ЗАКРОЙ ЗА МНОЙ ДВЕРЬ – Я УХОЖУ…
...и ключи выкину в мусоропровод, и код на подъездной двери забуду, и адрес на листочке бумаги из твоего потрёпанного блокнота изорву на мелкие кусочки и развею по ветру, и дворник-узбек будет ругать этих дурных русских, которые разбрасывают везде кучи мелких бумажек, которые ветер забивает в немыслимые щели между бордюрами, рядом с которыми ещё вчера стояла твоя тойота, а ты сидел в ней и сплёвывал никчемные слова в телефонную трубку, из которой никак не хотели пойти обрывистые короткие гудки, которыми я еще боялась разорвать наше прошлое и настоящее, в котором - в этом невозможном настоящем - нет для меня места, совсем никакого-никакого, даже малюсенького местечка, но всё же остался крохотный отрезок под идиотским словом "сейчас", и в этом отрезке я сама пришла к тебе, в эту, ставшую уже совсем чужой, квартиру, что бы спокойно, тщательно выговорить слова, как только переступлю порог, за который ты меня пропускаешь с торжествующей усмешкой в насквозь лживых глазах: "Закрой за мной дверь.., я ухожу."
… и мусор захватил, и ничего не забыл, ещё с вечера проверил, что ты каждый раз спрашиваешь, и у меня привычки тоже есть, ладно, ухожу уж, да вот ключи – взял, в кармане они, и ничего не шумлю, кого бужу-то, он скоро сам встанет, сама знаешь, он в школу никогда ещё не опаздывал, и не паникуй, сама вот кричать начала, лучше вон кота накорми, собаку не забудь выгулять, знаю, что знаешь, и ничего не хочу, не специально, что – напомнить уж нельзя, сама задерживаешь своими идиотскими вопросами и разговорами, и не говорю я, что ты идиотка, просто сказал что вопросы такие, сама себя расстроила – никто и не хотел расстраивать, ну вот, снова слёзы, что ну, хватит-хватит, а то сейчас проснётся, снова пристанет – что глаза опять заплаканные, ну, люблю, конечно, да, очень-очень, сильно-пресильно, да, ты больше и сильнее, знаю-знаю, ладно, давай ещё раз обниму, вот так вот, ведь любишь, что бы крепко, ну, пошёл, давай поцелую, ну всё-всё, иду, пока, всё, закрой за мной дверь, я ухожу…
…каждое утро слышу, и из-под одеяла так вылезать не хочется, а она раз десять всё повторяет, пока я не встану, не поплетусь в сырую, промозглую уже из-за открытой двери прихожую, а на пороге она смотрит на меня и всё головой качает, а что качать, мне через полтора часа только в институт, а вчера от Вадьки вернулась во втором ночи, и ещё хорошо, что вместе с Ленкой ту бурду не пили после шампанского, иначе не дотащили бы друг друга до дома, а я потом ещё на четвёртый этаж, как на Килиманжару Химингей этот, тянула свои тяжелющие ноги, а Ленке хорошо, что на первом обитает, а я, дура, думала, что высплюсь хоть чуть-чуть, так нет же, надо было разбудить, сама дверь закрыть не может, небось, снова ногти свои накрасила, всё произвести впечатление на своего Фокина хочет, ути-ути, сюси-пуси, нужна ты ему, он вон в субботу у парка всё на меня пялился, чуть в декольте не утонул, а не на тебя, да слышу, ничем голова не забита, не забуду, и это тоже сделаю, да-да, помню, да уходи же поскорей, не стой на пороге, что, не видно, что мне ещё спать хочется, а не хочется каждое утро слышать твой ор - закрой за мной дверь, я – ухожу…
ПОЧЕМУ…
Почему до сих пор самолёты падают?..
Почему погибают люди, ещё час назад, полчаса назад, минуту назад разговаривавшие друг с другом, строившие планы на будущее, думавшие о своих оставленных детях, родителях, мужьях, женах, близких и знакомых. Оставленных там, внизу, на такой надёжной и твёрдой земле... Почему они до сих пор падают, взрываясь ещё вон там, в невероятно высокой вышине от заложенной чьим-то другим сыном, братом, отцом или мужем сгустка ненависти и боли - мины или бомбы. От ракеты, хищно нацеленной на мирных людей и бездумно исполнившей своё предназначение - сбить врага. Не являющегося врагом, но назначенного для ракеты другими людьми - здесь, внизу, на этой Земле. Такой твёрдой и надёжной...
Почему, срезая верхушки таких вдруг неожиданно близких деревьев, стальная птица от грубого начальственного окрика или неумной команды становится могилой для своего живого и сверхценного груза. Которого на Земле так ждали живым. И не хотели потом верить, что его уже нет...
Почему всевидящие глаза локаторов вдруг слепнут, потеряв на своих экранах так хорошо видимую ещё секунду назад точку, обозначавшую лишь и только то, что люди внутри этой точки живы и здоровы, и летят к пункту предназначения. А не пропадают одномоментно в бездонных морских глубинах, прерывая по чьей-то вине или злому умыслу своё существование - неповторимое, единственное и невосполнимое...
Почему... Ведь ни какое оправдание, ни какое расследование или доказательство причин этого, ни какое наказание виновным (истинным или назначенным), ни какое самое глубокое соболезнование и никакие самые правильные слова не вернут погибших на твердую и надёжную землю - живыми. Продолжающими разговаривать друг с другом, продолжающими обмениваться планами на дальнейшее - благополучное - будущее. Продолжающими жизнь...
Почему до сих пор никто - абсолютно никто - не может сказать покидающему землю стальному гиганту, чтобы он оберегал всеми силами своей железной, дюралевой, титановой души это хрупкое и неповторимое явление - человеческую жизнь... И бережно и нежно вернул её на родную и надёжную Землю...
Почему... почему... почему…
ОСТАЛСЯ ТОЛЬКО ОДИН
С затянутого дырами дымов неба падали белые невесомо-пушистые
хлопья. Люди хмурились - всё-таки начало мая, и радовались
тому, что уже не стреляют...
А где-то высоко-высоко умирал от попавшей в него ракеты предпоследний
Ангел-Хранитель.
И перья осыпались - и всё падали и падали...
В МЕТРО
Глазастые коленки вылупились из-под юбчонки - и разглядывают меня.
А я - их.
Они нахально знают, о чём я это думаю, глядя на них.
А я - боюсь даже думать об этом.
И мы целых пять минут молча пялимся друг на друга...
ВОЗВРАЩЕНИЕ
...Было время, когда книжка ещё считалась самым главным и дорогим подарком лучшему другу (или подруге) ко дню рождения…
Когда ещё в каждом дворе ребятня весь длинный летний день напролёт гоняла шнурованный мяч, играла в «чижика», прятки или в обыкновенные «вышибалу» или «классики» - помните?.. А ещё – самым любимым и вкуснейшим «пирожным» считалась горбушка чёрного хлеба, пролитая пахучим подсолнечным маслом и посыпанная солью; а иногда вместо соли сверху мазалось варенье – и всё это в мговенье ока съедалось вместе с дворовыми друзьями – сразу после футбольного матча перед игрой в «банки»…
Помните?
Тогда ещё только встал на реконструкцию Цирк на Цветном бульваре, а Юрий Никулин, будучи уже его директором, продолжал сниматься в кино и выступать на манеже…
Прошло совсем немного. Каких-то пять-семь лет…
Появились слова «инфляция» и «девальвация, «ваучер» и «акция» - взамен слов «совесть», «честь», «долг», «стыд» и «справедливость».
Вместо профессии «космонавт» стали грезить о профессиях «банкир» или «рекетир», вместо «актрисы» или «учёной» стали появляться «проститутки» и «челночницы».
Государство пробовало напялить чужие одежды на Страну.
И вот тогда почему-то как-то вдруг – чуть ли не волшебным образом – исчезло из телепрограмм и цирковых афиш улыбчивое широкое лицо в веснушках, с волосами цвета напоенной солнцем соломы, с красным носом и в широкой клетчатой кепке. Куда-то исчез «Солнечный клоун» - как его тогда звали и дети, и взрослые – Олег Попов…
Да, каждый для себя сам ищет причину, по которой он совершил тот или иной поступок, который мог и не совершать. Или – оправдание этого поступка…
Каждый когда-нибудь да пробует свою совесть в роли и прокурора, и адвоката.
Но далеко не каждый может сам себе честно признаться – да, был «дураком», «идиотом без мозгов», поступил подло или нечестно, считая себя неизмеримо «лучше и выше всех»…
Олег Попов, вернувшись из неметчины – из Германии – где пробыл, проработал, прожил, протосковал – в образе «Счастливого Ганса» – ту же четверть века, сумел найти в себе силы признаться в том, что самое для него «дорогое – это Родина и мать». Сказав это публично, на арене цирка в Сочи… Насколько искренни и честны были эти его слова, знал, вероятно, только он сам. Да, может быть, ещё – два-три человека, которые с ним общались очень тесно, работали, дружили…
Сильный был человек. Жесткий, себялюбивый, но – сильный…
Владимир Игнатович Дерябкин , известный в своё время цирковой клоун-дрессировщик, и – самый знаменитый в России (да и за рубежом тоже) коллекционер граммофонов, очень близко знавший Олега Попова – по совместным гастрольным скитаниям, как коллегу и как руководителя, считавший в чём-то его своим учителем, полностью может подтвердить это…
Перед своими последними – в буквальном и фатальном смысле этого слова – гастролями бывший «Солнечный клоун», постаревший и потускневший, сидел на жестковатой казачьей кровати в тесной квартирке Владимира Игнатовича, слушал его задушевную песню – о той Родине, от которой он двадцать пять лет назад отвернулся, сбежал, предал – ради заработка и славы, и прозревающая душа его плакала. «И всё-таки жаль, что я тогда оставил Россию…» - бормотал он чуть слышно себе под нос. Может, где-то в самом затаённом уголке своей души он уже догадывался, что приехал из забугорья не ради выступлений на манеже. И не ради аплодисментов и автографов: мне думается – он тогда вдруг понял, что признание, деньги и успех – совсем не самое главное, и далеко не самое важное в жизни. А вернулся просто для того, чтобы попросить у своей Родины прощенья.
И – умереть у неё на руках…
СОН
…Долгая беготня по раскуроченным сумрачным заводским
цехам, игра с вездесущим лазерным зайчиком в прятки, где удачный схрон – это
еще несколько глотков жизни, короткое чуткое забытьё в яме под давно
уже сдохшим двадцатитонным прессом…
Иван Петрович вздрогнул и пошарил затёкшей от неудобной позы рукой в
прикроватной тумбочке. Целлулоидный блистер был вышелушен
полностью.
Мерно гудел забытый компьютер. Звук напоминал работу движка автоматической пулемётной турели…
Не открывая глаз, Иван Петрович вздохнул полной грудью и
тут же ощутил нежный укол в левой грудине.
«Достал таки снайпер…».
История одной маленькой куколки
Про неё совсем все позабыли.
Может – потому, что потеряли. Или – спрятали. И забыли - где. А, может быть, и по совсем другим причинам…
Она этого не знала.
Куколка видела перед собой сплошную густую непробиваемую темень. И совсем ничего не чувствовала. Только иногда слышала невнятные и почти уже позабытые звуки – голоса, лай, стук, скрипы, звонки, лёгкие или тяжелые шаги. Слышала их, когда вдруг просыпалась после короткого ли, долгого ли – она не знала – забытья.
Снаружи куколку было уже совсем не видно.
Тонкий слой песка у самого края полусгнившего деревянного бортика детской песочницы почти что полностью скрывал её, как бы оберегая и пряча от многих ищущих глаз.
И когда осенний ветер разогнал всех по уютным и тёплым жилищам, к куколке пришла дополнительная защита от постороннего взгляда – в виде слоя скукоженных и почерневших листьев.
Листья эти, вначале совсем невесомым покровом, застилали всё вокруг. И саму песочницу, и две опрокинутые деревянные скамейки, и накренившийся диск карусели. Который, совсем перестав скрипеть под их нежной тяжестью, последний раз вздохнул протяжно-дребежаще – и замер до следующего лета.
И только неугомонные качели продолжали, раскачиваясь от прикосновения холодных ладоней ветра, сбрасывать с себя падающие с деревьев листья…
Приходящие дожди только уплотняли это лиственное одеяло – и звуки доносились до куколки все глуше и глуше.
И просыпалась она всё реже и реже.
А вскоре после того, как первые хрустальные снежинки с невесомо-неслышным звоном стали ронять свои узорчатые осколки на умершие листья, куколка заснула окончательно…
Ей снилось ласковое доброе солнце, мягко греющее сквозь сумеречно-зелёный полог раскидистых клёнов.
Высокая трава.
Зацепившийся за верхушку длинного стебля клочок прозрачной паутины – он, как флаг какого-то маленького травяного государства, развевался от малейшего дыхания тёплого ветерка.
Снились летние запахи, переходящие в упоительный аромат после лёгкого короткого дождика.
Снились детские голоса. И голоса их пап и мам, дедушек и бабушек. Гавканье собак и мяуканье кошек.
Снились огромные небесно-голубые глаза девочки на веснушчатом лице. Глаза эти глядели сквозь стебельки травы на куколку с таким восхищением и нежностью, что самой куколке, наперекор сну, захотелось вдруг снова увидеть их, и эту девочку, и траву, и весь мир вокруг…
Но сон почему-то не отпускал её.
Он вдруг стал тяжелым и влажным. В нём стало так неуютно и страшно, что куколка изо всех своих крохотных кукольных силёнок стала выкарабкиваться из него. Стараясь побыстрее вырваться из этого сна. Из своего чёрного беспросветного и глухого плена…
- Анька, гляди, что я нашёл!
Солнечно-рыжий босоногий мальчуган в изгвазданных зелёным травяным соком шортах и жёлтой майке склонился над чем-то в самом углу песочницы.
Веснушчатая девочка в лёгком голубеньком сарафане, ловко соскочив с качелей, вприпрыжку подбежала к мальчишке.
- Ну, что ты там откопал ещё? – спросила она у него. – Своего потерянного прошлогоднего солдатика, что ли?
- Во, смотри… - и рыжий протянул ей что-то на ладони.
Девочка увидела перед собой лаково-чёрный, с прилипшими песчинками, лёгкий цилиндрический пенальчик с откинутой крышечкой на конце. Пенальчик был не больше её мизинца.
- Так это же наша куколка! – вдруг узнала она находку и подняла на мальчишку свои сияющие голубые глаза. – Это наша куколка, Вовка! Помнишь, мы её в прошлом году в траве нашли? А папка сказал тогда, что там, внутри, живёт Чудо. И нам надо аккуратно положить его куда-нибудь в укромное место. Иначе Чудо умрёт… Помнишь?
- Ну, да, что-то помню… - рыжий Вовка почесал затылок. – Мы её тогда в песочнице закопали. И – позабыли. Но, всё равно, Ань, Чудо, наверно, умерло. Вон, куколка-то пустая. И лёгкая какая-то очень…
- Нет, не умерло – мы же его хорошо спрятали! Наверно, просто оно выбралось как-то. Надо будет у папки спросить. Айда к нам!
И мальчик с девочкой, взявшись за руки, побежали к двухэтажному кирпичному дому, что почти совсем утонул в зелени окружавших его клёнов и лип…
А над ними, то вспархивая вверх, то планируя над самыми детскими макушками, летало, обмахивая летний воздух своими огромными радужными крылами, настоящее спасённое Чудо.
Бабочка махаон.
Сконвертировано и опубликовано на http://SamoLit.com/