Тонкие светлые волоски на тыльных сторонах их ладоней (Жениной правой руки и левой руки Феди) почти дотянулись друг до друга, но все-таки не соприкоснулись, когда они стояли рядом в строю на перекличку в чистой зоне аэропорта Кольцово после паспортного и таможенного контроля. Старший группы со списком фамилий шел вдоль ряда, выстроенного по алфавиту: “Борисов?” - спросил он у Феди, тот кивнул, “Давлетчин?” - перекинул он взгляд на Женю, “Да”. Так и звучали их фамилии в тот месяц лета 96 года всегда в паре: “Борисов, Давлетчин – дежурные по столовой. Борисов, Давлетчин, марш из воды! Борисов, Давлетчин, что вы видели? Что знаете? Отвечайте!”.

В самолете Феде досталось место у иллюминатора, Жене – рядом, в центре, а следующим, у прохода, сидел кто-то, наверное, с фамилией на букву “Е”. Как выглядел этот на букву “Е” и что он делал, Женя по прошествии стольких лет, конечно, уже не помнил. Но он никогда не забудет, как Федя впился ногтями ему в руку, лежащую на подлокотнике, когда самолет начал отрываться от земли. Это длилось меньше секунды, Женя успел только вздрогнуть и приоткрыть рот. Эта была случайность, Федя был смущен. Сидя с негнущейся спиной, не поворачивая головы, он глазами косил в сторону Жени, и желвак дергался на его скуле. Женя не сказал ничего, сделал вид, будто ничего не произошло. Не то, чтобы он был сознательно тактичен и решил не обращать внимания на маленькую слабость человека, скорее, просто он сам не знал, как тут реагировать и что делать, поэтому не стал делать ничего. Однако это бездействие было оценено Федей с благодарностью – выждав некоторое время, он расслабился, медленно наклонился к иллюминатору, рассматривая уходящие вниз многоугольники полей и кривые дорог, а потом, как ни в чем не бывало, повернулся к Жене и сказал:

- Я в первый раз лечу. Так-то круто! А ты?

- Не знаю, пятый, шестой, может.

- Круто!

Федя был похож на Женю: тоже светловолосый, только волосы чуть погуще и пожестче – при равной длине у Жени они лежали, а у Феди торчали ежом; глаза тоже голубые, но не сине-голубые, а серо, и посажены они были чуть дальше друг от друга, их разделяла широкая переносица; у Жени и нос был тоньше и овал лица утоньшался к подбородку, губы круглились, а у Феди подбородок был большим, а губы вытянутыми; он был на пару сантиметров ниже и на тройку килограммов тяжелее, он был сильнее, но Женя – гибче. А в целом, если бы они решили кому-то сказать, что они братья, поводов им не поверить не нашлось бы.

В автобусе, который вез их из аэропорта Сочи в “Орленок”, они опять сидели рядом, и оба уснули, умаянные четырехчасовым серпантином, хотя в 14 лет уже и стыдно спать днем.

Их поселили в деревянном доме лагеря “Солнечный” (“Орленок” включает в себя 7 лагерей). Теперь они уже сами выбрали кровати рядом. И перед сном в этот первый вечер у моря слушали на Федином кассетнике Walkman (каждому по одному наушнику) “Опиум” - Женя в первый раз, Федя в сто первый.

Отцы Жени и Феди работают в “Уралтрансгазе”. У всех екатеринбургских детей этой смены “Солнечного” кто-нибудь работает в «Уралтрансгазе” (мама, папа, бабушка или дедушка) - эти путевки они получили от предприятия. Но фирма большая, и вот отцы Жени и Феди ни разу не встречались: один работает в “Управлении”, другой на АГНКС, один ездит на работу в костюме, другой ходит в спецодежде, один уже отращивает брюшко, другой со студенчества не бросил отращивать длинные волосы. Но, кстати, оба учились в УПИ, один на теплофаке, другой на физтехе, и разница-то в возрасте всего пара лет, но у первого не было времени на посещение концертов, он ездил на учебу из соседнего Верх-Нейвинска, а второй всего за год до рождения сына выступал со своей группой на первом Свердловском рок-фестивале. И вот их дети сейчас лежали рядом и, засыпая, одними губами подпевали: “Ни там, ни тут, ни там, ни тут”.

А вот у Вики Козаренко в “Уралтрансгазе” работает бабушка. Вика дежурила. В столовой лагеря “Солнечный” питались еще и те, кто жил в лагере “Дозорный” - это была смена из Когалыма. Вика, заметив, что несколько когалымских парней не убрали за собой подносы с грязной посудой, остановила их на выходе, хотя другие дежурившие девочки пытались ее отговорить связываться. Но Вика была неравнодушной, с обостренным чувством справедливости, резкая в движениях и душевных порывах, с колючим прищуренным взглядом и чуть выступающей нижней губой, очень красивая в этой своей дикой природной экспрессивности. Она могла беззастенчиво и при этом с достоинством заявить: “ты мне нравишься, ты симпатичный” - что она и сделала два дня назад, сунув в руки Жене тетрадку с анкетой (этим развлекались в то лето все девчонки). “И друг твой тоже пусть заполнит” - добавила она и вскинула голову - длинные русые волосы заструились, ловя морской бриз. Федя проводил взглядом ее загорелые тонкие ноги и передразнил: “Тозе пусть заполнить. Фифа”. Но он все-таки заполнил анкету, ни на один из вопросов не ответив серьезно (дата рождения – 1982 от рождества Христова; твой любимый актер – Джонни Питт; настольная книга – отзывов и предложений и т.д.), и Женя искренне восхитился таким нахальством (а так было можно?) и оценил нестандартность мышления Феди, когда Вика не то, что не разозлилась из-за испорченной тетради, а наоборот, сказала ему, что он прикольный, и что они с подругами ржали. Женя тогда уловил, что надо тренироваться в остроумии, а сейчас, видя как Вика руки в боки встала перед когалымскими, понял, что остроумие подождет, а жизненно необходимо тренироваться в фене.

- Ты вообще, что ли берега попутала, вафля беспонятливая? Мы тебе не чушки грязную работу делать. Сама приберешь, давай, шныряй по-быстрому, шестерка.

Вика на секунду остолбенела, а потом выдала:

- Ты сам-то понял, что сказал, козел?!

- Ты кого козлом назвала? Ты мне за козла ответить-то сможешь? Или мне тебя сейчас опускать по полной, чморина?

- Ладно, Сява, осади. Она просто без понятий, - это сказал самый рослый парень из когалымской компашки, и щуплый, дерганый Сява, у которого всегда вокруг рта почему-то было грязно, а ноздри покрыты сыпью, отступил.

- Мы убирать не будем. За нас уберет вон тот малец. Эй, Рыжий, уберешь, понял! – крикнул рослый вглубь столовой веснушчатому парню в очках, и тот вжал голову в плечи.

Но Вика не сдалась:

- Почему это он должен за вас прибираться? Он что вам раб?!

- А он проиграл нам в карты. Играли так: кто проигрывает, тот прибирается. Он проиграл. Так что все честно. Да, Рыжий?!

Веснушчатый кивнул.

- Так что ты не переживай, красавица, - продолжил рослый, нагло оглядывая Вику с головы до ног, - давай лучше погуляем вместе. Меня Ваня зовут, а тебя?

Но Вика ему не ответила, она резко развернулась и пошла к тем столам, где были неубранные подносы когалымских.

- Тогда на дискаче вечером увидимся, ага! - крикнул ей вслед Ваня.

И они ушли.

Море было неинтересным тем летом. Женя не мог расслабиться. Вот когда в прошлом году он с мамой ездил на курорт неподалеку от Туапсе, то его невозможно было вытащить из воды – с утра до вечера он качался на волнах лицом вниз с маской и трубкой, разглядывая крабов и рыб в зазубринах подводных скал. Когда он вылезал, наконец, на берег, зубы его стучали, а спина горела, голова была пуста. А здесь, в лагере, она постоянно чем-то забита. То, что он знал о себе, оказывалось недостаточным, нужно было быть начеку, принимать решения, определять самого себя. Лагерь оглушал его разнообразием форм жизни - вроде бы все одинаковые, но такие разные, вроде бы все вместе здесь, но каждый сам по себе. Каким быть? Как взаимодействовать с другими? Лагерь раздирал его противоречием: свобода(простор, самостоятельность) и неволя (забор, расписание, вожатые, когалымские). Женя был все время напряжен. А вот Федя, тот купался в море с удовольствием.

Дискотека была еще одним испытанием. Танцевать ли под каждую конкретную песню или хмыкать, выражая недовольство выбором диджея, а если танцевать, то как? Приглашать ли девочек на танец, или делать вид, что выше этого? Что надевать? Никогда раньше эти вопросы не волновали его. Почему этот момент наступил именно сейчас в некомфортных условиях необжитого, неуютного пространства лагеря, где не было никаких спасительных привычных островков, как, например, в родной школе, где он всех знал, где все знали его, а главное, где он знал сам себя, и где он и сам нередко приносил на классную дискотеку кассету со своим набором песен, названную как-нибудь типа “Мегамикс-4”, уверенно мотал на забойную “California Love” и прыгал под нее? А сейчас было не понятно даже стоит ли под эту песню здесь танцевать? Как же так? Что с ним происходит? И вот он стоит у стенки, пытаясь непринужденно покачиваться в такт музыке, но выходит как-то глупо, он не чувствует свое тело, оно изменяется и изменяет ему, голова не успевает за ним.

На открытой веранде пахнет солью и хвоей, разноцветные кругляшки стробоскопа скачут по полу, по лицам, и теряются в черноте южного вечера. Моря не слышно, не слышно Федю, который стоит рядом и рассуждает об ущербности танцевальной музыки, да и музыку уже не слышно, потому что Женя смотрит, как Вика идет прямо на него, такая решительная и словно бы даже высокомерная, со вздернутым подбородком и лукавым взглядом. Девочка играет в женщину. И у нее отлично получается, потому что на самом деле игра уже закончилась, просто никто об этом еще не знает.

Вика приближается, и сладкий страх разливается по телу Жени липкой сгущенкой. Она щурится, глядя на него, она размыкает губы, готовясь, что-то сказать, она врезается в Ваню, который выскакивает из темноты танцпола, словно щелкает замаскированный капкан. Женя видит, как Ваня берет Вику за локоть, как Вика вырывается, складывает руки на груди крест-накрест и что-то говорит ему, как Ваня оборачивается и бросает взгляд в сторону Жени. А потом Вика обходит Ваню и подходит к нему. И Женя отлепляется от стены, аккуратно прикасается к ее талии и начинает раскачиваться из стороны в сторону. Он уже танцевал с девочками медляки в школе и сейчас переступает с ноги на ногу на автомате. Но что-то в ее запахе, в ее дыхании, в трепете ее груди, в том, насколько она близко к нему, делает этот танец особенным, не таким как в школе. С одноклассницами во время танца они болтали, шутили о чем-нибудь, но сейчас его легкие заполнены ее ароматом до самых краев, и он не в силах произнести ни слова. И Вика тоже молчит. С одноклассницами они смотрели друг другу в глаза, но тут граница пересечена и, если они попробуют взглянуть друг на друга, то встретятся не взгляды их, а губы. И они дышат друг другу в плечи, в шеи, в уши, в волосы, и не видят, но чувствуют друг друга, и узнают друг о друге больше, чем могли бы узнать с помощью глаз. Узнают, как на самом деле устроен мир. Мир, в котором вместо детей появились мужчина и женщина.

Отпустив Вику и возвращаясь к своему месту у стенки, Женя оглушен, ослеплен и оторван от реальности, он не сразу замечает Ваню и всю когалымскую компанию, обступивших Федю. А когда понимает, кого они ждут, его желудок сжимается в комок, а на бедрах и спине длинными птичьими когтями начинает медленно карябать оцепеняющие царапины ужас. Но, деваться некуда, он подходит и встает перед ними. А те молча разворачиваются и направляются к выходу, и Федю ведут впереди, а за Женей тоже встает какой-то парень. Они спускаются с веранды, потом заходят за угол и по узкой тропе начинают забираться в гору – дальше от моря, фонарей, вожатых, глубже в лес.

Они идут, идут молча. Звон дискотеки медленно гаснет за гущей еловых ветвей, и голову Жени постепенно заполняет черная тяжелая пустота. Все сценарии дальнейших событий, которые он перебирает, слипаются как мокрые осенние листы. Панический паралич отступил (уж слишком затянулась пауза перед страшным событием), и теперь все его тело только тихо ноет в какой-то легкой тупой истоме. Он просто идет-идет вперед, потому что бежать в лес или начинать драться бессмысленно (как бы нет повода). Он участвовал в драках, и это всегда были быстрые схватки, без долгих словестных прелюдий, искрометные мальчишеские бои, которые компенсировали как раз недостаток словарного запаса и неумение аргументировать – “дурак”, “сам дурак” и сцепились. Сегодня же он должен будет узнать, что словоблудие по “понятиям” и псевдоворовская демагогия бывает пострашнее драки.

Особенно ярким, красным оказался небольшой костер, у которого сидела еще пара когалымских парней. Подошли длинные тени и стали глотать пиво, передавая большую пластиковую бутылку. Женя с Федей встали рядом. Женя почувствовал в Феде напряжение, как в сжатой пружине, как в бультерьере, готовом к прыжку. Ваня хлебнул второй раз вне очереди, закурил и обратил, наконец, на них внимание.

- Угощаю, – протянул пачку сигарет.

Женя взял сигарету. Он уже пробовал один раз: оставался как-то с ночевой у одноклассника, у которого родителей дома не было, а старший брат из каких-то благородных наставнических соображений выдал им по сигарете и закрыл на балконе. Он ничего особенного не почувствовал, плохо не было, приятно тоже, и даже не щекотал адреналин – тогда он не воспринял курение как пересечение запретной границы; а вот позже (через пару лет), когда дымил в форточку, предполагая что мама спит, именно это чувство, обогащаясь пафосом протеста, и взрывало легкие, именно оно заставляло делать это каждый вечер, а не никотиновая зависимость. Сейчас же он взял вторую в своей жизни сигарету, потому что, во-первых, не видел в курении ничего особенного, и, во-вторых, потому что ощущал, что сигарета здесь символ начала диалога после заявления твоей готовности признать силу собеседника. И Женя признавал. Было бы глупо не признавать силу этих парней. Магнетическую силу лихой беспризорной свободы. Более того, Женя не был против присоединиться к ней, попасть под ее покровительство.

Пожалуй, все кончилось не так плохо, как он представлял себе, пока они поднимались. Он закурил от поднесенной Ваней зажигалки, и его ноющее тело вздрогнуло и пробудилось.

- А ты чего брезгуешь?

Федя не брал сигарету из протянутой пачки. Ваня прищурился.

- Мы одну на двоих покурим.

Федя забрал у Жени сигарету. И вовремя, потому что после первого резкого прилива приятной ясности и легкости, от второй и третьей затяжки Женю начало мутить и давить к земле.

- Ну, без базара. Мне больше останется. Вы, вроде, нормальные пацаны. Расклады давали?

Женя не понимал, о чем говорит Ваня. Федя пожал плечами и бросил выкуренную лишь до половины сигарету, придавил ее подошвой.

- Подними-ка.

Федя поднял приплюснутый потухший бычок. Ваня взял его, выпотрошил остатки табака, оторвал фильтр, а бумажку разделил на два кусочка, и у каждой один край расплющил, а другой свернул в короткий жгутик-фитилек.

- Послюнявьте здесь, - Ваня показал, что нужно языком смочить тыльную сторону ладони.

Женя и Федя сделали это.

- Держите прямо.

Ваня прилепил на влажную кожу каждому по кусочку бумаги, так что фитилек торчал вверх.

- Теперь не дергайтесь.

И он поджог фитили.

Ладони мгновенно сжались в кулаки. Локти прижались к бокам. Левыми руками они схватили запястья правых рук и смотрели, как огоньки спускаются по фитилям, как не спеша начинают глодать промокшие бумажки. Жар впился в кожу, разъел ее, остервенело забурился вглубь, сжирая, очерняя плоть вокруг. Они подняли глаза и встретились взглядами – смотрели друг на друга, но чувствовали рождение черных дыр на своих ладонях. Глядели будто в зеркала: широкие стеклянные зрачки, сжатые челюсти, окаменевшие мимики. Они молчали и терпели – скорее ради друг друга, чем ради чего-то еще; они не доказывали что-то другим (этому ухмыляющемуся Ване, всем этим когалымским, собравшимся вокруг), нет, они терпели, чтобы поддержать друг друга, они молчали, чтобы поклясться друг другу в дружбе.

А потом неожиданно, но вполне логично, произошел переход в другое, новое состояние – они распрямились, словно подросли, стряхнули пепел, словно очистились, и боль, не ковыряясь больше в мясе, а надуваясь теплым пузырем, не гнобила, но превозносила их.

Теперь бы уйти, и в одиночестве осознать все. Но кто может позволить себе роскошь рефлексии в 14 лет? Только не парни.

- Норм, пацаны.

Ваня оказался сзади, положил им руки на плечи и повел к костру.

- Давайте, падайте. Будете пиво? У нас мидии есть.

Рядом с огнем на углях шипели в раковинах моллюски. Женя вспомнил, где видел таких: в огромных количествах росли они на железных столбах пирса. Ваня палочкой подгреб мидию, подставил кусок хлеба (который, очевидно, стащили из столовки), приподнял одну сторону раковины, и моллюск переплыл на хлеб. Сверху Ваня посыпал солью и вручил Жене. Он съел этот сопливый кусок горячей резины и запил горьким нагревшимся пивом. Феде пришлось сделать тоже самое. Но по сравнению с тем, что они только что пережили, это была уже просто мелочь – изжога не могла конкурировать с ожогом. И они расслабились, и огонь, только что причинивший им мучения, теперь ласково грел их колени, играл нежными отблесками на загорелой коже, на тонких выгоревших волосках, тихий шум ветра в кронах деревьев утешал, и ночь усыпляла. Когалымские, не обращая на них внимания, разговаривали между собой. Ваня ушел в кусты.

Вот сейчас бы подумать о том, что это было, что это значило? Какой он теперь, с кем? Изменился ли статус? Стало ли понятнее что-то о самом себе? Стала ли определеннее его личность? Но на это не было сил. Оставалось только смотреть на огонь, который ни в одно мгновение не был равен самому себе.

 Времени, казалось, прошло не мало. И дискотека, должно быть, уже закончилась. Они молчали, молчали, а потом Федя сказал:

- Надо возвращаться, а то потеряют.

- Наверное, - ответил Женя.

И они встали.

И в этот момент к костру вышла Вика.

За ней шел Ваня и еще двое. Ваня подтолкнул Вику в спину. Она держала голову гордо, но в глазах дрожал страх. Она взглянула на Женю и отвернулась. Женя остолбенел. В голове застучало. Он не понимал, что происходит.

- Ну что, пацаны, вот эта сука думает, что все мы тут козлы, - объявил Ваня, и посмотрел исподлобья на Женю, - Это вообще не по пацанским понятиям, так ведь? Так что надо ее наказать, чтобы отвечала за свой базар.

И он рявкнул Вике:

- Раздевайся, тварь!

Вокруг зашуршало мерзкое хихиканье, поползло гадливое, тошнотворное шипение. Вика отступила, но сзади ей преградили дорогу.

- Ты попала, коза. Козаренко – Коза. Раздевайся сама. Или помочь?

Ваня схватил ее за руку, но она вырвалась. И тогда те двое, которые стояли позади нее, схватили и свернули ей локти за спиной. Женя инстинктивно дернулся вперед, но тут же налетел животом на чей-то кулак, и в следующий момент почувствовал, что к его горлу приставлен холодный острый кусок металла. Он выпрямился и увидел перед собой ухмыляющуюся рожу Вани.

- А ты чо рыпаешься? Ты же с нами хотел быть. А эта тварь нас унизила. Но мы ее проучим. Стой, смотри, как с этими шмарами надо.

Сердце колотилось. Нож впился под подбородок. Женя не знал, что делать. И смотреть на то, как Ваня издевательски вальяжной походкой направляется к обездвиженной Вике, как приподнимает ее юбку и, кривляясь, прижимает ладонь ко рту, будто бы смущен, как у Вики текут слезы, и шевелятся беззвучно губы, было просто невыносимо.

Ваня дернул резко майку вниз, и на секунду Женя увидел ослепительно белую дрожащую маленькую грудь, Вика вскрикнула, и тут из темноты леса вдруг вылетел Федя и огромной тяжелой веткой ударил Ваню по спине. Ваня упал. Федя заорал и ринулся на когалымских. Те дрогнули. Кто-то сразу бросился в лес. Другие сначала попытались как-то сопротивляться, но видя, как отчаянно Федя машет палкой, не переставая зычно вопить, тоже отступили. Вики уже не было, она убежала. Ваня поднялся кое-как и, повторяя “Псих, псих”, шатаясь, поплелся куда-то.

Федя все орал и махал веткой, пока не выронил ее из рук, закрыл глаза ладонями и затих. По ногам его потекли ручейки, на шортах расплывалось темное пятно. Вокруг никого не было. Только Женя. И Жене вдруг захотелось подойти и обнять Федю, крепко-крепко, как друга, как он никогда еще никого не обнимал, и сказать ему, что это все ничего не значит, что на самом деле он сильный, что он победил, что он спас Вику. Но что-то остановило его, какой-то необъяснимый внутренний барьер, априори заложенный в нем паттерн сдержанности, стеснительности в выражении чувств, помешал его искреннему душевному порыву, и вместо этого он выдавил ироничное:

- Ну ты Чак Норрис!

Федю это не развеселило, но он отмер, огляделся, опустил глаза на вымокшие шорты, поднял их на Женю. А Женя резко отвел взгляд. И они стали спускаться к морю, к лагерю. Федя шел впереди, Женя следом, они молчали. Женя видел, как неловко переступает Федя, как ему мешают и трут мокрые штанины. На веранде, где была дискотека, никого нет, темно. Открылось море – блестящее при луне – огромное животное, спокойно и мерно вздыхающее во сне. И Женя сказал:

- Слушай, а может, искупаемся? Я бы  искупался. Пройдем сейчас за столовой и на дальний пляж под пирс залезем, никто не увидит.

- Нас по-любому уже потеряли.

- Ну, так тем более. Что уже? Все равно встряли.

Они пригнулись и свернули с тропы. Пробрались к столовой, прошли позади нее по кустам, перебежали набережную в слепой зоне между двумя фонарями и оказались на пляже. Загребая песок сандалиями, добежали до воды, к пирсу. Федя начал было снимать липкие шорты.

- А я прямо так, - сказал Женя и пошел в море, не раздеваясь.

Федя с благодарностью посмотрел на него. И оба нырнули в волны под пирс.

А когда вынырнули, торопливей, чем обычно, оба стали неистово махать правыми руками, дуть на ожоги, и поспешили на берег, держа ладони повыше от соленой воды.

Они стояли, обтекали, подрагивали и смотрели на эти пульсирующие кругляшки с разъеденной алой сердцевиной и розовым воспаленным ореолом. Два парня у моря, у тысяч тонн черной воды, на шаре площадью в полмиллиарда квадратных километров, под звездами на расстоянии сотен световых лет, с двумя меленькими одинаковыми саднящими точками на тыльных сторонах ладоней.

- Борисов, Давлетчин!

Они улыбнулись друг другу.

- Борисов, Давлетчин! Мать-перемать! А ну-ка идите сюда! Немедленно!

И они поплелись к вожатому, стоящему под фонарем на набережной, потом под аккомпанемент его недоумевающей ругани дошли до домика, потом уснули, а на утро были вызваны к начальнику лагеря, который считал, что они откуда-то могут знать о распитии спиртных напитков во время дискотеки и двух сломанных ребрах у мальчика Ивана из лагеря “Дозорный” - “Что вы видели? Что знаете? Отвечайте!” - но они ничего не видели, и ничего не знают, нет-нет, ведь, не дождавшись конца дискотеки, они сбежали на пирс и сидели там, а потом случайно плюхнулись в воду, дурачились потому что, вот и все. Почему-то не очень-то верится в их историю, и в любом случае они наказаны – никакого моря и дежурство по кухне на неделю. Вот так.

Вот они и сидели на кухне, точнее, в зале столовой, пока остальные купались перед обедом, приборы уже расставили, ждали, чтобы повара позвали их таскать на столы кастрюли с супом и пюре, когда вошла Вика.

Она стремительно подлетела к ним и выложила на стол тюбик с мазью и пластырь.

- Давайте сюда ваши руки, - приказала она.

Они протянули ладони. И Вика закатила глаза.

- Какие же дураки! Какие дураки!

А потом осторожными прикосновениями она накладывала прохладную мазь, а они смотрели на нее – мягкую, но острую, маленькую, но взрослую, и совмещалось несовместимое: детское безгрешное принятие безвозмездной, материнской заботы и зудящая, неконтролируемая, таинственная, пробуждающаяся сексуальность, с ее неумеренной страстью к обладанию и невозможностью противостоять желаниям. И Женя не хотел, старался, боролся, но не мог не смотреть в декольте ее футболки, когда Вика склонялась над его ожогом. И хотя вырез был совсем не глубоким, и туда падала тень, перед глазами Жени стояла та унизительная, но восхитительная секунда в лесу у костра. И он ничего не мог с этим поделать. Это стало первоосновой его либидо. И даже потом, когда они с Викой занимались сексом, он часто подхлестывал свою страсть, вызывая в памяти этот образ.

Женя купил три сигареты “Pall Mall” поштучно, закурил и вышел на Малышевский мост. Он хотел по Студенческой дойти до Первомайской, свернуть налево и так прийти к денропарку, где у главных ворот должна была всех встречать Вика. В кармане джинсов плейер крутил кассету “Позорная звезда”. В руке – яркий бумажный пакет, которого Женя стеснялся, поэтому не нес его за ручки, а свернул насколько это было возможно, и сжал в кулаке. Мама сказала, что упаковка подарка для девочек не менее важна, чем сам подарок. Мельхиоровая заколка для волос с узором, напоминавшим кельтские спирали, была выбрана вместе с мамой на втором этаже супермаркета Кировский.

Вика позвонила три дня назад. Женя и забыл, что в той девчачьей анкете оставил зачем-то номер домашнего телефона (была графа, он и заполнил, наивный). Он вообще за пару месяцев школы забыл о лагере, о Вике и Феде, вернулся к своей старой жизни, вот только выпросил у мамы плеер и купил в музыкальном ларьке все кассеты, что были с Агатой, а еще начал курить, в одиночку, после школы, чтобы и учителя не заметили (ведь с утра от него не пахло) и родители не учуяли (они возвращались домой поздно). “Какая-то Вика” - игриво вздернула черную бровь мама, передавая Жене трубку. Женя натянул уголок рта вниз, выражая пренебрежительное недоумение, и сказал, моргая, “Алле”. Вика была возбуждена, щебетала, как соскучилась, звала его на свой День рождения и просила номер телефона Феди, ведь он у него, наверняка, где-то есть. Телефон где-то был. Женя перерыл ящик стола, где по выражению отца “черт ногу сломал”, и нашел его, записанным на коробке спичек под большими буквами “СОЧИ”. Вика была просто счастлива.

Окурок “Pall Mall” полетел вниз по гиперболе. На мосту дул ветер, поэтому куртку пришлось застегнуть, хотя Женя считал, что в расстегнутом виде, она смотрится лучше. “Расстегну, когда буду к дендрику подходить” - решил он. С рыбзавода пахло копченой сельдью. Под ногами хрустела ледяная корочка. Студенческую он любил именно от Лодыгина до Первомайской: маленькие домики, срезанные из-за гористой местности по диагонали от трех этажей к двум, после длинных девятиэтажек жибайки, стоящих на плоском осушенном болоте, переносили в другой мир. Наверное, в мир, связанный с детством, потому что становилось очень уютно на душе, и это при том даже, что вдоль дороги сейчас стоят голые деревья, а на земле гниют черные листья. Да, наверное, детство – Верх-Нейвинск, где жили родители отца, и куда он часто ездил на лето, из таких же домиков и тоже стоит на поистершихся, но все еще бугристых, уральских горах.

Женя расстегнул куртку и поднялся по ступенькам к воротам дендрария. Вика кинулась ему навстречу (он не ожидал такого), подлетела, обняла и не отпускала секунд десять, за которые он успел вернуться в лагерь, на ту дискотеку, и опять запах ее волос, ее дыхание у его шеи, запредельная близость ее груди заколдовали его: он не мог ни шевельнуться, ни произнести ни слова. А потом Вика отстранилась, посмотрела Жене в глаза, улыбаясь, и поцеловала его в щеку:

- Ну, вот и ты. Не холодно? - она кивнула на его расстегнутую куртку.

Он помотал головой.

Они подошли к группе девчонок и парней, и Вика представила Женю. Тут были ее друзья детства, избранные одноклассники, приятели из театральной студии, в которую она ходила. Всего человек пятнадцать. Оставалось дождаться еще двух подружек, и Феди не было. Все болтали, смеялись, Женя стоял как вкопанный, а потом медленно побрел через ворота в парк.

- Ты куда? - крикнула Вика.

- Сейчас вернусь, - ответил он.

И делая вид, что ему надо отлить, скрылся из виду в кустах, достал сигарету, прикурил. “Черт, зачем я пришел? Надо было позвонить вчера и сказать, что заболел. Столько народу. Какие-то непонятные. Надо сваливать. Придумать что-нибудь, сказать, что родаки отпустили только на час, потому что… ну, например, из-за двойки. Нафиг все это надо”. С серого неба полетел мокрый снег. Женя бросил окурок и вышел. Оказывается, его уже ждали. Пока он курил, опаздывающие пришли, так что теперь все встретились, и можно было идти в квартиру, отмечать день рождения. Федя тоже пришел. Они пожали руки и, когда все двинулись к дому Вики, пошли рядом в самом конце вереницы.

- Я только ненадолго, - сказал Женя, - По физике двойку за контрольную получил, родаки бесятся, короче.

- Блин, серьезно что ли? Ну, офигеть вообще. Я один что ли с ними буду? Зацени! – Федя расстегнул куртку, и Женя увидел торчащую из внутреннего кармана крышку бутылки, - Амаретто. Будешь?

Федя достал ликер и протянул Жене.

- Не.

- Да, брось, - Федя открыл и хлебнул, его передернуло, – Вкусно! Давай! - и он вдавил Жене в грудь открытую бутылку, так что ему пришлось ее взять, усмехнулся: - За норм пацанов!

Федя поднял кулак к лицу и показал его тыльную сторону, где краснело пятнышко ожога. Женя улыбнулся и глотнул – сладкий липкий огонь прополз в желудок.

- Где взял? – спросил Женя.

- Батя денег дал на подарок. Я что-то не придумал, что купить.

Федя достал пачку Bond и закурил, протянул пачку Жене, забирая и пряча ликер.

- А ничего что тут… - Женя кивнул на впередиидущих.

- А чего? – Федя глубоко затянулся, - Да, вот не пофиг.

Женя с удовольствием закурил. Но все же прятал сигарету в ладони. Стало хорошо, присутствие здесь и сейчас наполнилось смыслом, уходить уже не хотелось.

- Давай мой подарок от нас вместе подарим. Как будто вместе выбирали,  - предложил он.

- Окей, - кивнул Федя, - А ты чего, кстати, не звонил-то ни разу?

- А сам-то?

Включили фонари, хотя еще не стемнело. Но воздух уже становился синим. Белый снег кружил в желтом свете. Они шли, почти касаясь друг друга локтями курток, курили и передавали ликер.

Ира потом призналась, что их встреча в библиотеке не была случайной. Ну или не совсем случайной. Ире нравился Женя, и хотя они учились на разных факультетах, но пересекались часто - факультеты располагались на одном этаже в разных крылах здания. Она заинтересовалась симпатичным и отстраненным парнем. Она понимала его одиночество, как самодостаточность и серьезность, целеустремленность. Она считала, что он просто не желает отвлекаться от учебы и поглощен своим делом. Она видела в нем перспективы. И ее не пугала его настороженность и холодность к окружающим, его интровертность. Для нее это положительная черта. Ей не нравились раскрепощенные парни, они были навязчивы и пошлы. Она могла понять его скрытность. Она и сама предпочитала вечеринке с одногруппницами просмотр дома фильма из программы “Культ кино” и никогда не приглашала подруг к себе в гости. И хотя ее жильем была всего лишь арендуемая комната в коммуналке, она сумела сделать из нее уютное теплое убежище с полупрозрачными занавесями над кроватью, приглушенным светом, запахом кофе и корицы - здесь хотелось забраться под плед и читать какую-нибудь толстую книгу о бесконечном дожде и невозможной любви.

Ира наблюдала за Женей, а он даже не подозревал о ее существовании. Она не расставляла никаких специальных сетей, не придумывала никаких хитрых планов. Просто, когда Женя попадал в поле ее зрения, она с интересом следила за ним. Это была такая маленькая, ни к чему не обязывающая игра, ее это развлекало. Она могла встать прямо за ним в очереди в киоск с хот-догами и узнать, что он предпочитает без лука и горчицы. Могла проводить его до трамвая и определить, что его маршрут 15-ый. Но так как она не была местной, то сделать вывод о районе его проживания у нее не получилось, а ехать с ним в трамвае она уже не считала “здоровым” - была грань, за которой игра переходила в маниакальное преследование - заниматься таким она считала выше своего достоинства. Вот и в этот раз она пришла в библиотеку не за ним, а по своим делам, но увидев здесь Женю, села рядом. После того, как она угостила его шоколадом, Ира заметила, что Женя старается на нее не смотреть. Это тронуло и насмешило ее. И польстило, конечно. Когда он ушел, она расстроилась, ей казалось, еще чуть-чуть и он заговорит с ней. Но он сбежал. И она понимала от чего. Поэтому загадала: если вернется, они поженятся. Она пересела на другое место и стала ждать. И когда он вбежал в библиотеку и первым делом уставился на стол у окна, она внутренне просияла.

Сконвертировано и опубликовано на https://SamoLit.com/