именно поэтому место в самом сердце событий не входит в маршрут быстроногого юноши - эти люди и сами смогут получить огонь, не ставший пока земным.

Но я забегаю вперед, и забыл сказать пару слов, теперь действительно ласковых, о нашей крикливой киприотской старушке. Желая смягчить ее норов и поздравить с приближающейся Пасхой, я с улыбкой на лице потрогал ее трясущееся плечо, и она развернула ко мне свой орлиный профиль. На ломаном греческом я проговорил ей: Керисто Аннести – Христос Воскресе. Ее морщинистое, но сохраняющее следы остатков былой красоты лицо озарилось внутренним светом, когда спустя полминуты она поняла-таки, о чем я ей твержу. Она стала оживленно говорить мне нечто, что, скорее всего, было встречной частью, отзывом вечного христианского пароля. После этого бабушка, конечно, ворчала, точнее покрикивала на нас, но уже как-то слегка по-доброму. Зато, повернувшись к нам очередной частью своего многогранного характера, она стала мне что-то объяснять на своем языке, показывая на Кувуклию, нимало не смущаясь тем, что я ее вовсе не понимал, ну разве что, раздражаясь немного моей тупостью. Но это было уже, впрочем, не важно. Да, и еще требовала чего-то, императивно и настоятельно. Когда цепочка из двух или даже трех вынужденных переводчиков донесла, наконец, до нас, смысл ее просьбы, я с удовольствием ее исполнил, правда, лишь в одной части.

Древняя киприотка требовала, чтобы я залез на стол и снимал на видеокамеру арабов, потому что они - наши братья. На стол я не залез, за неимением на нем места, и от того еще, что тогда коптов скрыл бы от меня угол стены; но старушке же не объяснишь! Взамен я встал на стульчик и записывал, конечно же, экзальтированных диких братьев на видеопленку. Увидев это, бабушка немного успокоилась, хотя периодически указывала мне жестами на стол; ну, и не без этого, по-родственному покрикивала на нас, если нужен был проход, и мы приваливались к стене над ее головой. Костлявыми пальцами правой руки она частенько принималась выстукивать по каменной стене ритм арабского хора; не сомневаюсь, что душою она была также молода, как и они!

Отмечу и еще один эпизод, позабавивший нас в эти минуты томительного и тревожного ожидания. Еврейская тетушка, с сочувствием наблюдавшая за тем, как я снимал арабское действо на видеокамеру с нашей низенькой табуреточки, порекомендовала попросить у киприотской старушки ее высокий стул, чтобы я, забравшись на него, мог более эффективно справляться со своей операторской работой. Я же, успев к этому моменту в полной мере насладиться характером нашей престарелой киприотской соседки, сразу понял всю безнадежность подобного пожелания и предложил тетушке попытать счастье самой. Когда она сумела-таки, через переводчиков, растолковать свое пожелание, киприотка ответила в своей птичьей манере столь выразительным отказом, что нужды в переводе не возникло. По своему обыкновению бабушка еще что-то громко и долго выкрикивала, не скрывая возмущения, я же, не без доли злорадства, смотрел на впавшую в немилость растерянную тетушку, которая, разведя руками, только и смогла сказать: «Ну и вредная же старушка». Тут же добавлю, что когда в один из захватывающих моментов на нашу подставку встали уже мы оба – я и Наташа – пластмасса не выдержала, и табуреточка с оглушительным треском сложилась под нами, лишившись своей коротенькой ножки. На секунду все вокруг посмотрели в нашу сторону, но увидев, что обошлось без жертв, тут же потеряли интерес к происшествию - вокруг ежесекундно происходило много куда более впечатляющих событий, и шума, гама, криков, было более, чем достаточно. Мы же, со своей стороны, констатировав безвозвратную гибель верой и правдой послужившей нам табуретки, стали относиться к ее выжившей сестре более бережно, залезая на нее лишь поочередно. От того вторая табуреточка благополучно перенесла все перипетии и даже прилетела вместе с нами в Москву.

Но - свершилось! Настал, наконец, миг, и напряжение ожидания прорвалось потоком радостных реплик, смысл которых был один: «Приехал, приехал! Патриарх Диодор приехал.». Фу... от сердца отлегло. Теперь уже казалось невероятным, что Огонь в этом году может не сойти. Оживление заиграло на всех лицах, уставших от тягот минувшей ночи, а наша старушка закричала: «Тора, тора!», чем вызвала недоумение еврейской тетушки. Та, правда, скоро все выяснила, и объявила нам: “А я то думаю, что она такое кричит - ведь «Тора» – название книг, почитаемых иудеями как священные. Оказывается, так по-киприотски называется патриарх”, - с улыбкой сообщила нам тетушка. Все, как могли, вглядывались в мгновенно образовавшееся вокруг Кувуклии плотное кольцо репортеров, в надежде высмотреть самого Диодора. Через щели между корреспондентами можно было увидеть то крест на патриаршей шапке, то красный трапециевидный головной убор сопровождавшего его турка. Но это было неважно. Началось! В едином порыве вторили сердца всех собравшихся.

Дальше был крестный ход. Патриарха несли в особом кресле, на лице его была марлевая повязка; рядом с ним держали маленький вентилятор; по всему было видно, что ему очень плохо. Три раза Патриарха Иерусалимского обнесли вокруг Кувуклии. Казалось, Его Святейшество лишь на треть находится с нами - для живого человека он был слишком неподвижен и на вид безучастен к происходящему. Но впечатление вследствие этого производил не менее грозное и внушительное, наоборот, его отстраненность вызывала ощущение, будто и сам он был какой-то православной святыней. Да, впрочем, так оно и было - Патриарх Иерусалимский действительно является живой святыней, еще бы - Глава первой Православной церкви, Тот, по чьей молитве сегодня сойдет Благодатный огонь; представители всех конфессий, люди всех национальностей, были едины в своем благоговении перед этим духовным мужем; да, здесь поистине происходило торжество православия.

Не буду и говорить, что ни один крестный ход не вызывал такой бури эмоций собравшихся; это, конечно, объяснимо, ведь именно Диодор будет сегодня испрашивать у Господа Благодатный огонь, как ежегодное подтверждение Богом истинности православного пути. Особо ценно то, что праздник, свидетелями которого нам предстояло стать по прошествии нескольких минут, был все-таки общехристианским, - православных в храме было не больше, чем представителей иных конфессий; чудо принадлежало всем - и армяне, и американцы были едины в минуты схождения Благодатного огня, как теперь были едины в ожидании чуда; но, как подтверждение Господом истинности нашего пути, только православный патриарх мог испрашивать небесное пламя. Как вам, должно быть, известно, армяне когда-то, подкупив турецкое правительство, пытались нарушить издревле неколебимый порядок; они оккупировали храм и по попустительству турок заперли его двери, не впустив православных внутрь. Но ни Господь, ни истинный путь Спасения поруганы не бывают - вопреки всем уже законам природы, мраморная колонна при входе расщепилась надвое; Благодатный огонь полился оттуда, и как раз туда, где скорбно стояли православные. Мы видели эту колонну; армяне и католики видели ее тоже.

Да и Пасха, как вы знаете, отмечается в разное время разными конфессиями; день встречи Светлого Христова Воскресения католиками и армянами в какие-то годы совпадает с православным праздником, в какие-то годы гуляет на неделю или две. Не хочу погружаться в сложные тонкости аргументации той или иной стороны, да и так ли это существенно? Мне кажется, Господь освещает Благодатным огнем ежегодно именно православную Пасху по причине общей истинности именно православного пути.

А волнение вокруг Кувуклии вновь начало переходить в напряженное ожидание. Судя по всему, Диодор уже вошел к Гробу Господню, но мы, стоящие в двадцати метрах от дверей Кувуклии, не знали этого наверняка - нам ничего не было видно за спинами репортеров. Пространство ежесекундно озарялось голубыми вспышками фотокамер. Однако некоторые из синеватых отблесков, казалось, имеют неземное происхождение - ими освещались не только, скажем, стены и купол внутреннего храма, но и весь наш закуток, даже внутренние стороны колонн, обращенные к нам, озарялись этими странными вспышками. Для большинства паломников было очевидным сверхъестественное происхождение этих, действительно, труднообъяснимых эффектов. Я же, как стремящийся к строгой объективности летописец событий, в этом случае вынужден отказаться от комментариев - как знать, до какого уровня дошла техника у современных фотографов? Ведь известно, что комментировать такие, допускающие разные толкования, явления - дело неблагодарное. Однако скажу со всей откровенностью, я не видел ни благодатную росу, по свидетельствам паломников, сходившую в иные годы, а также и прочих сверхъестественных явлений, зачастую сопровождавших ранее схождение Благодатного огня.

Зато в руках моих было два пучка по тридцать три свечи, числу лет земной жизни Спасителя. Один из них был приобретен здесь же, в Страстную пятницу, а вот другой - привезен из Москвы, из храма Архангела Гавриила, что на Чистых Прудах, так как я знал, что некоторые скептики, не желающие верить в очевидность ежегодного чуда, предполагают, что здешние свечи, продающиеся в Иерусалиме накануне события, сделаны из специального состава, именно благодаря которому огонь в первые минуты не обжигает.

Храм замер. Как говорили греческие служители Гроба Господня, последние годы Благодатный огонь сходил всегда очень быстро, за считанные минуты, не считая случая, когда экзальтированных коптов выгнали из храма. Пять - десять минут, - и небесное пламя принимали руки первого православного Патриарха. Был даже случай пару лет назад, когда Диодор вошел в Кувуклию, а на Гробе Господнем уже сияли голубые капельки Благодатного огня.

Наступившая тишина не была ни напряженной, ни зловещей. Я бы даже сказал, что была она ... рабочей, что-ли. Весь огромный храм не замер, он ... молился. Кто-то из паломников молился мысленно, кто-то еле слышным шепотом. Христиане всех конфессий и церквей слились в единой Молитве, и даже буйные арабы притихли, и не слышно было их криков и улюлюканья. Три ли минуты прошло, пять ли ? Не знаю. Но быстро, очень быстро темная внутренняя сторона овальных отверстий обращенной к нам левой стороны Кувуклии озарилась чуть заметными оранжевыми бликами. И никто не скрывал уже рвущейся наружу радости, что свершилось! Это свершилось опять - для церкви и бывалых паломников, бывших и ранее свидетелями чуда; впервые - для меня и сотен, если не тысяч тех, кто видел это впервые. Конечно, никакой, пусть даже телевизионный, репортаж, не сможет передать эхом взаимооткликающихся в сердцах всех собравшихся тут же христиан, единомышленников, братьев и сестер, счастья, восторга, любви, а в целом - сладостного ощущения неоставленности Господом, неразрывности Нового Завета, ежегодно знаменующейся этим чудом, свидетелями которого мы удостоились стать, и ежедневно, ежечасно - радостью, рождающейся в сердцах верующих.