Аннотация: Советник императора Моргенштерн обращается к другу из Гильдии Охотников с необычной просьбой: он хочет, чтобы тот убил его мать. Загвоздка в том, что Охотник не может нарушить кодекс и взять заказ напрямую, только вот обратиться в Гильдию старинный друг отказывается наотрез.
ВО ИМЯ ДРУЖБЫ: УБЕЙ МОЮ МАТЬ!
ЗАЧИН
Мне не нравится это дело. Дело закручивается вокруг меня змеиными кольцами, шипит в лицо, высовывая раздвоенный язык: но я должен дослушать до конца. Плохое время ты выбрал для просьб, Моргенштерн.
В заброшенной избе пахнет прелыми листьями, старой кожей, кислой рвотой и несбывшимися желаниями. Через разбитые ставни колдует непогода. Ветер хозяйничает внутри и холодит кожу, но ледяные прикосновения не вызывают отторжения.
- Пойми, Охотник, - говорит Моргенштерн, облизывая пухлые губы, – если Император узнает, что моя мать перешла на сторону врагов, я пропал. Меня убьют, как собаку. Но я не хочу умирать! Помоги мне, а я отплачу добром. Убей её, и я навеки твой должник, Поэт. Просто вонзи нож в её сердце. Ты же убийца, в конце концов! Во имя дружбы – помоги!
Я смотрю на Оружейника и молчу. Мир погибает. Стучит в мозгу. Мир погибает. А вы, идиоты, так и не поняли, во что вылился поход во имя священной мести! Думаете, ТАК СЛОЖИЛИСЬ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА. Но обстоятельств не существует. Оружейники потревожили сеть мироздания, и безжалостная природа требует оплатить счет.
Паладины ответили ударом на удар. Устремились в ваш мир, подобно потопу! Империя Оружейников умирает, праведники и фанатики правят бал. Свет истины делает вас слепцами. Император - сухой лист, который сметет ураганным ветром перемен.
А ты, вместо того, чтобы думать о спасении, хочешь убить женщину, которая тебя родила.
Злоба отравой разливается вокруг. Темные времена наступили. Темные, как взгляд мертвеца.
Я откупориваю бутылку и пью, горло обжигает огнем.
Моргенштерн продолжает щебетать:
- Обстоятельства тяжелы для меня, но выбора нет. Мне донесли, что мать стала чудовищем. Она выполняет указания Паладинов… ее уже не спасти. Но я-то женатый человек, у меня детки, я хочу жить! Пусть она умрет, Поэт. Ради нашей дружбы - пусть ее не станет.
Увесистый мешок шлепается на стол со звоном. Пальцы Моргенштерна развязывают пеньковую веревку и на меня, холодным желтым боком, глядит золото.
- Сто золотых! – говорит Моргенштерн, не опуская настойчивых глаз. – И все – твое.
Улыбка выходит паршивой. Я закидываю ногу на ногу и впервые за время беседы беру слово.
- Я знаю власть Паладинов. Они подчинили твою мать воле бога, сделав ее дочерью Света. Зря вы потревожили их мир, Моргенштерн. Вы всколыхнули силы, о которых и понятия не имеете. Паладинам не страша смерть: бог говорит с ними на их языке.
Его холеные щеки трясутся, подобно студню. Белый платочек касается потного лба. Белый батистовый платочек в заброшенной хижине так же нелеп, как и сам Моргенштерн – в лесу Фей, где мы находимся.
- Да, это наша ошибка. Но я предупреждал, как советник, ты же знаешь, Поэт, я всегда предупреждаю о последствиях! Император не внял мне.
Конечно, не внял. Император подчиняется звону золота, которому вы все поклоняетесь.
- Ты знаешь кодекс, Моргенштерн. Зачем эта встреча? Охотники не берут заданий напрямую. Отправляйся в Гильдию и оформляй заказ, и проси выбрать исполнителя. Возможно, Гильдия согласится.
Мой собеседник встает и ходит по избе. Богатая одежда, которой он гордится, смята. Толстые холеные руки поднимаются вверх в жесте безнадежности:
- Ты безжалостен, Поэт! Ну, что тебе стоит хоть раз нарушить этот грязный кодекс?! Хоть раз – ради нашей с тобой дружбы! Вспомни, сколько оружия я поставил. Вспомни, сколько раз спасал тебя, пряча в собственном доме. Я находил лучших клиентов. Кто продавал твои услуги? Кто продвигал в тяжелые времена? Вспомни об этом, Паладины тебя забери! Ты прекрасно знаешь: стоит мне обратиться в Гильдию напрямую, Императору об этом донесут. Узнав о моей матери, он выпишет смертный приговор! Не ей, а мне! Мне, Поэт, потому что мужчина из клана Оружейников отвечает за женщин в собственном роду! Моя мать – лучший офицер гарнизона. А теперь опасная фанатичка. Она защищает западные ворота, войско врага уже не подходе, она сдаст замок без боя: и тогда я пропал! Я в западне, Поэт, а ты отказываешь мне в помощи…
Моргенштерн тяжело опускается на стул. Крупные, как градины, слезы текут по его одутловатому лицу. Бегут вниз посланницами страха и бессилия.
Давно ли он стал таким? Когда мы познакомились, Моргенштерн был обычным стряпчим, мы вместе путешествовали на юг, он искал лечебную траву Феникса, для хворого отца… я же в тот год завершил испытания и впервые увидел мир. Тогда для меня все было в новинку, а Моргенштерн был беззлобным весельчаком из клана Оружейников, провидение сблизило наши судьбы, и мы стали друзьями.
Время бежит неумолимо: нынче растолстевший Моргенштерн приходит ко мне с просьбой об убийстве собственной матери.
Моргенштерн не понимает, нарушение кодекса – прямой путь к гибели. Когда за моей спиной Гильдия, я силен. Стоит нарушить кодекс – жить останется считанные дни. Предателей убивают вне зависимости от их прошлых заслуг.
Давно ли ты стал таким, мой друг? А ведь я еще помню, как душа говорила через твои глаза – остро-отточенной болью говорила! - когда вернувшись из похода с травой Феникса, вместо отца ты нашел свежую могилу.
Горечь поднимается в моем сердце, подобно вечернему туману за окном. Кричит умирающее животное, и все мои чувства обостряются – ноздри трепещут, пытаясь отсюда почувствовать запах крови...
Я отдергиваю себя.
Нелепо и безжалостно устроен мир.
Оружейник рыдает, как маленький ребенок, раскачиваясь из стороны в сторону. Слюна течет с подбородка на кафтан, вышитый серебряной нитью, и тот становится мокрым.
Что-то похожее на жалость шевелится внутри. Я говорю:
- Единственный выход, Оружейник: убей ее сам.
По лицу Моргенштерна кляксой ужаса растекается бледность.
БОИШЬСЯ, ДА? УБЛЮДОК, ЕСЛИ ХОЧЕШЬ ЛИШИТЬ БЛИЗКОГО ЖИЗНИ, СДЕЛАЙ ЭТО САМ!
- Ч-ч-то? - заикается он, - но я не м-м-могу, Поэт! Я н-не убийца. Она р-родила меня, пойми, я… н-нет, н-нет. Не могу. Эт-то не для меня. Я н-не способен… своими руками… н-нет, н-нет, не способен…я…
Под потолком скребутся летучие мыши, и я смотрю вверх.
Губы становятся темной полосой. Ситуация раздражает.
Я встаю и накидываю на плечи охотничью куртку. Пальцы застегивают экипировку, презрение пляшет в моей крови. Заставляю себя успокоиться и говорю:
- Возьми на себя роль Охотника, а я помогу, как друг, а не как тот, кто следует кодексу. Дерись с матерью один на один и возьми ее жизнь сам.
Моргенштерн перестает всхлипывать, хмурит брови, угрюмо и обиженно произносит:
- А если победит она..?
Я смеюсь и смотрю в его глаза: такие же влажные и серые, как омываемые водой камни.
- Думаешь, я позволю ей победить?
Осторожная улыбка колеблет рот. Моргенштерн встает, ловит мою ладонь и начинает трясти в жесте признательности, стискивая потными пальцами.
- Я знал, что на тебя можно положиться, Поэт! Вот, возьми…
Он хватает мешок и сует мне в руки, но я качаю головой и отворачиваюсь.
- Сделаем это немедленно, - говорю я, выходя за порог.
Лес обнимает свободой, и сразу же становится легче дышать.
- А золото? – кричит Моргенштерн из глубин хижины.
- А золото оставь себе.
Мне не нужно оборачиваться, я знаю: счастливая улыбка богача освещает одутловатое лицо друга.
Друга ли?
Осенний лист падает мне в руки, и я следую взглядом по его прожилкам, зачарованный совершенной природной точностью.
Все золото мира не сравнится с красотой леса Фей.
Потому что это – мой дом.
СКЛЕП
Ночь, сестра моя верная, сколько раз твой черный плащ скрывал меня от взглядов врагов? Сколько раз я выживал, благодаря мраку, что ты так щедро даришь своим родственникам? Я улыбаюсь, и походка моя легка. Невидимые обычным глазом тропы сами ложатся под ноги. Охряной блеск звезд завораживает, а мир - отраженная душа великана – мир кажется превосходным.
Сложно поверить, что идет война. Мы достигаем цели, когда в хороводе времени уходит прочь полночь. Я вскидываю руку, и пыхтящий позади Моргенштерн останавливается.
Чернеющие впереди стены замка кажутся неприступными. Копья башен протыкают брюхо небосвода, черная вода во рву чудится отравленной. Часовые стоят на стенах, сомкнув пальцы на длинных, асимметричных луках.
Интересно, магия Паладинов коснулась их душ? Если да, убийство одного офицера ничего не даст. Но Моргенштерн, пекущийся о личной безопасности, не задается подобными вопросами.
- Мы пройдем через главные ворота, переодевшись?
- Наивно, - отвечаю я, пока в голове разворачивается план замка со всеми его входами, выходами, переходами и тайнами.
Мой дар и мое проклятие: феноменальная память хранит карты всех замков, которые я когда-либо видел. Но слишком дорога была цена за подобный дар, слишком дорога. Если бы стоял выбор: стать Охотником или нет, я бы выбрал последнее.
Выбора не было.
Перед внутренним взором появляется тень отца. Тень качается; суровое лицо покрыто шрамами, глубокими, как русла рек, в глазницах запеклись кровавые сгустки.
И голос, яростный, исполненный муки голос, что будет преследовать меня до конца дней, заставляя дыхание учащаться, а сердце падать, падать, падать в обжигающе холодное пламя ненависти, произносит: «…сын… стань… охотником!…отомсти... за всех нас… сбереги… род».
А потом тень уходит в небытие. Так же, как ушел в небытие мой отец, зарубленный в той безжалостной, не имеющей смысла войне.
Тогда я поклялся ЗАЩИЩАТЬ, и клятва стала моим палачом.
Я возвращаюсь в настоящее. Звуки и запахи накатывают с остротой, лесные птицы ведут неспешную перекличку, жизнь продолжается. Моргенштерн переминается за спиной. Я переключаю зрение в режим обнаружения, и боль накатывает, заставляя до крови прикусить язык.
- Нам туда.
Я разворачиваюсь и шагаю параллельно замку, а после углубляюсь в лес. Трава шуршит под ногами, а опавшие листья хватают за ноги, приглашая прилечь на промёрзлую землю. Пахнет костром и потерянной удачей. А еще, почему-то, парным молоком.
Ненавижу молоко.
Кладбище выныривает из мрака, как потустороннее видение: ржавая от дождя ограда, каменные ангелы заходятся в беззвучных криках, повернув плачущие лики к равнодушному небу, заросшие травой склепы, узкие дорожки между могилами, разруха и заброшенность. Кладбище наполнено тишиной и скорбью светлой, сродни небесам, но Моргенштерн морщится и втягивает лобастую голову в плечи. Я улыбаюсь и неторопливо кланяюсь перед тем, как сделать решительный шаг в царство умерших.
Вход в подземелье зарос, но расчистить – дело одной минуты. Отмычка мерно звякает, и замок в виде черепа падает мне в руки. Я вхожу внутрь, снимаю факел со стены, и тотчас мерное пламя освещает скорбное убранство склепа. Мне-то свет не нужен, в отличие от моего спутника. Когда спустимся вниз, царство тьмы будет полным: ни блеска звезд, ни мерного покачивания луны.
Только мрак, первозданный и всезнающий.
Моргенштерн входит в склеп осторожно и кряхтит от затхлости, царящей здесь. Саркофаги ровными рядами стоят, охраняя покой тех, кто давно почил.
- Держи факел.
Оружейник вцепляется в факел обеими руками, склеп озаряется светом. Потертые изображения смотрят со стен: женщины и мужчины старинного рода наблюдают холодно и осуждающе, будто гневаются смертным, решившим потревожить царящий здесь вечный покой.
Я подхожу к одному из саркофагов, провожу ладонью по толстому слою пыли, и каменные ангелы улыбаются мне, блестя рубиновыми глазами. Я хватаюсь за край саркофага и отодвигаю крышку. Визгливый звук разносится внутри склепа, а Моргенштерн вскрикивает и чуть не роняет факел.
- Что ты делаешь?!
- Выполняю свою работу. Иди сюда. Посмотри – видишь? Это не саркофаг, а тайный ход, ведущий в замок.
Моргенштерн заглядывает в открывшуюся бездну и отшатывается назад, смешно размахивая толстыми руками. Факел на миг освещает покрытые плесенью ступени, далеко-далеко спускающиеся вниз.
- М-может есть дугой путь? – спрашивает Оружейник, суеверно складывая пальцы в знак, отгоняющий нечисть.
- Путь только один. Вниз.
Я усмехаюсь и перекидываю ногу через бортик саркофага. Начинаю спускаться. Моргенштерн, испугавшись остаться в одиночестве, спешит за мной, бормоча слова-обереги.
По холодным истершимся ступеням мы идем осторожно, боясь оскользнуться. Факел за моей спиной отбрасывает отблески, и наши тени вытягиваются на стенах. А потом - неприглядный туннель открывает перед нами свое логово. Узкий, как кишка. В туннеле пахнет смертью. Под ногами целые россыпи костей, а стены заляпаны засохшей кровью.
Дыхание Моргенштерна учащается, и хриплый голос прорезает гнетущую атмосферу:
- Что тут происходило, Поэт?
Того и гляди в обморок упадет. Бедняга. Это посложнее, чем советы Императору давать. Я втягиваю носом спертый воздух, со сладковато-приторным ароматом разложения, и морщусь.
- Жертвоприношения. Братство Мори. Любители смерти. Они находят заброшенные ходы и устраивают оргии. Гвоздь представления – убийство человека обычного, не принадлежащего к фракции. Обычно убивают детей. Все эти кости - человеческие. Чувствуешь запах? В одном из туннелей разлагается труп.
Моргенштерн кашляет, и по шуршанию я понимаю, что он вновь полез в карман за надушенным платочком.
- Это чудовищно! – придушено сипит он. - Звери! Мерзость какая! Поверить не могу, что такое творится под самыми стенами Орферна. Будь проклята война!
Я качаю головой. Некоторые кости до того истончены, что рассыпаются в прах от легкого прикосновения ветра. Война, говоришь? Очнись, слепец! Война пришла два года назад, а костям более пятидесяти лет!
Эх, Моргенштерн, ты до сих пор живешь в том, благостном мире. Но Империя Оружейников пала. Прошло время, когда можно отгородиться от творящихся мерзостей стеной богатства и безнаказанности.
Туннель резко виляет, я вижу каменную лестницу вдалеке. Лестница уходит вверх. Перила и ступени покрыты толстым слоем пыли. Впереди простирается огромный участок тоннеля, от которого все мои чувства заходятся в вопле: «опасность!».
- Подожди-ка здесь.
Мои глаза загораются красными щелками, ощущение, будто в мозг вонзают раскаленные иглы. Ловушка распускается перед изменившимся зрением зеленым цветком. Магия, чтоб ее.
Я бросаю тело вверх, пальцы хватаются за свисающие с потолка сталактиты. В следующий момент я чувствую себя акробатом: тело летит вперед, пальцы нащупывают малейшие выступы, словно приклеивая меня к потолку. Ни один человек не способен на такой трюк. Давным-давно, когда я еще не был Охотником, я бы объявил безумцем всякого, кто рассказал мне о подобном будущем! Мышцы трещат от напряжения, но я, словно паук, повисший на невидимой паутине, продолжаю двигаться вперед. Пот струится по лицу, внизу под ногами ядовито-зеленым мерцает марево чужеродной уничтожающей магии. Когда до лестницы остаются считанные метры, я делаю сальто вперед и чувствую, как воздух свистит вокруг тела. Падаю на землю и качусь, гася инерцию от падения.
Старинная лестница оказывается точь в точь передо мной. Я вызываю в памяти карту и понимаю: цель достигнута. Наверху – тюрьма замка. Пальцами надавливаю на ни чем не отличающиеся от других камни, и они едут, вдвигаясь внутрь с тихим шумом. Раздается хлопок. Ловушка гаснет, я кричу:
- Путь свободен, Моргенштерн!
Сажусь на первую ступеньку лестницы и прикрываю глаза, оставшись один на один с накатывающей волнами головной болью. Когда оружейник подходит, мой взгляд снова воспринимает не магию, а мир тел и предметов. Боль отступает.
- Ты настоящий мастер, Поэт, - качает головой Моргенштерн. - Давно я не видел тебя в деле! Ей-ей, раньше мы с тобой бок о бок странствовали, баландой питались да на заказы ходили – давненько это было. Сколько же испытаний тебе выпало, чтобы стать таким ловким? Или ты с рождения был талантливым ребенком? Что тебя потянуло в Охотники, Поэт?
- Не время говорить об этом.
Я встаю, и мы продолжаем путь. Подошвы выбивают дробь шагов, но услышать нас некому. Ступени шершавые, и пыль липнет на сапоги.
- И все-таки, - пыхтит за спиной Моргенштерн. – Как из обычных людей Гильдия создает совершенных убийц? Вас берут детьми? Морят голодом? Я слышал, во фракции Убийц…
- Заткнись. Мы на месте.
Массивная, обитая кожей василиска дверь отъезжает в сторону. Перед нами тюрьма замка: здесь, как я предполагал, пусто.
Когда к власти приходят Паладины, несогласных не держат в заточении: огонь становится последним пристанищем инакомыслящих.
Я вхожу внутрь и медленно иду вдоль камер, факелы чадят на стенах, и дым колеблется из-за сквозняка, что создает тайный ход. Моргенштерн входит в помещение и дверь – с этой стороны неотличимая от стены – встает на место.
В помещении жарко, но после вони подземелья, жара кажется спасением. Внезапно рука Моргенштерна ложится на плечо, а у самого уха я чувствую горячее дыхание.
- Как же из обычных людей создают убийц?
Сколько его помню: стоит показать свои способности, и Моргенштерн отдаст все на свете, чтобы узнать тайну.
Я разворачиваюсь, легким движением скидывая руку прочь. Я мог бы сломать ее в нескольких местах, но бесцеремонность Моргенштерна скорее веселит меня, чем раздражает.
- Нам просто не оставляют выбора, - мягко отвечаю и вижу: лицо моего друга подчиняет своей воле страх.
ВСТРЕЧА С МАТЕРЬЮ
Карта в моем сознании развернулась крыльями охотничьей птицы. Тайный ход встречает нас мраком, паутиной, запахом плесни и холодом каменных стен. На ощупь стены покрыты слизью, похожей на ту, что вытекает из сороконожки, если ее раздавить каблуком и услышать, как хрустнет панцирь.
Моргенштерн говорит мне, где находится комната матери, и по голосу я понимаю, что он готов разреветься, так действует на моего друга мрачность и сырость этого места. Я киваю и корректирую направление. Быть Охотником – значит, уметь вычислить любого врага, окружить и уничтожить.
Но собственную мать Моргенштерн будет уничтожать сам.
Вот мы и на месте. Я привожу в движение старинный механизм, и стена отъезжает в сторону. Комната приветствует нас задернутыми шторами, ароматом апельсина, огромной кроватью под парчовым балдахином, мягким светом, рассеивающим мрак.
Надо закончить дело до того, как солнце коснется лесных крон, даруя миру тепло.
Женщина спит на кровати. Красный, как кровь, балдахин откинут в сторону. На прикроватном столике лежит неотправленное письмо в окружении апельсиновых корок. Хрустальный графин наполнен вином, его горлышко закрывает резная пробка в виде голубей. Здесь же стоят четыре рюмки, на донышке одной из них застыла темно-красная жидкость. Я принюхиваюсь и улавливаю запах Святой Гаэрли – лучшего марочного вина, производимого на юге империи.
Факелов на стене слишком много, в комнате светло, как днем. Тревожный звоночек, думаю я. Когда кто-то начинает оставлять свет в спальне, значит, власть Паладинов коснулась его души.
«Да убоимся темноты, да изгоним зло из сердец наших»… так, кажется, звучат первые строки трактата «О войне со Злом»? Проклятие. Что ж, Моргенштерн, твои доносчики оказались правы. Но, может быть, еще есть надежда.
Моргенштерн тяжело дышит позади и сглатывает, ступая на мягкий ковер из лионского льна. Потом огибает меня, как река огибает препятствие, и осторожно, на негнущихся ногах, подходит к кровати. Задевает балдахин, слышится треск. Оружейник падает на колени. Свесившуюся вниз ладонь женщины сын накрывает собственной – дрожащей, с покрытыми бесцветным лаком ногтями.
Демоны забери! Я вмиг оказываюсь рядом с креслом, что стоит у окна, и с силой двигаю, баррикадируя дверь. Кресло, явно не привыкшее к подобному обращению, отвечает возмущенным скрипом.
Женщина за спиной начинает шевелиться.
- Мама, - слышу я голос Моргенштерна, - это я – твой Шейни…
Оборачиваюсь и вижу: мать Моргенштерна резко садится. Одеяло спадает, обнажая плечи, тяжелую грудь с пухлыми сосками и тугой живот – живот воина. Эбонитовые глаза смотрят на сына и сужаются с опасностью вынутого из ножен лезвия. Гибкая ладонь поднимается вверх, и звонкая пощечина отпечатывается на лице Моргенштерна.
Хриплый голос разрывает пространство спальни, переходит на визг и закладывает уши:
- Предатель! Зло! Зло! Зло!!
Оружейник вскрикивает и рефлекторно хватается за щеку. Его лицо бледнеет, а глаза расширяются от обиды и возмущения. С молниеносностью атакующего зверя, офицер скатывается с кровати, пальцы смыкаются на кинжале, притаившимся в перьевых подушках у изголовья, и в следующий миг кинжал росчерком устремляется к горлу сына, направленный твердой рукой. Но я оказываюсь проворнее и перехватываю запястье матери, удерживая от смертельного удара. Правда, без крови не обходится – длинная царапина улыбкой вспыхивает на горле Оружейника. Толстяк воет, вскидывая руки вверх, а с колен перемещается на задницу.
- Просто царапина, - отрывисто бросаю я, не желая слушать его всхлипы и стоны.
Мои пальцы выкручивают запястье ойкнувшей женщины, и кинжал перекочевывает ко мне.
Мать Моргенштерна - Айрана – смотрит пронзительно и оценивающе, язычок облизывает тонкие губы. Офицеру чуть больше сорока, но точеные черты лица и красота тела завораживают. Ее характер – пламя и медь, ртуть и змеиное жало. А я удивляюсь, как у такой женщины родился малодушный скупердяй Моргенштерн.
- Мама! – плачет между тем Оружейник, - ну зачем ты так! Это же я, мама! Твой Шейни, мама… за что…
Я кидаю кинжал прочь. С легким протяжным звоном он ударяется о ножку кровати и, вибрируя, замирает.
Оружейник всхлипывает, женщина молча и оценивающе смотрит мне в глаза. Светло-рыжие волосы блестят при свете факелов, как туловище скорпиона. Груди воительницы вздымаются, лицо застывает безжалостной маской. В ложбинке притаился амулет в виде белого лебедя – знака Паладинов. Спина Айраны прямая, как струна. Воительница, гордая и непоколебимая - вот кто такая мать Моргенштерна. И я невольно начинаю испытывать уважение.
- Зло! – говорит, наконец, женщина и наваждение рассеивается.
Безумие пляшет на ее лице бисеринками пота, видится в прищуре глаз, таится в улыбке, больше похожей на оскал. Такие глаза, вспоминаю я, бывают у заболевших бешенством лисиц, готовых искусать всех и вся, потому что по-другому не могут. Мать переводит взгляд на сына и произносит, оценивающе и маняще:
- Откажись от мрака и предстань перед светом, Шейни! Я попрошу за тебя. Паладины милостивы. Они пощадят твою жизнь, а ты обретешь единственного, истинного и неоспоримого Бога…
Ее взгляд возвращается ко мне.
- Змей искуситель, - произносят губы горячие, как огонь, - из клана Охотников, грязная кровь! Таких, как ты, мы сжигаем на кострах! Слышим, как трескаются в пламени ваши грязные кости! И поем, поем! Месть - это очищение! Предсмертные вопли сладкой музыкой звучат в ушах Бога…
- Подумайте о сыне, - произношу тихо. – Не поддавайтесь власти Паладинов. Будьте верны императору, и никто не причинит вам вреда.
Айрана смеется, подняв голову к потолку. Смеется сладко и вызывающе, смеется так, как смеются религиозные фанатики над доводами неверных. Женщина откидывает одеяло полностью и встает. Абсолютно голая, она стоит перед нами – и каждый шрам на ее теле кажется прекрасным отражением давно отзвучавшей битвы.
Айрана отворачивается, проходит к шкафу и начинает беззастенчиво одеваться в боевой костюм: штаны-шаровары, красный платок охватывает голову, пояс обнимает перевязь с мечом - потертая, не в одной драке побывавшая; легкая кожаная безрукавка скалится волчьими клыками вместо пуговиц.
Стоит отметить: о нашем кодексе женщина наслышана. Прежде чем на жертву начинается охота, та получает письмо в сером, покрытом древними рунами, конверте. Никакое письмо не приходило, значит, я не представляю опасности, решает Айрана. Зря решает.
Моргенштерн встает, покачиваясь. По ладоням размазана кровь, изящный маникюр портит красная пленка под ногтями. Под носом растекается пузырь из соплей, и Моргенштерн утирается рукавом, впервые забыв о батистовом платочке. Одна всепоглощающая мысль завладела им, эта мысль делает его лицо лицом испуганного ребенка.
А ЧЕГО ТЫ ОЖИДАЛ, ТРУС? ДУМАЛ, МАТЬ ПРИМЕТ УБИЙЦУ С РАСПРОСТЕРТЫМИ ОБЪЯТИЯМИ?!
Оружейник находит в себе остатки мужества, и с тихим шуршанием извлекает меч из ножен. Хороший меч, острозаточенный, жаждущий крови. Залежался небось в доме богача.
-М-мама, т-ты д-должна отказаться от П-паладинов, - шепчет, чуть не переходя в истерику, Моргенштерн. – П-пойми у м-меня семья, д-детки, ж-жена… И-император уб-бьет м-меня е-если…е-если…
Кончик меча смотрит вниз и дрожит, а Айрана усмехается, глядя на собственного отпрыска.
- Пожалуйста, не дерись, мама! – кричит Моргенштерн. – Паладины уничтожат всех, если не дать отпор! Поверни гнев на наших поработителей!
Офицер неторопливо завязывает волосы в конский хвост. Вскидывает голову, как почуявшая кровь волчица, и чернота ее глаз затягивает бездной исступления.
Ее ярость, ярость наложенного заклинания Паладинов, настолько сильна, что я невольно отшатываюсь.
- Пускай! Выжигают, четвертуют! Распинают! Во имя светлого Бога! Зло! Зло!! Зло!!! Паладины дарят светлый мир! Очищают! Скверна будет выжжена из сердец, навечно, на-ве-е-е-чно! Не плачь, маленький. Кого ты поддерживаешь, Шейни? Знаешь?!
Оружейник нервно сглатывает, меч в его руке не просто трясется, а отплясывает деревенский танец плодородия.
- Чудовищ, - легкий кивок в мою сторону, - убийц, преступников, воров и сребролюбцев. Их вид оскорбляет очи истинного Бога! Они будут сожжены, сожжены, сгорят навеки! Мир очистится от скверны. Паладины справедливы! Они подарят миру Свет! Чертоги Бога воцарятся на земле! Иди ко мне, Шейни. Вставай рядом. Мы вместе выжжем заразу и построим новый мир, где будут славно править Паладины!
Мать протягивает руку, улыбается, и Моргенштерн начинает всхлипывать.
- Справедливый, добрый мир… - шепчет она, как сирена, не умолкая, - где неверным не будет места. Давай строить вместе!
- А и-император, м-мама? А м-мои д-дети, а Изольда?
Лицо офицера ожесточается, подозрением хмурятся складки возле изящно очерченного рта.
- Будут другие дети, - чеканит она, - эти прокляты. Изольда, тварь, жена неверная, поклоняется Солнцу, ее сожгут первой! В нашем роду не будет скверны, Шейни. А потом придет очередь ублюдков.
- Мои дети не…
- Забудь о них! - кричит офицер, щеки вспыхивают гневным пламенем, - у тебя будут другие дети, Шейни. Эти прокляты. ОНА их воспитывает! Губит, губит, губит… О-о-о-о, загубленные невинные ангелочки во имя солнца! О-о-о-о-о, да станут они жертвой во славу Паладинов - сладкой, очистительной жертвой! И душа твоя воспарит, познав справедливость истинного Бога!
Тяжелая тишина опускается на комнату, как гильотина. Моргенштерн хватает ртом воздух, желая грохнуться в обморок и забыть все, как страшный сон. Я говорю:
- Умертвить собственных внуков, это так по-человечески.
Айрана делает шаг вперед и рычит, обнажив белоснежные зубы.
- Заткнись, ублюдок! Чудовище! Откуда тебе знать, что такое человечность?! Души ангелочков отправятся в Светлый Чертог. Твоя – потонет в озере Боли, навечно, навечно!
- Заманчивая перспектива, - парирую я.
Моргенштерн не отрывает взгляда от собственной матери, губы беззвучно шепчут, что – молитву? просьбу о чуде? - я не знаю. Только отмечаю невольно, как похожи эти двое сейчас: скулы, глаза, задорно вздернутые вверх носы… семья. Кровь скажется. Возможно, я ошибся на твой счет, Оружейник?
Как Паладинам удалось сделать из воительницы фанатичную марионетку? Как?! Хмурюсь и жду, что случится дальше.
Мой друг невесело качает головой, рука становится жесткой и меч перестает дрожать в толстых, как сосиски, пальцах. И тогда, отбросив сомнения, Айрана кидается в атаку. Мечи скрещиваются, выбивают искры и расходятся. Я сам учил Моргенштерна искусству боя – давным-давно, и теперь с улыбкой смотрю, как его тело вспоминает старые уроки. Но я не позволяю себе сомневаться, кто победит. Айрана тренируется каждый день, Моргенштерном движет ярость, не более. Такие люди, как он, выгорают слишком быстро.
Мать наседает на сына, как фурия, расчерчивает пространство смертельно-опасным лезвием. Моргенштерн парирует в последний момент, но за яростью уже проступает старый добрый страх. Оружейник никогда не был хорошим воином. Страх допустить ошибку - это первый поцелуй смерти для тех, кто ведет бой.
Они кружатся посередине комнаты, похожие на танцоров. Битва – это танец, и выигрывает тот, кто научился двигаться лучше остальных. Мать теснит сына к стене, проводит атаку жалящего скорпиона, и кончик меча на излете задевает бок. Моргенштерн взвизгивает, кровь пропитывает одежду, в глазах, вместо боевого сосредоточения появляется нервозность. И Оружейник начинает допускать одну ошибку за другой. В следующий миг я вмешиваюсь, цинично ударяю по икрам женщины – тупой стороной меча. Она кричит скорее от ярости, чем от боли, и падает на спину, тут же группируясь и перекатываясь назад. Натренированное тело выполняет приказы безупречно. Женщина встает, но я не даю ей прийти в себя. Мгновенно оказываюсь рядом и бью в коленную чашечку – бью продуманно, холодно, словно на тренировке. Айрана припадает на одну ногу, чудом сохраняя равновесие.
А я кричу:
- Моргенштерн, заканчивай!
Друг оказывается рядом, но недостаточно быстро. Офицер переходит в сумасшедшую атаку, заставляя отступить. Ее руки летают, повторяя выверенные годами смертельные движения, отдавая дань ярости, клокочущей внутри, но ни один человек не может похвастаться передо мной собственной скоростью. Я блокирую, возвращаю преимущество и делаю стремительный выпад, после которого удача танцует на моей стороне, летая вместе с оружием во имя беспощадной смерти. Я тесню Айрану, и та открывается для удара сына, ее грудь становится уязвимой. Кончик меча Моргенштерна дрожит и останавливается в сантиметре от тела матери.
- Я не м-могу, - всхлипывает Моргенштерн, обращаясь ко мне, - П-поэт, п-пожалуйста, я н-не м-могу, с-сделай эт-то сам-м…
- Кодекс узнает, - шипит Айрана, и в ее глазах пляшет злость.
В дверь начинают колотить. А вот и охрана подоспела, что ж, как раз вовремя. Я выбиваю оружие из рук офицера и говорю, не поворачиваясь к Моргенштерну:
- Заканчивай.
Оружейник сглатывает, его руки трясутся, и меч выскальзывает из пальцев. Советник императора пятится, закрывает пухлое лицо руками, чтобы в следующий миг разрыдаться.
- Н-нет, н-нет, он-на т-так с-смотрит на м-меня, н-нет, п-прости, н-не м-могу, н-не м-могу…
В дверь бухает. Таран. Дерево не выдерживает, и трещины змеятся по поверхности. Голоса за дверью полны ненависти и забористого, солдатского мата. Времени остается мало, слишком мало.
- Делай то, зачем мы здесь! – приказываю Моргенштерну.
Но он продолжает всхлипывать и мотать лобастой головой, не обращая внимания на происходящее.
- Не м-мог-у-у-у… - долетает придушенный писк.
Я смотрю в глаза Айраны и улыбаюсь. Воительница. Загнанная к стене, в окружении врагов, она стоит, гордо выпрямив спину и не отворачиваясь, смотрит в лицо собственной смерти.
- Нарушишь кодекс, мразь? Я-то знаю, что делают с отступниками, - произносит женщина холодным, ничего не выражающим голосом.
Потом набирает в грудь воздуха и кричит, будто хочет, чтобы сам Бог услышал насмешливое:
- Ну что же, убьешь?! Не страшно!
Я начинаю хохотать. В следующий миг рукоять моего меча ударяет ее по голове, и женщина падает, как выдернутая бурей яблоня.
- Уходим, Моргенштерн.
Прячу оружие в ножны и кидаюсь к стене, пальцы нервно нащупывают механизм, ищут тайные шестеренки, приводящие стену в движение…
- А как же… - Моргенштерн смотрит на распростертое в беспамятстве тело, будто очнувшись. Щека его судорожно поддергивается. – Мы должны убить…
- Оставь, - перебиваю я, - у тебя был шанс сделать это. Трижды ты мог ее убить, и трижды отказался. Прими проигрыш с мужеством, и уматываем отсюда, пока солдаты не разнесли дверь в щепки! Смерть Айраны ничего не изменит. Я уверен, Паладины наложили заклятие на весь замок.
Чей-то топор врезается в дверь с глухим треском, и та прогибается, орущие голоса поднимаются в торжествующем вопле.
Моргенштерн начинает дрожать: он смотрит то на меня, то на распростертое тело матери …. а после выхватывает из-за пояса кинжал и, зажмурившись, запускает его в голову той, что его родила. Кинжал с хлюпаньем входит в закрытый глаз, пробивает череп, течет кровь, и льняной ковер из светло-серого становится темным. Не издав ни стона, Айрана погружается в царство мертвых.
Нелепая, ужасающая смерть.
Я леденею, не хочу верить: на моих глазах совершен чудовищный поступок: сын убивает безоружную, потерявшую сознание мать, убивает трусливо, исподтишка и поспешно.
Даже враг заслуживает лучшей участи, чем…
Моргенштерн подбегает ко мне, его толстые, подобные червям губы, произносят:
- Ну, чего ты ждешь?! Открывай проклятую дверь, надо уходить!!
Могильщик думаю я. Стервятник, падальщик, вот значит, что ты есть на самом деле!
Опасность заставляет действовать. Мои пальцы приводят в действие древний механизм, и мы влетаем в тайный ход за миг до того, как солдаты врываются в комнату офицера, что до конца оставалась бесстрашной и гордой.
До конца!
Мой рот наполняется желчью, я не хочу смотреть на того, кто недавно был моим другом.
Бесчестный ублюдок, а не друг!
Я бы убил тебя, Моргенштерн. Но кодекс сильнее.
ТАЙНА ПОЭТА
Предутренний воздух чист и свеж. Ветер ласково гладит щеки, словно умывает родниковой водой. Над кронами леса кружат птицы, и их тоскливые крики смешиваются с безнадежностью, вызревшей в моем сердце.
Солнце взойдет скоро, разгонит промозглую темень, подарит жестокому миру частичку тепла. Я расправляю плечи, хотя на душе дугобровые русалки поднимают ил темных мыслей. Спокойствие, говорю себе строго. А что, собственно, еще остается?
Взгляд Моргенштерна колеблется на одной точке – чуть повыше моей головы. Лицо Оружейника выточено из упрямства и какого-то острого, перехватывающего дух, ощущения обиды.
ВСЕ ТАЙНЫ РАСКРЫТЫ! КАРТЫ НА СТОЛ! КАРТЫ НА СТОЛ!
Я кутаюсь в плащ и невольно подмечаю, как прерывисто дышит Моргенштерн, бледность растекается по пухлым щекам.
Злость поднимается в душе. Что, стервятник? Ты поднял руку на обезвреженного врага, но трижды отказался убивать, глядя в глаза той, что подарила тебе никчемную жизнь. Как будешь жить с этим, трус?
- Будь ты проклят, Поэт.
Я поднимаю брови. Даже так? Держу себя в руках, чтобы не вмазать по желейному лицу.
- Ты совершил бесчестный поступок, а проклят – я? Ну ты и ублюдок, Моргенштерн.
Молчание падает между нами, как неловко выпущенный из рук меч.
Мы стоим рядом с вековечными дубами, и сама природа прислушивается к напряженному разговору.
- Ты вынудил меня это сделать! – отвечает Моргенштерн хрипло, боясь сорваться на визг.
- Ты! Ты предложил мне это! Ты виновен в том, что произошло! Ты, а не я!!
Пронзительный крик обрывается на высокой ноте, эхом идет гулять по лесу. Я наклоняюсь вперед, и моя ладонь впечатывается в толстую щеку, бросая Моргенштерна на колени.
- У м-меня н-не было в-выбора, - причитает он, отползая подальше, держась за рассеченную губу, - о-оставь м-меня в п-покое, у-убийца…н-небыло…в-выбора…
Я сплевываю и медленно направляюсь прочь, вглубь леса. Моргенштерн кричит вслед, но я не оборачиваюсь.
- Я тебе не друг, П-поэт! Я-ясно? П-понял? Ты м-мне н-никто!
Я слышу, как он поднимается, ругаясь и расточая угрозы направо и налево. Но я не возвращаюсь. С этим существом не хочу иметь ничего общего.
Под моими ногами пожелтевшие листья превращаются в грязь. Я чувствую себя погано. Перед внутренним взором - распростертое тело Айраны, и до этого ее залихватское: «Ну что же, убьешь?! Не страшно!»
Ошиблась ты, Айрана. Страшно, страшно так умирать. Страшно, когда сын - трус и слабак – запускает кинжалом в лежащую в беспамятстве мать.
Тошно так, что хочется кричать.
Но я заставляю себя перетерпеть, успокоиться, принять темную изнанку этого мира так, как принимал всегда: с брезгливостью и непониманием.
Хорошо, что империя пала. Оружейники разложились не только физически, став неповоротливыми, ни на что негодными увальнями, но и морально. Если Бог Солнца наблюдает за ними из золотой колесницы, как, должно быть, презирает он тех, кто приносит в его честь дорогие дары!
Но и Паладины – ничем не лучше. Фанатики, жаждущие погрузить мир в кровь и хаос.
Одним словом – люди.
Дорога выводит на берег быстроводной реки. Я не спеша раздеваюсь, поглядывая на засветившиеся верхушки сосен на востоке. Складываю одежду в дупло, туда же, сверху, кладу оружие и прочие приспособления. Откупориваю бутылку и поливаю дупло, заставляя заключенную в пузырек магию работать. Дупло зарастает корой, и дерево становится целым. Шершавая кора светится, но через миг свечение исчезает.
Солнце встает. Небо прочерчивают нежно-розовые, белые, как пух одуванчика, и золотистые полосы.
Абсолютно голый, я медленно вхожу в реку. Проточная вода обнимает холодом. Холод приносит дрожь и облегчение. Я иду, наступая на скользкие камешки, а вода поднимается все выше, лижет ноги, плещется под коленями, оглаживает живот и подбирается к груди, обнимая и успокаивая. Когда вода достигает плеч, а течение вот-вот собьет с ног, я снимаю с шеи именной амулет Охотника. Амулет начинает меняться на глазах: перекрещенные кинжалы оборачиваются золотистой русалкой, русалка кусает себя за хвост и обвивает мое запястье, превращаясь в браслет.
С возвращением домой, словно бы говорят ее глаза, зеленые, как речная тина.
Лишенный магической защиты, я начинаю задыхаться и падать, падать, падать, окутанный веером ледяных брызг. Мое тело погружается на самое дно, крик корежит рот… но звук неслышен, пузырьки уходят вверх, к зеркальной глади воды. Тело ломает и сминает, первозданная сила превращения играет мною, как пастух на дудке.
Жабры с режущей болью появляются там, где им полагается быть, хвост бьет по воде сильно и зло, глаза заливает вода, а рыбья чешуя окутывает тело белоснежной броней, возвращая меня - мне.
Отталкиваюсь от дна и выныриваю, навстречу восходящему солнцу.
Из лесной опушки вылезает леший. Его бронзовые руки, похожие на сучки, покрыты молодой листвой.
- Как поживаешь, водяной? - говорит он на языке птиц и деревьев.
Я понимаю! Какое это счастье, вновь понимать родную речь.
- Жи-и-ив-ву… - отвечаю и смеюсь.
Потом резко выпрыгиваю из воды, делаю в воздухе петлю и погружаюсь к самому дну, оставляя гладь реки в окружении искрящихся брызг.
Выныриваю и провожу по зеленым волосам, фыркаю весело. А тоска уходит, оставляя сердцу первозданную радость присутствия.
Делая меня таким, каким я был много лет назад.
- Сложная выдалась ночка? – Леший сидит на пне у самой воды, и его отражение улыбается приветливо.
– Опять Охотники?
Я морщусь, не хочу вспоминать. Плыву, рассекая волны подвижным хвостом.
- Почти, - откликаюсь, оборачиваясь. – Мне пора, Родверд. Храни Род!
- Храни Род! – повторяет он древнее прощание, блеснув глубокими коричневыми глазами. - Мы гордимся, Поэт! Слышишь, мы все гордимся!
Я поднимаю вверх ладонь, а после лечу вперед на волнах, ощущая на чешуе холодное дыхание реки, которая была мне колыбелью с самого рождения.
Гордимся… я верю ему. Как и остальные из древнего рода, Родверд знает, какую цену я принес во имя борьбы. Только по утрам, пока не пришел полдень, я могу стать собой – королем рек и течений. А после вновь существую в неудобном теле человека, выполняю задания Гильдии, забываю о мире, который не хочу, не должен забыть…
Не всем удается стать Охотниками. Многие умирают, не в силах справиться с двойственностью. Водяные, русалки, лешие, вампиры, домовые, феи, оборотни, – издревле презираемые человечеством, - мы поняли, как защитить себя! После безжалостной войны, в которой погиб мой отец и была вырезана половина рода, мы решили бороться. С помощью магии создали Гильдию, чтобы устранять опасных Роду существ. Стали Охотниками, пожертвовав счастьем и здоровьем. Был ли у нас выбор? Я думаю, нет.
Люди – жестокие существа. Они убивают то, что не понимают. Их больше, и поэтому они думают, что правы. Десять лет назад клан Весельчаков уничтожил последнего единорога в лесах у Мрачных Гор и устроил пир на костях, и смеялся, раздирая шкуру прекрасного создания… Почему?
Потому что людям требуется жертва, и они пугают своих детишек лешиями, водяными, домовыми… Люди уверены, что назвав нечистью кого-то, сами становятся чисты.
И все-таки, мы победили. Я прошел испытания в Гильдии, выжил после десяти этапов превращения. Я пил микстуры, произносил заклинания, навеки ломая собственную личность….
Ради того, чтобы стать Защитником!
Тем, кто охраняет собственное право на неприкосновенность.
Тем, кто отстаивает свободу.
Тем, кто бережет Род.
Только… знали бы вы, насколько это больно. Понимать, что больше половины жизни ты обречен существовать в чуждом теле.
Я стискиваю зубы и щурю глаза, чтобы не расплакаться. За излучиной реки, раздаются слова давней колыбельной, которую феи поют собственным детям. Знаю: там ждет меня она, та, что всегда поет колыбельную, когда я возвращаюсь домой. Возлюбленная. Жена.
Наши дети спят под кронами древнего леса, не умея существовать при дневном свете. А я представляю, какие они сейчас: воздушная Эльрина с золотистыми крыльями и маленький Сферт, с моими жабрами и глазами, темными и быстрыми, как речное течение. Когда сын вырастет, я научу его плавать и превращу в водяного… когда…
И все-таки, я плачу.
Мои дети спят под столетними дубами, наверное, улыбаются во сне. Дети, которых я увижу только взрослыми, а значит, не увижу никогда.
КОЛЫБЕЛЬНАЯ ФЕЙ
За предгрозовой зоной
Глушь и тишь.
Пройдет гроза, пройдет дождь,
Спи малыш.
Сверкают капли на листьях,
Падают вниз.
Лес скользкий, осклизлый,
Спи малыш.
Наш дом – это крепость,
Тихо спи.
Деревьев ветви
На вражьем пути.
До нас не дойдет
Ни воин, ни маг.
В лесу колыбелью
Раскинулся мрак.
Мы древний народ,
Наши чары просты.
Не бойся, малыш,
Сладко спи.
В дожде видим вечность.
На стыке дня
Живем, в междуречье,
Свой род храня.
Спи крепко и сладко,
Мой славный малыш.
Чтоб ночью резвиться
И бегать неслышно.
За предгрозовой зоной
Глушь и тишь.
Народ наш крепкий,
Спи малыш.
Сконвертировано и опубликовано на http://SamoLit.com/