Запись первая.
Жизнь улыбнулась
Хорошо, я одиночка по натуре: идеализировать людей не следует, и верить на все сто, ведь природа людей изменчива. Из близких у меня только мама. Так как человек смертен
Прожито четверть века, я дитя революционного веяния девяностых, когда рухнули надежды на коммунизм, а всё хорошее уже случилось до меня. Зато моему поколению выпала честь строить будущее. Каким оно получится, определит история и время. Сейчас бы понять куда идти, зачем, и вообще, надо за кем-то следовать?
Рассуждать за кем и зачем можно долго, но не в моём случае: я инвалид детства по зрению, да и так недугов хватает, больному сложно вписаться в общество. Но видно у меня сильный ангел – пока везёт на добрых людей.
* * *
Село на пятьдесят домов, где мы жили, одной стороной прижималось к высоким сопкам. Весной они покрывались изумрудным ковром потрясающей красоты. Равнина, прилегающая к селу, тянулась с бесконечными хлопковыми полями и отделяла нас от больших городов.
Из госучреждений имелась контора по приёму хлопка. Это длинное сооружение из камыша и глины, с четырьмя помещениями. В одном – располагалась наша власть из трех чиновников, в другом – кабинет фельдшера, где с утра до ночи трудилась моя мама, одна, на несколько таких же убогих сёл, и большой зал, как трансформер с миниатюрной сценой
По праздникам, из четвёртой комнаты – склада, детвора вытаскивала грубо сколоченные лавки, расставляла в зале, и приезжий киномеханик крутил на экране, с дыркой посередине, старый кинофильм с допотопного проектора. Иногда нас веселили самодеятельным концертом. А на время выборов зал усердно мыли сельчанки, и он превращался в нарядный агитационный пункт, остальное время служил для нужд по сбору хлопка.
На мою долю не выпал хотя и
Ясно, что детского сада и школы в селе в помине не имелось. С малышами сидели апашки
Новой же власти, видно было, не до сельских детей: учителям перестали платить жалование, здания – отписали в раздел бесхозных.
В самый пик всеобщего краха, мне исполнилось семь лет. Единственный интернат для слабовидящих детей в Бишкеке работал еле-еле. «О приёме – дополнительных единиц и речи нет», – получила мама разъяснение, когда привезла мои документы. А увидев в медкарте букет диагнозов, директор интерната попросил её – из кабинета.
Мама вернулась домой. Я впервые наблюдал, как она голосила навзрыд. Мы сидели под виноградником на суре, она гладила меня по голове и приговаривала:
– Всё, Шурка, загнёмся мы в это глуши, как есть помрём…
Я собирался узнать, что произошло, но прибежала соседка тётя Фатима и, опередила с вопросами:
– Васильевна, милая, что с тобой?
Мама, захлёбываясь слезами, поделилась горем. Пока женщины охали и ахали, пришёл Азиз.
В то время, на добровольных началах, он занимался решением проблем сельчан, ведь в селе задержались женщины, старики и дети, мужчины разъехались на заработки.
Азиз работал агрономом, у него не было левой ноги выше колена. Таким он вернулся из армии. Проблемой ни с кем не делился, и мы, пацаны, по этому поводу плели под настроение небылицы: сегодня он – герой, а завтра… хотя это не важно.
– И что реветь организуем школу… делов-то: поставим печку в комнате сельсовета, столы, лавки в наличие, пускай лоботрясы грызут гранит науки. Кому суждено, в люди выбьется. Другие, хоть грамоте обучатся. Кто знает, сколько в стране беспредел будет. Потом сноха наша развеется, то по дому чахнет. Угораздило моего паршивца украсть девку из загорья. Как-никак в институте обучалась. Пусть калым отрабатывает, – усмехнулся Азиз.
– Так ведь она учитель русского языка и литературы, – возразила мужу Фатима.
– Мелочи всё: партия потребует и физиком станет. А у нас как раз подходящий вариант. Потом по сёлам пройдусь, безработных училок к делу привлеку.
– Ты, муж, у меня утопист. Кто бесплатно работать будет?
– Э, женщина, думай, прежде чем с мужчиной спорить!
Фатима прикрыла рот концом платка и опустила взгляд. Мама же вздохнула и пояснила, что мне особые книги нужны.
– Найдём, Васильевна. Вот, жена, взять Васильевну, лечит детей за то, кто что принесёт, а то и так – за спасибо. Почему другие, по часу в день, не могут доброму делу посвятить. А?
– Прав ты, прав, – сдалась Фатима.
Предложение Азиза разлетелось мигом, недаром его имя означает – почитаемый. Вышло так, что начальное образование я и мои сверстники получили, благодаря соседу Азизу и его невестке Нафисе
Первого сентября, как положено, я с букетом цветов и мама, отправились навстречу с будущим. Первоклассников набралось девять голов, две сестры – близняшки с соседнего села и семь, аккуратно постриженных, в белых рубашках, мальчиков. Всего получалось двадцать учеников. Решили пока организовать обучение с первого по четвёртый класс. Надежды Азиза не совсем оправдались: на безвозмездный труд согласилась только его сноха, Нафиса.
Для меня скромная улыбка фортуны уже радость: везение началось с того, что у Нафисы Нодировны имелся слабовидящий родственник. Она написала, объяснила ситуацию. Он прислал два роскошных учебника по Брайлю. Один – иллюстрирован рельефными рисунками.
Вскоре в классе появился Улугбек, с похожими проблемами. Согласно имени он получил кличку Князь, к тому же его старший брат одарил нас тетрадями, ручками и прочей школьной мелочью.
Жизнь явно улыбнулась.
Запись вторая.
Время руководит действиями
Мне нравится фраза: «Всё то, что нас не ведёт к гибели, делает сильнее», есть в ней вдохновенная мудрость и желание доверять интуиции. Вот и сейчас, гуляя по страницам сайта, заметил, будто кто указывает на нужные мысли. А прочитав строку —
Заметка имеется давно, но требовала «огранки». Ведь дневник терпеливо бережёт настроение хозяина, да и запись в нём не бывает ровной и логически выверенной.
***
Когда я, в очередной раз, отчаянно ревел от одиночества, сидя на крыльце, мимо проходил Борис Иванович, по прозвищу Писака. Он остановился и завёл беседу:
— Ааа, мальчик не в курсе, что вокруг толпа народа, и думает, зрячего человека мир принимает лучше, чем слепого. Если сознаться, и я полагал, гаже чем мне никому не живётся, но услышал тебя, и засомневался.
Я, размазывал кулаком по щекам сопли и слёзы, удивляясь: «Как старик догадался,
что со мной?»
— Оно как получается... слепой прозреть может, а то вообще видит, только об этом не знает, как тот дурак, непонимающий что глуп, и счастлив. Самое страшное в жизни — когда душа слепа. А у того, кто умеет плакать, да так громко, она от рождения зряча. Ответь, ты же сразу догадался, кто к тебе подошёл? Я, например, не помню, чтобы мы раньше разговаривали. Может ты вовсе обо мне не знал?
Я опять промолчал, стесняясь сказать о его запахе и о том, что говорят взрослые. Он же рассмеялся старческой хрипотой, присел рядом и похлопал меня по плечу. Касание мужской руки воспринялось по-отцовски тёплым.
— Запах и звук наводят тебя на мысли, что происходит рядом. Как меня — глаза. Только они, брат, ничего сами не видят. Они как бы фотографируют изображение, а нейроны перерабатывают информацию и выдают сознанию готовую картинку через призму интеллектуального навыка. Отсюда, каждый видит одно и тоже по-своему. Человек, Шурик, как механизм. Один работает шустро, другой — подтормаживает, третий — имеет недоработки: забыла природа вмонтировать необходимую деталь, как тебе глаза. Ответь, человек может починить машину?
— Наверно, он же её изготовил, — пробурчал я.
— В этом вся суть дезинформации: железяка — ремонтируется, а человек, выходит обречён. Не верь, пацан, никому что болен! Думай о неисправной детали и о том, какой ключ нужен, чтобы болтики подтянуть. Не отыщешь инструмент, изобрети деталь и засунь в мозги. По какому случаю рыдал? — неожиданно сменил тему Иванович.
Я подумал, но не решился ответить.
— Видишь, ты ещё и разумный: другой бы хлопец небылиц-то наплёл. Ты, парень, приходи к вечеру, дам совет, как глаза и душу лечить. Меня контузило в конце войны. Так фельдшер фронтовой научил одному чудесному трюку. Юноша был, а головаст не по годам. Обидно... шальную пулю словил: залетела погань в помещение медсанчасти, когда все слушали диктора Левитана о том, что война завершена, и мы победили.
— Вы тоже не видели?!
— Ну да. Врачи долго в госпитале, в Ташкенте держали, а поняв, что мне белая трость подругой будет, комиссовали. Поверь, ужас положения испытал в полной мере. Я по профессии и духу журналюга, кому нужен незрячий писака. Главное, после журфака сразу — на фронт, с девчатами не нацеловался... Ладно, что-то расчувствовался. Короче приходи ко мне. Тебе лет сколько?
— Одиннадцать, — проговорил я потерянным от изумления голосом.
Борис Иванович поднялся и побрёл. Я долго прислушивался к скрипу его сапог. И впервые осмыслил, будто вижу, как удаляется высокая, сутуловатая старческая фигура.
***
Иванович, вечно благоухал гремучей смесью из махорки и тройного одеколона. Употреблял ли его внутрь или брызгался, никому не было дела, интрига крылась в том, где добывались заветные пузырьки с зелёной жидкостью в период тотального дефицита.
До пенсии, да и после, он работал на хлопкоуборочной машине и числился в передовиках. Несмотря на это, имел славу местного чудака. Наверно потому, что не расставался с блокнотом, привязанным к нему карандашом, и постоянно что-то записывал.
По субботам, ранним утром, он вывешивал детище наблюдений на двери конторы. Ночью стенгазету срывал тот, кто счёл, что угодил под прицел критики. Иванович, никогда не употреблял имён, но все догадывались, о ком идёт речь. Подмечал он и хорошие — полезные поступки земляков, поэтому мнение народа делилось поровну. Но, как известно, добро скупо на похвалу, в отличие от зла: здесь всегда готов вариант глумления, и Писаке доставалось.
В две тысячи четвёртом году Бориса Ивановича нашли повешенным в сарае. Участковый со следователем из Оша, осмотрели дом усопшего, не найдя ничего подозрительного решили, что любой может устать в восемьдесят пять лет от одиночества. И, как водится — смерть сломала сургуч с житейской тайны: слухи, догадки, распространяемые о нём, зазвучали в голос...
Я же поведаю правду, так как за день до гибели он вручил мне свёрток из грубой бумаги, перевязанный крест-накрест бичевой, и велел просмотреть содержимое, когда настанет момент.
— Как же я узнаю когда...
— Не волнуйся, Шурик, время всегда руководит нашими действиями, — ответил он и печально вздохнул.
Так как я был ребёнком, то не внял печаль старика. Запрятал ценность Ивановича у себя в комнате,
Страх и желание поделиться с матерью отгоняло напутствие: «Не волнуйся, Шурик, время всегда руководит нашими действиями». В конце концов, решил положиться на случай, а впоследствии о свёртке забыл.
...Ситуация вынуждала переехать на другое место жительство. Упаковывая вещи, наткнулся на пакет и обнаружил стопку школьных тетрадей. Меня обдало жаром, будто закипела совесть, а в голове засела невыносимая мысль: «Надо же, пять лет они пролежали в пыльном подполье». И тут же вспомнился наказ Ивановича о том, что время всегда руководит нашими действиями.
Я осознал, что готовясь к смерти, Борис Иванович, вручил не только ценные записи, но и часть души.
Работая над дневником, вновь перечитываю заметки Ивановича, вытаскивая из кладовой жизни воспоминания как свои, так и его.
Иванович оказался хорошим писателем, а жить приходилось на периферии: его маму, как врага народа, расстреляли перед войной, тогда мальчика Борю спасла семейная трагедия. Мама родила сыночка совсем юной, чтобы скрыть позор — дед с бабушкой усыновили внука и воспитали.
…После контузии он остался в Ташкенте, женился на узбекской поэтессе. Но их счастье оказалось недолгим: вскоре супругов обвинили в шпионаже, и будто специально, наружу вылезла старая тайна семьи Ивановича.
…Жена Фатима умерла от туберкулеза в первый же год заключения. Ивановича освободили только в пятьдесят шестом. И в первую ночь, по возвращению в Ташкент, жестоко избили. Нападавшие, думая, что жертва мёртвая, завели разговор. Борис Иванович, узнал голос лучшего друга детства, и понял, кто хотел припомнить недочёты судьбы.
…Пострадавшего нашли на другой день к вечеру. Чайханщик заметил лужу у забора, подумал, как бы арык не засорился, и отправился чистить. Найдя в мусоре полуживого человека, отвёз в больницу. Носил передачи и забрал русского незнакомца после выписки к себе в дом, говоря:
— Спас человека — в ответе за его жизнь до конца дней.
В помощи жилец нуждался, так как перенёс операцию по удалению, повреждённых от побоев органов — почки и селезёнки. Сильная травма головы вызвала амнезию и вновь привела к слепоте.
После двух лет мир – обрёл краски: Борис Иванович взялся за статьи и репортажи, сдавал их в журналы и газеты под псевдонимом. Женился на овдовевшей сестре Мурата. Казалось, жизнь налаживалась. Он даже написал роман, его приняли к изданию, и пригласили обсудить договор.
Счастливый Иванович спешил по коридору издательства, когда услышал до боли знакомый голос, обернулся и встретил растерянный взгляд лучшего друга детства. Замешательство длилось секунду: друг резко скрылся за дверью с табличкой «главный редактор». Иванович рванул следом и, не объясняясь, одним ударом в челюсть, выбил тому зуб. Следующий взмах его руки остановила чья-то крепкая хватка.
Вновь суд... опять нары. Обвинение гласило, что обвиняемый силой принуждал истца напечатать отвергнутый издательством роман.
Безоблачное будущее рухнуло в один миг, но жизнь не кончилась...
Освободившись из тюрьмы в семидесятых годах, Иванович приехал в наше село. Вскоре Мурат привёз личные вещи бывшего жильца и подал книгу.
— Вот, друг, в кавычках, издал сразу после твоего ареста. Мерзавец даже не удосужился героев переименовать. Видно надеялся тебя в списках живых не найти, — печально усмехнувшись, Мурат продолжал: — Понимаю тебя, Борис, и сочувствую, но что делать будешь? Ворованная рукопись принесла гаду славу и деньги...
— Эх... Мурат... молод ты... о деньгах и печёшься. Я, хотя уже потрёпан, сумею их заработать: руки, ноги целые. Лавры... так за них надо платить. Получается, заработал — отдал, не жизнь — а морока. Эка... злая доля. Смирился я... понимаешь, смирился. «Против лома нет приёма — кроме лома», уже не мой случай.
Больше они не виделись: Борис Иванович не выезжал из села.
***
В день нашего первого с ним разговора, мозг у меня пульсировал до самого вечера. Я размышлял о предстоящей встрече и почему-то думал, что в моей судьбе настали перемены. Хотя сомневался, что может дать, со слов односельчан, угрюмый старик. Даже в какой-то момент передумал к нему идти.
...Вечерело. Запахло парным молоком. Мама, процеживая его, переливала из подойника в ведро. Я попросил налить — баночку. Удивительно, не спрашивая зачем, она подала наполненную до краёв литровую банку.
— Отнесу Борису Ивановичу — Писаке, — все же пояснил я.
— Хорошо, — согласилась мама и велела долго не задерживаться.
***
Мы сидели в маленьком, заросшем саду, о чём-то болтали, сейчас уже не помню.
Иванович пил молоко. Смеялся. И вдруг ударил меня в лоб, да так... что искры брызнули из глаз. Я упал.
— Живой? — осведомился он, поднимая меня с земли.
— Зачем вы это сделали?
— Хотел, чтобы ты увидел звезды.
— Домой пойду, — пробурчал я сквозь слёзы.
— Иди, а за гостинец передай родительнице мерси.
— Ладно.
— И про то, что ударил, скажешь?
— Зачем?
Старик, видно, оценил мою сдержанность и рассмеялся...
— Понятно, в разведчики сгодишься: не заревел, и жаловаться не подумал. Тогда
слушай. Есть методика, как избавиться от слепоты, но хватит ли терпения и силы у тебя. Потом, ты хочешь видеть, или так жить привычней?
— Конечно, хочу. Кто об уродстве мечтает! — а вспомнив о неожиданном ударе, добавил: — К тому же беззащитным...
— Врасплох и боксёра поколотят. То, что для тебя это важно, похвально. По поводу выродков. Так их хоть отбавляй: так родятся, да и сами из себя моральных уродцев делают. Им думать о пользе для ближнего незачем. Это мой друг, Шура, самое поганое дело: зарыть голову в песок. Итак, с завтрашнего дня начнём. И пусть Васильевна ко мне забежит, разговор имеется, серьёзный.
Я возвращался домой, голова болела, может от удара или от размышлений: всё думал, как это — зарыть голову в песок...
Меня многое удивляет в жизни, особенно то, как получается: живут рядом два человека не касаясь, вдруг всё изменяется, словно сплетаются невидимые нити и связывают людей особыми отношениями. Невольно задумаешься, правда ли, что человек хозяин судьбы? Потом кажется, уж о себе-то мы всё знаем!
Моё рассуждение ведёт к знакомству с Борисом Ивановичем. Именно, к знакомству, так я воспринял первую нашу встречу, и то, почему короткий разговор пробудил во мне необычное и значимое ощущение.
Вторая встреча и новое потрясение: конечно, раньше я испытывал различную физическую боль, хотя до этого — меня никто не бил. Ошеломила ни боль, а вопрос — зачем? Объяснение про «звёзды» не разрешило непонимания, и я находился в смятении. К тому же пришлось впервые солгать маме. Спросив:
— Шурк, что у тебя на лбу, где так измазался? — она послюнявила конец фартука и принялась тереть мне лоб.
Я вскрикнул и отстранился. На её удивление, откуда синяк? Ответил, будто на что-то наткнулся, возвращаясь от Ивановича.
— Так жить невыносимо, и мозги могут вылететь! Сиди-ка, дружок, дома. Нечего приключения искать, — принялась она ворчать.
Решение прозвучало приговором: я и так ограничен в свободе, а тут — сиди дома!
— Борис Иванович утверждает, я могу видеть, — брякнул я, ради разрешения ситуации.
— Что ты сказал?
— Он велел заглянуть с утра, у него серьёзный разговор к тебе.
— Во даёт! Да все его разговоры, занять трёшку до пенсии.
— За ней, он бы и сам пришёл.
Я почувствовал мамино изумление...
— Тааак... а не рано ли, мы взялись матери хамить?
— По-твоему, он плохой человек?
— Я этого не заявляла, просто живём тесно и знаем обо всём.
— Тогда почему бы не поговорить? Он сказал, что тоже не видел после контузии. А вылечился сам, по методике.
— Ладно, на споры силы нет. Устала. Ложись фантазёр спать, — оборвала мама разговор и вышла из комнаты.
...Светало, пропели петухи. Птичий хор смахнул покрывало тревог. Голова сама коснулась подушки, а до этого сидел на кровати, поджав ноги: не спалось. Думы сверлили буравчиком: казалось, так много никогда не размышлял, в основном терзал вопрос: «Как это — видеть?»
Из-за острых переживаний мысли словно обрели силу и превратились в странную прозрачную материю, которая выходила из головы, расширялась, раздвигая границы пространства. Я наблюдал за движением, вот энергия наполнила комнату... просочилась через стены наружу... расплылась по саду и разлетелась на четыре стороны. Восприятие бескрайности и ощущение себя крошкой в пространстве тревожно волновали.
Я ловил себя на том, что испытываю те же ощущения, как после разговора с Ивановичем,
Врачи заявляют, чтобы понять незрячего, достаточно завязать глаза. Ощущение беспросветной пустоты не просто насылает страх, а вызывает панику, и немедленно возникает нарушение адаптации. Отсюда, будто жизнь слепого человека — депрессия и уныние.
Верить такому смертельно не хотелось. Я понял, если не буду сопротивляться догмам, быть мне привязанным к ограниченному пространству и пугать маму, что когда-то — стукнусь и умру. Трепет сковал с ног до головы от дум, что не жить собственной жизнью, умереть зависимым и никем!
И, вопреки огорчению, разгадал поступок Ивановича: «он желал подчеркнуть мою беззащитность, тем самым вызвать сопротивление слепоте». «Но шестнадцать процентов это, наверно, так мало... но даже они ужасны», — подумал я и вспомнил, как долго приходилось ждать очереди на приём к врачу. Возникла бесконечная вереница из слепых людей. Я прогнал взмахом головы наваждение и дал обет, что не успокоюсь, пока не научусь видеть!
Тут, словно кто шепнул, будто я родился зрячим и показал картинки бегущего двухлетнего ребёнка, с открытыми ярко-голубыми глазами, затем — играющего с плюшевым медвежонком.
Я потянул руку и без труда нащупал «Топтуна», сидевшего в изголовье кровати. Уже никто не мог разубедить — моя игрушка и то, что видел — ни одно и то же. К тому же вокруг меня вовсе нет чёрной мглы. Я понимаю, когда ночь и день, знаю структуру, размер и цвет, окружающих вещей. Выходит, я вовсе не слепой, со мной просто что-то не так. «Точно, не вхожу в шестнадцать процентов», — догадался я.
...Когда проснулся, мама уже ушла. Выпив молока ещё с тёплой лепёшкой, отправился к Ивановичу. Ведь он не уточнил когда приходить, и я решил — надо утром.
***
За годы слепоты усвоил одно, незрячие тихо ходят, шаркая ногами и постукивая тростью. Сегодня, мало хоженая тропинка поразила: я настолько хорошо ориентировался, даже удивился сам себе. Порой, казалось, буквально вижу зелёную траву, привязанного к столбу бородатого козла. Когда поднял голову, то ощутил не только тепло, а залюбовался на ослепительно синем небе оранжевым блином солнца и отблесками лучей. Вдохновлённый и, почти счастливый, я не заметил, как подошёл к высокому тутовнику, росшему у ворот Ивановича. Остановился, перевести дыхание, понимая, так быстро никогда не ходил. Услышав мамин голос, прижался к дереву, ведь она велела сидеть дома.
— Борис Иванович, надеюсь на вашу мудрость. Вы же не намереваетесь сеять правду-матку? Хотя любопытно, откуда узнали...
— Дорогая, Васильевна, разве это важно, сейчас, главное, хлопцу помочь. Расскажи ему о брате. Шурка слепой, но не дурак, рассудит проблему. Истина, только она, спасёт тебя и этого сына. Потом, зачем жить с грузом на душе?
— Почему вас слушаю, — отозвалась мама и тяжело вздохнула.
— Час откровения грянул, это всегда неприятно. Понимаю, прошлое сгинуло и быльём заросло. Да и я могу отстраниться. Только скажи, тебя слепой ребёнок устраивает?
— Огорошили новостью, теперь ещё издеваетесь. Посмотрите на праведника! Я ведь выясню, откуда подноготную выкопали, и кому это нужно?!
— Успокойся, то весть село-то развеселит: истерика плохой советчик. Ты же медик и в курсе чудес организма. А пацана стресс избавит от хвори: его слепота — твоя боль.
— Ладно, подумаю. Но вы раскроете карты. Договорились?
— Вполне, — согласился Иванович, и по скрипу сапог, понял, старик направился к калитке.
Сконвертировано и опубликовано на http://SamoLit.com/