Помню, когда я был мальчишкой, любой мой отдых на море был великолепным. Сам факт поездки, счастливые сборы. Маска, трубка, ласты, надувная лодка. Ласковое солнце и купание до синих, ходуном дрожащих губ. Безоблачное детство, где было все радостно, без обмана и в серьез.
Мое юношество и годы в институте познакомили меня с первой настоящей любовью. В институте мы влюблялись много раз "последний раз в жизни". А на море загорелые тела девочек, гибко прыгающих в волны, крутили нас каруселью курортных романов. И море опять каждый раз было прекрасным. Тогда отсутствовали родители, не мешала взрослая сестра. И много ночей можно не спать, а разводить костер прямо на песке, пить вино из горлышка и играть во взрослую жизнь.
Моя нынешняя жизнь, проложенная мамой-профессором, состоялась быстро и денежно. Я закончил медицинский факультет Роттердамского университета. В нашей фамилии Мейер было три поколения врачей из семи поколений евреев, которые восстановил на красивом генеалогическом дереве мой папа. Поэтому особенного выбора профессии в такой ситуации еврейский мальчик не имел. Хорошая профессия позволяла мне путешествовать, и я не переставал видеться с морем. Оно стало прохладней меня встречать. Я вот теперь думаю, что для удивительного отдыха, который был в ранние годы, сейчас нужна какая-то дополнительная «атмосферность». Возможно, это от избалованности. А может оттого
, что глаз увидел многое, и опыт распух, закрывая счастливые рецепторы восприятия. Но нынче музыка должна быть определенной, еда избирательной, комфортней номера, тишина по утрам, никаких аттракционов рядом и так далее. Я не женат, ты знаешь, но девичьи тела стали вдруг не все хороши. Я стал быстро отличать немок от хорваток, прибалтиек от русских, а француженок от итальянок. И понял, что большая часть мне их не нравится. Хотя, если быть объективным, среди них встречались настоящие красотки. Я стал капризным, но внимательно посмотрев на подростков 18-20 лет, понял, что море не изменилось. Оно так же радушно встречало радующихся ему. Я стал тосковать и бросать в море камешки в первый день так грустно, как раньше кидал в последний день перед отъездом. Все было так до моей поездки на остров Бали. И большое море опять зашептало ласково, когда я встретил тебя.
Ужасный климат. Просто невыносимый был. Я никогда не бывал в этих широтах. И первое время не расставался со своим ингалятором для астматиков. Моя кипа промокла от дождя встретившего нас у дверей аэропорта. Вечно кланяющиеся и прижимающие ладони друг к другу местные жители сначала забавляли, а потом стали раздражать. Мы прилетели под вечер и успели на ужин. Мои друзья, выпившие весь джин еще в самолете, грустили в ожидании напитков и морщились от крадущегося похмелья. Ты присела за соседним столом и большая часть мужчин с интересом посмотрели на тебя. Нет, у нас тоже встречаются женщины в никабах, но учитывая выразительность картинки, внимание тебе уделили больше, чем остальным. Сверху до низу укутана в черное покрывало, твой никаб оставил немного солнца только для глаз. Даже на таком расстоянии они блестели через прорезь платка черным жемчугом. Ты пришла с мужчиной. И нас троих с друзьями возмутило, что твой спутник арабской внешности был одет в шорты и майку. Он что-то говорил тебе на непонятном языке, смеялся, а ты скромно поднимала низ черного платка, чтоб попасть под него вилкой с едой и смотрела по сторонам, отпугивая взгляды любопытных. Конечно, в нашей религии тоже женщина идет следом за мужчиной. Но в исламе ее положение совершенно унизительное.
Все дальнейшее тебе известно. Разве что тебе будет интересно прочесть моими буквами, что видели мои глаза, и чувствовало мое сердце. Мы с друзьями проспали по приезду почти сутки. Алкоголь и усталость от перелета, смена часовых поясов вырубила нас почти до следующего вечера. Я одел плавки и достал шорты из моей большой сумки. Там спрятался том талмуда, выбранный отцом и упакованный мамой. Они действительно хотят видеть во мне ортодоксального еврея. Они все еще думают, что я одумаюсь. Они ходят в синагогу, а мне там сыро и пахнет.
Я сбежал к пляжу и еще застал скатывающееся солнце. На пляже сидели пары на песке, и бич-бои собирали специальными сачками мусор, готовя его к завтрашнему воскрешению. Здравствуй, Балийское море! Я проплыл немного, развернулся на спину и окинул пляж. Мой новый отпуск, моя новая страна, мои новые фото в отдельный альбом на Фейсбук.
Я поплыл вдоль берега к живописному мысу и заплыв за него, лег на спину, стараясь разобраться в своих ощущениях. Море колышело моим телом, убаюкивая, как будто уговаривая довериться ему. Вечерние птицы начали петь по заграничному и их голоса доносились до меня из рощи за мысом. Я закрыл глаза и как в детстве представил себя Робинзоном, которому одному удалось спастись. Как будто это он добрался до острова и в усталости лег на спину перед первыми шагами по желанной земле. Моей идиллии помешал шум брызг от падения тела в воду. В нескольких метрах из воды показалась черная голова и проворно начала грести к берегу. Я совсем не ждал ничего подобного и, не разобравшись, дернул за плавцом.
Мы выскочили на берег почти одновременно. Ты схватилась за одежду и начала ей закрывать поочередно лицо, шею, плечи, что-то говоря на непонятном языке. Среди этой суматохи слов я расслышал английское: "Не надо! Не смотреть!" Я повернулся и сел на песок, отвернувшись к морю. Я говорил, что не надо бояться, что я случайно, что не хотел напугать, повторяя эти слова в разном порядке. Затем обнял колени и начал расшатываться как во время молитвы и тер пальцами рук ногти на ногах, прислушиваясь к тишине. Через некоторое время я обернулся и никого не увидел. Передо мной пронеслась картина минутного прошлого.
Как жаль, что сейчас не хватит известных мне слов, чтоб описать красоту увиденного. Твои глаза блестели страхом и смятеньем. Огромные на твоем узком лице. Такая ассиметрия и выразительность вызывала бы благоговейное дрожание художников ренессанса при попытке изобразить лицо такой натурщицы. Пространство и время замедлялись и умолкали, когда веки плавно опускались, прикрывая из разрез. Эти плавные движения я до сих пор вижу как во сне. За них хотелось умереть, а потом воскреснуть, вспомнив, что оставил тебя и отбить у всех возможных моджахедов.
Ты оставила на песке следы босых ног, которые вели к ступеням, идущим к отелю. Оглушенный и прикрытый сумерками я направился к узкой лестнице, бежавшей в рощу. Ты вышла из-за большого куста какой-то тропической штуки, которая раздавала запах пряностей. Схватила меня за руку и потащила по ступеням. Сказала: "Просто молчи и слушай. Если брат нас увидит, у меня закончится лето. Тебе попадет. Завтра он уезжает. Приходи сюда вечером. А теперь иди вперед".
Я понял, что история принимает серьезный оборот по сухости во рту. По ней и отсутствию в ушах музыки из индийского триллера. Я поднимался дальше по лестницам. Статуи Будд, присевших на постаментах вдоль дороги, выдерживали мой задумчивый взгляд. Нельзя забирать море у девочек! И лето нельзя. Боги молчали, раздумывая над моим мысленным посылом. Я машинально ускорял шаг и дошел до лобби в темпе чемпиона по спортивной ходьбе. Прилившая энергия требовала действий, а разум и маленькое дерево бонсай у стойки рекомендовали выдохнуть воздух и собраться с мыслями. Ты когда-то могла собраться с мыслями перед экзаменом, когда ты чувствовала себя посланницей Богов, а тебе достался билет и не одного известного вопроса в нем? Я брызгал ингалятором и махал на себя руками, как разволновавшаяся дама перед званым раутом.
Следующий день был затянут дымкой влажного воздуха на улице и в голове. Ребята, выспавшись, встали пораньше и почти целый день провели на волейбольной площадке. На тот момент, мне кажется, я уже начал страдать. Потому что из массы вариантов развития событий, я всегда выбираю самый трагический. Боги всегда посмеивались над людьми. Я представлял самые каверзные фрагменты с летальным исходом, где нет места ни мне не нашему счастью. Я думал, что трепет и восторг от нашей нелепой встречи ты не разделила, что я придумал все. Что это только море и «атмосферность» создали картину немого очарования.
Я кое-как дожил до вечера и после ужина прибежал к безлюдному пляжу. Ты сидела спиной на последней ступени лестницы в пляжной одежде. Длинные черные волосы собраны и переброшены вперед на грудь. Я увидел на открытой спине большую татуировку индийского слона. Он хоботом касался твоей шеи, как бы указывая самую нежную кожу для поцелуя. Я подошел ближе и сел рядом. "Говорят, Аллах специально создал море, чтоб блуждающим душам было легче найти друг друга",-ты повернулась ко мне и начала изучать мое лицо. "Я бы мог тебе процитировать наше писание, но у нас говорят, что лучше сжечь слова Торы, чем передать их женщине"-, зачем-то ляпнул я.
- Как думаешь, солнце еще долго простоит над горизонтом? - ты задумчиво посмотрела на уходящее солнце.
- Минут 20. А что?
- Я никогда не любила, а ты?
- Тебе тяжело любить из-под черных одежд. Почему ты не в них?
- Брат уехал. У нас мужчины говорят, что одевать и кого любить. Я не могу ее больше носить. Я воняю мускусом как бобер.
- Бобриха. - Мы улыбнулись.
- Мой папа хозяин двух заводов, а я учусь в одном из самых престижных университетов Малайзии. Только там и дома я могу не носить эту одежду. Гуманитарные науки даются мне легко, и я знаю о твоей и своей религии все. Как думаешь, зачем боги нам дали сесть рядом?
- Не знаю, но мы можем спросить у Будды. Их там много.
- Я нигде не находила, что у богов есть что-то против любви. Даже животные любят. Пускай мы разные, но мы люди. Люди умеют и хотят любить. И в Мекке, и в Иерусалиме. Я прочитала много книг, и в них так все выразительно о любви. Когда то давно я была в Камеруне. Там у людей почти синяя кожа, такая она черная. И они смотрели на нас как на марсиан. Мы с женщинами в черном ходили за мужчинам в белом. И для них это было осязаемо глазами, но совершенно не понятно. Так и для меня в тех книгах. Осязаемо, но непонятно.
Мы сидели и смотрели на уходящее солнце. Оно молнией пустило последний луч в море и умолкло до завтра.
- Ну вот и все.- Сказала ты. Я испугался, что это были те короткие минуты, которым ты позволила быть себе слабой. Как будто это была маленькая возможность побыть настоящей. И теперь пришел конец. И это конец не спросил моего разрешения.- Теперь Аллах не видит,- сказала ты, посмотрев в сторону ушедшего солнца и, обвив руками мою шею, прижалась губами.
Мы просыпались много раз, мостясь на боку на одном лежаке, и согревая друг друга от ночной прохлады. Мы дарили взаимную нежность, подшучивали друг над другом и говорили обо всем. У меня была необходимость выложить тебе секреты. Мы придумывали ничего не значащие смешные слова, и я не отпускал твои руки, пахнущие мускусом. И если бы можно было набросить полотенце на солнце, как на торшер, это счастливая ночь продолжалась бы еще долго.
Ты улетела на следующий день. Мы не говорили и не держались за руки. Я пытался вспомнить в зале аэропорта, какая ты под одеждой. Мы сидели молча и ждали твоего рейса. Ты безмолвно пошла на посадку, но, отойдя на несколько метров, повернулась и сказала слова, которые я чаще всего сейчас произношу про себя. "Мой мужчина - лев. Он силен духом и необратим в бегство. Он не отступает. Я смогу идти за львом. Ведь лев никогда не станет трусом. Кто ты - решать тебе."
Нужно ли тебе говорить, что весь оставшийся отпуск пошел к чертям? Море стало холодным и безликим и я, ссорясь с ним, бросал в него камешки. По прилету в свой родной Роттердам, я смотрел слезливые фильмы, совсем поник духом. И вспомнил, как когда-то, когда я был маленький, мама смотрела старый фильм "Поющие в терновнике". В тот момент, когда была их счастливая неделя со священником, мама еле сдерживалась от слез. Отец всегда смущался и уходил делать что-то важное, не зная куда девать руки. Я никогда не спрашивал маму о причине ее слез. Я считаю, что это вопрос очень интимный, но мне всегда хотелось знать, почему?.. Почему мы плачем, когда нам показывают чужое счастье? Что это: напоминание о том, как ты когда-то был счастливым, или сожаление о том, за что не мог ухватиться мертвой хваткой?
Мы вчера сидели с мамой в комнате, и она держала меня за руку, перебирая моими пальцами. А я представлял твои руки. Они, конечно, разные, но нет более настоящих и любимых, чем твои и мамины.
Что тебе сказать? Я еду за мертвой хваткой. Стою в пробке на пути в аэропорт Схипхол и пишу тебе это письмо. Я буду ждать тебя по прилету в зале ожидания. Мне нужна ты и твой паспорт. Встреть меня, пожалуйста. Я вылетаю сегодня 17 июля, в 10:14 Амстердам-Куала-Лумпур, рейс МН-17.
Марк Мейер.
10:41. Пишу вслед короткое. Из-за пробки опоздал на регистрацию. Вылечу завтра этим же рейсом. У богов, все же, своеобразное чувство юмора. Они все норовят сопротивляться. Просто они не знают еще, что я лев.
Сконвертировано и опубликовано на http://SamoLit.com/