К часу ночи каждый скрип, каждый шорох ассоциируется с неосторожной поступью маньяка, который с топором за пазухой пришел сюда еще днем и затаился где-то в подвале, чтобы сейчас как следует поразвлечься.

На стене снаружи здания тень от реющего флага схожа какой-то уродливой тварью. О ее мотивах прокрасться сюда ночью я не желаю размышлять даже вскользь.

Жуть, короче. Сна ни в одном глазу. Надпочечники прицельно стреляют адреналином. Я сижу за столом в гардеробной и слушаю тихий ход настенных часов Орловского завода «Янтарь». Время идет предательски медленно. Секунд до конца смены еще ой как много.

Смею признать, на первом дежурстве мне мерещилась всякая чушь и в голову лезла ересь. Школу я обошел тогда всего один раз. Впечатлений с лихвой хватило. Утром чувствовал себя разбитым, словно ночь напролет разгружал лопатой вагоны со щебнем. На смену мне пришла отталкивающего вида вахтерша с бородавкой на носу. От нее несло прелой мочой. Она без интереса спросила все ли у меня в порядке? Я лишь устало кивнул в ответ.

Третье дежурство. Первая декада октября. Я уже практически  профессиональный сторож. Полностью здесь освоился. Ночью изредка доносящиеся откуда-то из глубины здания скрипы и шорохи теперь вполне мне привычны. Не важно, что некоторые из них я не могу рационально объяснить. Главное, чтобы среди них не было звона бьющегося стекла. Пока камни не летят в окна школы - я могу спать спокойно.

На стене снаружи тень от реющего на ветру флага действительно схожа с силуэтом какой-то дьявольской твари. Но это всего лишь тень, не так ли?

За смену я пару раз обошел здание. Особо утруждать себя не стал. Ради интереса даже заглянул в подвал. Осветил лучом фонарика унылое царство труб и вентилей. Больше там делать было нечего.

Энное дежурство. Третья декада ноября. В школе тепло. Топят, как положено. Руку на батарее дольше трех секунд не удержишь. За окном предсказуемо моросит дождь. Полночь. Может быть, час ночи. В холле привычный полумрак. Я кое-как устроился за канцелярским столом. Голова на руках. Руки на журнале выдачи ключей. Слушаю монотонный ход настенных часов. Тик-так, тик-так. То погружаюсь в мутное течение сна, то выныриваю на размытые берега реальности. Тик-так, тик-так. Звук плавно расслаивается, словно кто-то за моей спиной незаметно пробрался к стене и повесил там еще одни часы, которые либо отстают, либо спешат, либо дьявол знает, что с ними не так.

«Вот еще вздор, - в вязком сознании дрейфуют сонные мысли. – Причем здесь часы? Звук-то слышен совсем с другой стороны. Это снаружи стучит кто-то… снаружи кто-то… СНАРУЖИ!»

Сон как рукой сняло. Встаю из-за стола. Вглядываюсь в ночь сквозь большие окна холла. Вижу ребенка за окном, у главного входа. Ладошкой дитя настойчиво бьет в стекло. Требует, чтобы впустили. На миг перевожу взгляд на часы: три часа ночи.

«Что за дьявол? – думаю, и на всякий случай за руку себя щипаю. Вдруг все же сон вижу…  -  Не сон, твою мать!»

Поспешно выхожу в холл. Чувствую усилившиеся удары сердца, хоть повода для беспокойства вроде бы нет. Это ведь просто ребенок. Девчонка лет девяти. С виду обычная школьница. Коричневое платьице на ней, черный фартук, белые манжеты и воротничок. На фартуке октябрятский значок приколот. Русые волосы в косички заплетены и белыми бантами подвязаны.

Странно, что одета моя ночная гостья легко, совсем не по погоде. Дождь по-прежнему моросит, но ее как будто стороной обходит. Как подошел к ней совсем близко - она стучать перестала. Ручонку за спину убрала, словно что-то от меня припрятать решила. Смотрит пристально. Молчит. Цвет ее глаз в тусклом свете уличных фонарей не разобрать. Я почему-то уверен, что глаза у нее цвета зеленого, не иначе.

Открывать не тороплюсь. Нутром все же неладное чую.

- Не рановато ли ты на уроки пришла? - спрашиваю через оконное стекло. Молчит девчонка, глаз с меня не сводит.

- Как зовут-то тебя? – снова пробую наладить диалог.

- Я не знаю, - спокойно отвечает она. Что-то не так с ее голосом. Не могу понять.

- Хм. Необычное имя, - пытаюсь шутить нелепо. - Ночью не страшно без взрослых гулять? Как тебя только мама одну отпустила?

- Она умерла час назад, - говорит девчонка и игриво улыбается.

От улыбки той у меня мурашки поползли по коже. Тик - время замерло, секунда как вечность - так, тик-так – чуть слышно потрескивают часы за спиной.

- Мне очень жаль, - осторожно подбираю слова, - но в школу ночью впустить тебя не могу. Не положено. Ты приходи лучше утром, как все дети.

Спорить она не стала. Вздохнула театрально и побрела прочь вдоль одной из стен здания. Мечущаяся мнимая тварь (тень от реющего флага), мне показалось, склонилась тогда перед ней почтенно.

Тридцать метров вдоль кирпичной стены. Коротенькие шаги. Идет девчонка и напевает: здесь у нас туманы и дожди, здесь у нас холодные рассветы… Мотив и слова ее песенки мне совсем не знакомы. Голос красивый, завораживающий, да и не детский вовсе.

Замер я, глядя вслед ночной гостье. Жутко не по себе вдруг стало, когда сообразил, что песенка со щелками, как с заезженной грампластинки, тихо звучит у меня в голове.

Пройдя вдоль здания до угла, девчонка остановилась. Оглянулась, заскользила прощальным взглядом, как подошвой утюга, и тут же исчезла из виду.

Все происходящее далее повергло меня в ужас, который я никогда до этого не испытывал. Свернув за угол, ночная гостья каким-то непостижимым образом оказалась у меня за спиной. И толкнула легонько. Так, чтобы обратил на нее внимание.

Уж не знаю, как сумел тогда не закричать. Обернулся я и глазам не верю. Сердце замерло на миг, а затем быстрыми тяжелыми ударами пустилось в пляс. Пытаюсь возразить ее появлению, но слова, словно мыльные пузыри, лопаются беззвучно в душном воздухе холла. Юной особе мое замешательство только в радость. Она под ноги мне что-то бросила и спокойно так говорит:

- Я взяла кое-что у мамочки, - снова игриво улыбается. - Мне пока не нужно… ты посторожи.

В полумраке не разглядеть, что она там бросила. Похоже на клубок черных нитей. Впрочем, нет. Нити не способны незамедлительно расползтись в стороны вязким на вид пятном. Чтобы это ни было, я не собираюсь марать новые ботинки. Брезгливо отступаю на два шага в сторону. Пол из мраморной крошки, словно неокрепший лед, опасно хрустит под ногами. Еще шаг назад. Я толком ничего не успеваю понять, как пол с треском проваливается, увлекая меня за собой.

Лера. Вот уже две недели она работает лаборантом в школе. Студентка-заочница. Живет с мамой в двухкомнатной квартире где-то на окраине города. Ей двадцать лет, она весьма не дурна собой. Ее очаровательные веснушки картечью прилетели мне в сердце.

В пятницу Лере скучать не пришлось. Одна маленькая неувязка в расписании уроков повлекла за собой цепь нелепых рокировок учебных классов. В результате урок биологии в 7-ом «Б» классе пришлось проводить в другом крыле школы. Детишкам вроде как все равно, где их будут грузить, а вот лаборанту нет. Все дело в пятнадцати микроскопах. Их Лере из класса в класс нужно было успеть перенести в течение большой перемены.

Хорошо, что я оказался рядом. Подозвал пионеров, из тех, кого только что на уроке посвятил в таинство диагоналей параллелограмма. Из лаборантской комнаты вынес каждому по коробке с микроскопом. Сам взял с учительского стола еще два микроскопа, что стояли без коробок. В итоге Лере осталось нести лишь таблицу с изображением амебы. Она, конечно же, была этому рада.

Воспользовавшись благоприятным  моментом, я предложил ей пойти со мной сегодня вечером в кинотеатр на просмотр фильма «Джентльмены удачи». От похода в кино Лера отказалась, но взамен предложила мне прогулку в парке, дабы не упускать возможности насладиться одним из последних в этом году еще по-летнему теплых вечеров. Так было положено начало наших отношений.

Шумной гурьбой мы вышли в холл. Здесь и без нас казалось весьма оживленно. Блуждающие октябрята то и дело срываются наперегонки друг за другом. Двое дежурных старшеклассников с красными повязками на рукавах безучастно наблюдают за малолетними нарушителями дисциплины. Заботливый папаша поджидает у дверей центрального входа свое любимое чадо. А может и не папаша вовсе? Он сразу показался мне подозрительным.

Мужчина лет сорока пяти. Высокий, худощавый, широкоплечий. На нем рубашка в крупную черно-белую клетку, надета навыпуск. Руки спрятаны в карманах старательно отутюженных серых брюк. Лицо несуразное, отталкивающее. Утиный нос, вытянутый подбородок, слишком высокий лоб. Сейчас наверняка можно сказать, что схож он был с Квентином Тарантино.

Верзила издали окропил нас с Лерой желчным взглядом. Посмотрел как на еретиков, которых непременно нужно предать огню, а затем переключил внимание на детишек, идущих с противоположной стороны холла. Пять девчонок-октябрят одна за другой последовали на выход из школы. Троих он пропустил, а четвертой не повезло. Психопат (иначе и не назовешь) в черно-белой рубашке схватил малышку за шею и крепко прижал спиной к себе. Та даже пикнуть не успела. Солнечным зайчиком смерти мелькнул выкидной нож в его руке. Он замахнулся и ударил малышку в живот.

Тучная подружка, которая плелась за ней следом, тотчас завизжала и попятилась в сторону, но как назло поскользнулась и распласталась на гладком полу. Отчаянно заерзала ножками, словно пытаясь укатить от реальности на несуществующем велосипеде, затем кое-как перевернулась, вскочила и, продолжая визжать, пустилась наутек куда-то вглубь школы.

Цепная реакция последовала мгновенно. Находившиеся поблизости школьники с криками бросились бежать врассыпную. Кто-то побежал в сторону столовой, кто-то по центральной лестнице на второй этаж.

Мы с Лерой замерли как две статуи напротив гардеробной. Лера в ужасе выронила таблицу из рук. Изображенная на ней гадкая амеба пролегла у моих ног темным и вязким на вид пятном. Не знаю, показалось ли мне или же я действительно услышал тихий ход настенных часов. Тик-так, тик-так.

Дальнейшие события происходили за считанные секунды, я же воспринимал их словно в ином течении времени. Тик - время замерло, секунда как вечность - так, тик-так.

Психопат совершил вращательное движение ножом и только затем вынул его из тела жертвы. Темной струйкой кровь хлестнула за ножом вдогонку. Окропила белый фартук девчонки, полилась на пол. Он замахнулся и ударил малышку еще раз. Новый удар пришелся ей в область аппендикса. Девчонка всхлипнула и покорно опустила голову на руку своего убийцы.

- Скорую вызови, милицию, - услышал я как будто со стороны свой обращенный к Лере голос и рванул вперед. Нас с психопатом раздело около пятнадцати метров.

Тем временем он уложил по центру дверного проема обмякшее тело школьницы, как большую тряпичную куклу с красивыми белыми бантами. Затылком точно на порог. Руки развел в стороны. Сам стал напротив нее на колени. Смочил пальцы кровью и нарисовал на лице девчонки крест. Затем двумя руками вознес над ней нож, дабы погрузить его во все еще бьющееся юное сердце.

В этот миг ему в голову врезалось полтора килограмма стали. Преодолев две трети пути, я метнул один из микроскопов, которые по-прежнему оставались у меня в руках и совершенно случайно достиг цели.

Удар оглушил психопата. Он скорчил недоуменную гримасу, словно пытаясь сообразить, кто он и как вообще здесь оказался. Его замешательство сыграло мне на руку. Подбежав, я начал ломать ему лицо вторым микроскопом. Утиный нос крякнул и залил губы кровью, челюсть перекосило, левый глаз стала быстро окутывать гематома.

Обороняясь, он полосонул меня ножом по бедру, чуть выше колена. Жалкая царапина. Я почти не почувствовал боли.

Приняв на себя еще несколько тяжелых ударов, он прохрипел что-то неразборчиво типа: «Вы все еще пожалеете», а затем рухнул безвольной тушей на школьницу. Ногой я выбил у него из руки нож. Затем отбросил микроскоп в сторону и попытался стащить верзилу с девчонки. Пришлось повозиться. Он весил не меньше центнера.

Краем глаза заметил, что царапина на бедре оказалась серьезней, чем следовало ожидать. Левая штанина предательски побагровела, но думать об этом мне было некогда.

Высвободив девчонку, я взял ее на руки. Малышка жива, но глаза закрыты и дыхание едва различимо. Она истекает кровью. Ее бледное лицо кажется мне знакомым. Что ж, это неудивительно. Хоть я не и преподавал математику в младших классах, мог видеть ее где угодно в школе. Милое личико. Она не должна умереть. Странно, внезапно у меня возникло чувство, что мы с ней давно знакомы.

Я делаю шаг в сторону. Только сейчас заметил, что стою в луже ее крови. Адреналин зашкаливает. Выхожу из здания. Ложу малышку на ступеньки так, чтобы ее сердце было ниже колотых ран. Ладонями зажимаю раны. Это все что я могу сделать. В ожидании помощи проходит минута, две, вечность…

Швы легли дружно в ряд. Дежурный хирург все сделал, как полагается. Прописал пить какую-то микстуру и обязал прийти на осмотр ровно через неделю.

Неожиданно кстати явилась тетя Шура. Принесла спортивный костюм взамен моим разодранным испачканным кровью брюкам. Стала выносить мозг хирургу бесчисленными расспросами.

Следом за ней, как хмельные джины из бутылки, нарисовались мои закадычные коллеги – физрук и географ. С их появлением в отделении стало невыносимо шумно. Невыносимо для хирурга. Он попросил всех нас на выход.

В вестибюле мы встретились с Лерой. Как сейчас помню: она была в коротеньком желтом в синий цветочек (всего лишь нелепое совпадение) платьице. В руках дамская сумочка бирюзового цвета. Лера подарила мне кроткую улыбку, коснулась таинственным взглядом, расстреляла в упор убийственно-притягательными веснушками. И мир вокруг  преобразился. Затем она шепнула что-то о неуместности намеченной нами прогулки в парке и о свежеиспеченных сырниках к чаю, которыми битком была набита ее сумочка.

Тетя Шура мигом сообразила, что к чему. Искрометно шутя, она взяла под руки физрука с географом и поволокла их в направлении икс. Мы с Лерой остались в распоряжении друг друга. Чай решили пить у меня, домой добирались троллейбусом.

И была ночь, и была страсть, но ее накал не испепелил Леру. Она не слетела с катушек в бездну разнузданной похоти подобно всем моим прежним пассиям. Не искала экстаза в пощечинах и удушении. Не упрашивала взять ее грубо сзади. Не захлебывалась до слез. В ту ночь ничего подобного не происходило. И дело было вовсе не в свежих швах, которые могли бы разойтись от резких и неосторожных движений, а в паразитирующей субстанции, изошедшей от меня к умершей школьнице, дабы вернуть ей жизнь.

Роды проходили мучительно, что было весьма прогнозируемо, учитывая состояние здоровья и возраст роженицы. Пятьдесят девять лет. К тому же инвалид третьей группы и алкоголичка со стажем.

В сорок втором году на передовой, ее изрешетило осколками «колотушки». Полученные ранения были несовместимы с жизнью, но она выжила. Глаз вытек, ногу ампутировали, живот исполосовали вдоль и поперек. Не исключено, что латающим ее хирургам тогда поголовно мерещилась радуга.

Так закончилась ее война. Она вернулась домой, где ее ждали пригласительные в мир алкогольного отчуждения - похоронки на мужа и единственного сына.

Дождливым ноябрьским вечером она приковыляла в родильное отделение, будучи уже на последнем месяце беременности. Об отце ребенка узнать ничего не удалось. На все вопросы она отвечала то неразборчивым бормотанием, то истеричным смехом, то злобным шипением. Ночью у нее начались схватки.

Оленька боком вышла маменьке. Убила на половине пути. Извлекли ее в коме синюшную. Срезанная пуповина гнилью выплеснула. Оставили одну безнадежную, а через час она во всю уже голосила. Прибежали к ней. Смотрят и недоумевают: на щечках новорожденной румянец играет, словно ее подменили.

Назвали в честь заведующей родильным отделением по предложению угодливых акушерок. Тремя неделями позже Оленьку удочерили. Супружеская пара средних лет. Она – миловидная швея, утратившая смысл в жизни без детей, он – архитектор с внешностью Тарантино.

Спустя три с половиной года швея наглоталась иголок, запивая машинным маслом. Видимо, пыталась таким способом избавиться от шибуршунов. Овдовевший архитектор захлебнулся горем и поссорился с головой. Уехал в неизвестном направлении, бросив приемную дочь. Так Оленька оказалась в детдоме, но пробыла там совсем недолго. Вскоре ее снова удочерили.

Тем временем архитектор примкнул к секте религиозных фанатиков. Ему открыли глаза на истинное добро и зло, обозначили цели, вложили в руки нож. Вернулся он через пять лет. Разыскал повзрослевшую Оленьку. Составил нехитрый план. Местом казни выбрал школу. Здесь полно юных зрителей, к тому же, на большой перемене сюда точно не сунется «двухметровый шкаф» в погонах, которого дьявольское отродье так любит называть «папочкой».

Архитектор/психопат был твердо убежден, что спасает город от нечисти, а в итоге помог ей преобразиться. Окунувшись в мутные воды смерти, Оленька сумела выудить из меня то, что однажды обязала хранить. Но что это? Некий дар с ограниченным правом пользования? Плазма дьявола? Космическая смышленая, мать ее, жижа? Абстрагированное зло? Я не знаю наверняка. Быть может, все в совокупности и вместе с тем ничего из перечисленного выше. Это за чертой понимания.

Оленька поглотила жижу, как стакан отторгаемого обычным восприятием черного кефира, оставляя следы-потеки на многочисленных гранях моего естества. Возможно, благодаря этим следам я все еще пребываю во здравии, в различии с тем же архитектором.

Он не дожил до суда. Скончался в КПЗ. Официально от сердечного приступа. Больше информации по его делу мне добыть не удалось. Поговаривали, что это отец Оленьки с ним поквитался и что выносили его поздней ночью не то в мешках, не то в ведрах.

Досье на нечисть я составлял кропотливо, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. Со временем всплыли обстоятельства еще нескольких, по меньшей мере, странных смертей. Кто-то утопился в круглом аквариуме с вуалехвостами, кто-то вскрыл себе вены, спрятавшись в холодильнике. Все выявленные мною самоубийцы были знакомы с Оленькой и имели неосторожность ей чем-то не угодить.

Одним апрельским утром в субботу, удобно устроившись после завтрака в кресле, я наткнулся (как на нож) на короткую заметку о смертельных приключениях полковника Григорьева Юрия Алексеевича в столичном зоопарке. В заметке также упоминалось о его осиротевшей дочери, которую на поруки изъявила желание взять семья одного выдающегося академика.

Было очевидно, что Оленька не остановится по своей воле, и что кто-то из ее новых приемных родителей, в скором будущем непременно прикончит себя каким-нибудь клоунским способом. Имея на руках пусть даже косвенные доказательства ее причастия к ряду смертей, я решил предостеречь неосведомленное семейство академика. Разыскать и разложить перед ними пасьянс из собранных мною фактов. Я был преисполнен решительности, когда Оленька попросила меня не лезть не в свое дело. Ее просьбу передал Чаплин.

Тихо скуля, он прибежал ко мне из кухни. Привстал, оперся лапами на подлокотник кресла и ткнул носом в газету. Красное пятно тут же расползлось по странице, копируя просторы Союза ССР. Вскочив с кресла, я отбросил газету в сторону и уставился на своего пса. Из его носа на ковер тонкой струйкой текла кровь.

- Что с тобой, Чаплин?  -  я оторопел.

Он ответил мне полным ужаса взглядом, а затем провалился в яму иной реальности. Но провалился лишь внутренностями и костьми. На ковре осталась скукожившаяся оболочка из его кожи, украшенная бисером когтей.

Тик-так, тик-так, - услышал я тихий ход настенных часов. Несомненно, тех, что висели в школьной гардеробной.

Через несколько секунд Чаплин выкарабкался из незримой ямы. Он втиснулся в покинутую оболочку, но его кости и органы расположились иначе.

Я почувствовал подкатывающую тошноту, глядя на то, что сталось с моим псом. Позвоночник лег поперек туловища. Вспорол левый бок, продырявил желудок и вытянул его как на вертеле за пределы брюшины вместе с обрывками кишечника и пищевода. На спине вылезли задние лапы, напоминая обглоданные крылья какого-то мифического существа. Наросты ребер изуродовали голову и плечи. В беззубой пасти застряло сердце. И, похоже, оно все еще функционировало. Аритмично сокращалось, выталкивая фонтанчиками кровь из пустых глазниц.

Что-то имитировало в Чаплине жизнь. Но для чего? Чтобы продлить его мучения?  Он прерывисто сопел, пытаясь уползти под кровать на перекошенных передних лапах, которые, по моему разумению, вообще не могли быть подвижными.

Я оставляю на время моего бедного пса. Быстрыми шагами направляюсь в кухню. Открываю настежь окно. Несколько глубоких вдохов свежего апрельского воздуха и тошнота отступает. Открываю холодильник. Достаю бутылку «Столичной». Наверху в шкафчике отыскиваю граненый стакан. Наливаю водку до краев. Рука дрожит как у последнего пропойцы. Пью залпом. Теперь, когда колючая проволока реальности не так жестко охватывает восприятие, я открываю выдвижной ящик, достаю нож для разделки мяса. Смогу ли я сделать то, что должен?

Возвращаюсь к Чаплину. За время моего отсутствия он сумел проползти около метра, оставляя за собой на ковре широкий кровавый след. Почти залез под кровать, только вряд ли ему удалось бы там спрятаться от боли. Я помогу ему. Надеюсь, что помогу.

Берусь за его торчащие со спины лапы, пытаюсь приподнять…

- О, Господи! – выкрикиваю от неожиданности.

Из Чаплина вываливаются печень и легкие. Сам он, кажется, тихо рычит. Невероятно, но он все еще жив. Отпускаю его. Он снова пытается ползти, только теперь уже в другом направлении. Останавливается, наткнувшись мордой на мою ладонь. Сопит и старается оттолкнуть неведомую ему преграду. Я чувствую его тепло и прерывистую пульсацию. Придерживая за шею, заглядываю в бездну пустых глазниц. Из них все еще сочится кровь. Бедный Чаплин. Я не хочу запоминать таким моего пса!

- Держись, дружище, держись. Сейчас боль уйдет, - шепчу я и вгоняю нож ему в глотку, где по-прежнему бьется сердце.

Стальное средство помогло. Чаплин вздрагивает и затихает. Я склоняюсь над ним и плачу, выворачивая наизнанку желудок и душу.