Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем до меня долетел плаксивый голос:

- Даша, очнись! Ну очнись, пожалуйста!..

Как холодно… Зачем он будит меня?..

- Дай мне одеяло… - пробормотала я.

- Какое одеяло… Что с тобой?… Как же мы теперь выберемся отсюда…

Каким-то образом я вдруг поняла, что не сплю. И дело было вовсе не в том, что я открыла глаза. Это было другое ощущение. Словно в кромешную тьму, которая наполняла сейчас мою голову, вдруг пробился откуда-то светлый луч и осветил ее глубину.

А разве я открыла глаза?..

Нет. Я их не открывала… Они были открыты. Просто какое-то время (какое?..) я бесплотной тенью парила там, где нет воздуха и земли. И в этот отрезок времени мозг был погружен в полное беспамятство.

А теперь я слышу звуки, голос… А впереди… что это там, впереди?..

- Я не запомнил дорогу… - запричитал парень.

Что это?

Какой-то огонек…

Это похоже… похоже на ларек «Эконом»!

Откуда он здесь взялся?..

Понемногу я начала приходить в себя. Странное чувство, будто мозги в голове пошатнулись и перепутались меж собою, постепенно стало уходить. Всё медленно становилось на свои места.

Я еще раз вгляделась в светящееся пятно. Точно, это «Эконом»!

Руки, ноги и мысли обрели какое-то подобие силы.

- Смотри… – схватила я Степу за рукав, прерывая его нытье.

Он посмотрел, но почему-то в противоположную сторону.

- Оба-на! – раздался удивленный возглас. – А как это?..

- Да не туда! Куда ты смотришь? – я в раздражении повернулась к нему и невольно разинула рот.

Передо мной сияли колонны кинотеатра «Лирика», а справа простиралась освещенная Школьная аллея.

Мы стояли в двух шагах от улицы Менделеева, где я жила.

Рядом притулилась наша «пятерка».

Не найдя слов, Степан только беззвучно ахнул.

Ну и дела! – потрясенно подумала я.

Полностью обессиленные, выжатые до капли, мы молча подошли к машине, забрались в нее и медленно поехали в сторону Менделеева, 10.

Когда мы вошли в подъезд, я резко бросила только два слова:

- Ко мне.

Степа не ответил, но его благодарный взгляд ясно дал понять, что ночевки в квартире покойника он сегодня тоже не выдержит.

Дома Степа по-прежнему был молчалив. После путешествия в «Лабиринт» он очень изменился. Кажется, только теперь он осознал, какая страшная миссия мне предстоит. Он держал меня за руку и когда я заваривала кофе, и когда так же молчаливо клала на блюдечко мягкий аппетитный сыр.

Но у меня, впрочем, как и у повзрослевшего за одну ночь парня, не было никакого аппетита.

Наконец, медленно размешивая сахар в чашке, я произнесла первую фразу.

- В кафе нас не пускают.

Степа сразу понял, о чем я говорю, и как-то нелепо дернул головой, что, видимо, обозначало кивок.

Внезапно мне припомнилось жуткое ощущение того странного небытия… Как будто я умерла… на какое-то время… Холод, мертвый холод… и кроме холода - ничего…

- Ты стояла, как истукан, - вдруг залепетал Степа. – Ты вдруг стала совершенно ледяная, а глаза у тебя были стеклянные и пустые…

Я содрогнулась от этого воспоминания. И тот же холод легкой волной вновь прошелся по всему телу. И вся моя плоть восстала против того, чтобы еще раз когда-либо вернуться в кафе «Лабиринт».

«Нет, - подумала я, и мысль эта медленно и тяжело легла на дно сердца, - мне это не под силу. Мне очень жаль, дядя Боря, но ты ошибся. Ты выбрал не ту. Во мне не найдется столько сил и мужества, чтобы еще раз переступить порог этого заведения…

На этот раз завтра пришло не так скоро. Какое-то время я лежала в своей постели, и она казалась мне чужой, как больничная койка. Несмотря на одно верблюжье одеяло и два пуховых, тело мое дрожало, словно подключенное к электрическому разряду. Потом наступила болезненная полудрема, в которой, не давая полностью погрузиться в сон, мелькали, как на весах, мысли – «переступить или остаться»… И уже почти под утро дрожь, наконец, утихла, мысли исчезли, и пришел беспокойный сон, который время от времени разбивали навязчивые, тоскливые звуки гитары…

Когда завтра, наконец, наступило, решение было принято.

Для этого мне стоило лишь войти в кухню и увидеть Степины глаза.

После завтрака я подошла к окну, отдернула тонкую занавеску, и взгляд споткнулся об эфедрин…

Легкая, неуловимая волна памяти пробежала по бессонному мозгу…

И сердце сжали тоскливые цепи.

- Задача номер один, - объявила я Степе, задернув занавеску, будто закрывая тяжелые воспоминания. - Найти «Календарь нимф»…

- Значит, ты согласна?! – перебил он.

- Задача номер два, - продолжила я, не отвечая. - Авиабилеты на Милан, на 14 число. Бери мой паспорт и дуй в аэропорт. Деньги… - я вздрогнула.

- … должны быть в шкафу.

А вдруг они снова пропали?..

Но через минуту Степа принес увесистую пачку. Я кивнула.

- Хорошо.

- Принцесса моя!.. А где ты возьмешь ноты?.. – немного оживился заторможенный парень, резво натягивая майку.

- Позвоню своему учителю из музыкальной школы, – пояснила я. - Ему уже под семьдесят, и у него огромная коллекция произведений для гитары и куча связей в музыкальном мире. Авось, он мне поможет.

- Давай! - Степа кивнул и исчез за дверью.

А я подошла к телефону и, порывшись в телефонной книжке, нашла там давно забытый номер старого педагога по гитаре Анатолия Викторовича Крылатова.

Несколько тычков в кнопки, и четырех лет расставания как не бывало…

- Анатолий Викторович! Здравствуйте, это Даша Буранюк. Да-да, та самая Дашулька!.. В этом году заканчиваю. Да, время летит! Как поживаете?.. Понимаю, возраст… Ну да, по делу. Вы случайно не слышали о композиторе Вячеславе Горячеве? Знаете, да?! Откуда я знаю… Да вот, пришлось столкнуться. Да, согласна, невероятный талант. И погиб в самом расцвете лет. А кстати, у Вас нет его произведений? Да, я как раз по поводу… да! «Календарь нимф»!

Сердце под халатом забилось быстрее – мой педагог не только хорошо знал это имя, но, похоже, был о молодом композиторе Горячеве весьма высокого мнения. И секунду назад, когда речь зашла о его произведениях, он сам упомянул «Календарь нимф»!

Но в следующую секунду мое сердце разбилось.

- Нет?.. А Вы не в курсе, у кого есть?.. Как уничтожил? Почему? Какая темная история?..

Темная история…

- Подробностей я не знаю, - старческим дребезжащим голосом вещал педагог на том конце провода, - но, по-моему, он утопился от несчастной любви. А незадолго до этого сжег все свои сочинения…

Утопился от несчастной любви… Так я и думала.

- И, значит, «Календарь нимф»… безвозвратно потерян?

Я судорожно закашлялась и прижалась лбом к стене прихожей.

- Попробуй узнать в библиотеке оркестра народных инструментов «Русская волна». Это единственное, что я могу тебе посоветовать. Алексей Юрьевич иногда играл со своими ребятами гитарную музыку в переложениях… Хотя разыскать «Календарь нимф» Горячева шансов очень и очень мало. Телефон, к сожалению, у них не работает, поэтому тебе нужно будет съездить в поселок Речной, в ДК «Мир и труд».

Я в ужасе закатила глаза.

В поселок Речной! Это почти на краю Земли!..

- Спасибо…

Пришлось по жаре топать в «Русскую волну», где высокомерная девица-библиотекарь, глянув на меня, как на полусумасшедшую, довольно невежливо сообщила, что у них ноты строго оркестровые, а не инструментальные.

- Чувствуете разницу? – подняла она выщипанную бровь.

- Разница примерно как между тобой и Клаудией Шиффер… - ответила я и хлопнула дверью так, что едва не обвалился потолок дореволюционного здания ДК «Мир и труд».

Я явилась домой, совершенно разбитая этим бесполезным походом. Поднимаясь по лестнице, посмотрела на часы. Половина третьего.

И что же теперь делать?.. Сочинить не только окончание, а вообще всю пьесу?.. Жюри наверняка ни о чем не догадается…

Маленькое серое пятнышко, едва уловимое краем глаза, взмахнуло крыльями у моего виска, протиснулось в узкое пространство между мной и перилами и пролетело вниз.

При чем тут жюри?.. Нужно соблюсти ВСЕ УСЛОВИЯ… - пронесся в лестничную бездну шлейф тихих слов.

…Как объяснить тоску, что выворачивала мне сердце, когда в яркий июньский день я брела вперед по бескрайнему лугу, глядя на опоясывающий его зеленый лес с вековыми дубами?.. Как передать неведомое мне до этого дня состояние, когда вместо того, чтобы сделать шаг вперед, хочется бежать назад, бежать, ни разу не оглянувшись?.. Когда ласково шелестящие под ногами травы обнимают своей шелковой прохладой голые ноги, а кажется, будто они тянут к тонкой коже свои маленькие щупальца?.. Надо мной высокое голубое небо, длинные прозрачные облака, а в душу прорастает зима с ее тяжелой, старческой поступью…

Этот маленький дом, очертания которого уже показались впереди, в дымке солнечного света… Почему при виде него по телу пробегает липкая дрожь, а в голове опять начинают возникать голоса?.. Откуда-то, прямо в недра души проникают неотчетливые, тихие стоны, горькие, мучительные стенания, и биение собственного сердца звучит в груди, как поминальный набат?..

Зачем я иду туда? Почему в голове так тяжело и мутно?.. Отчего сделались ватными руки, а ноги будто вообще уже не мои, и кто-то за меня передвигает их по поредевшей траве и выводит на узкую тропку перед крыльцом?..

Я не хочу…

Я подошла к избушке, как будто заболев по пути отчаянной, горькой тоской. Увидела ее низкую деревянную дверцу. Как и в прошлый раз, на ней висел заржавевший замок. Такое чувство, что с прошлого раза… нет, такое чувство, что не с прошлого раза. А с прошлого столетия никто не трогал этого замка.

А вокруг распростерлась такая же вековая тишина – такая, что, казалось, ее можно было рассечь острым лезвием сабли. И увидеть, как она расколется надвое. Звенящая, неестественная тишина. Словно на краю земли, где нет жизни… А есть только мертвый, ледяной покой…

Тяжелая мгла окутала мое тело, едва я оказалась за порогом этого мрачного заведения, в котором трижды бывала между сном и явью. И которое так долго и безуспешно искала наяву. И вот я внутри него. И мне кажется, что кафе живое, что оно медленно, еле ощутимо дышит, и где-то в глубине бьется его огромное каменное сердце… Несколько неуверенных, робких шагов… И вот мы уже дышим одним дыханием, и стуки наших сердец перекликаются и сливаются в единый стук, и с каждой секундой «Лабиринт» поглощает меня все глубже в свое засасывающее, безмолвное, не имеющее ни начала, ни конца, нутро, в свою страшную непроглядную темень, от которой веет какой-то тупой обреченностью…

«…Сколько их сгинуло за этим порогом?..» – вспомнилось мне собственное изречение, и я вдруг резко вздрогнула. А ноги все вели и вели меня вперед по рыхлой сыроватой земле, похожей на песок… А в ноздри вливался густой терпкий соленый воздух.

Он утопился от несчастной любви… В море… - у меня возникло ощущение, что я бреду по берегу этого моря, и я невольно содрогнулась.

«Нужно найти комнату, где проходила игра…» - словно ветром принесло откуда-то неясное решение.

Где же она может быть?..

Я наугад развела руки в стороны, и правая ладонь ткнулась в какую-то неровную стену.

Наверно, где-то здесь…

Дверь. Я чувствую дверь…

Внезапно сзади раздались тихие шаги.

Непередаваемый страх сковал мое сердце. Как будто ледяная рука сжала его в тиски.

Ладони заскользили по холодным кирпичам, и я нащупала длинную металлическую ручку.

В этот момент мимо меня прошла слабая волна, как будто кто-то невидимый приблизился ко мне.

- Сюда… - прошелестел возле уха чей-то старческий голос. То ли шепот, то ли выдох…

В темноте блеснули стекла очков, и шлейф легкой ткани или просто ветер, который гулял здесь, как на морском побережье, коснулся обнаженной ноги. В бессознательном ужасе я ухватилась за ручку, и дверь отворилась - легко и бесшумно.

Вместо пола за дверью стоял белесый туман, но заметила я это, уже сделав единственный неосторожный шаг, и понимая, что проваливаюсь сквозь него в какую-то бездну.

«Борис Тимофеевич! Что же ты делаешь со своей бедной Дарьюшкой?..» – подумала я, медленно, как будто вес мой внезапно стал не больше пушинки, пролетая вниз. И, по-моему, эта мысль не полетела вместе со мной… Она была тяжелее меня, она была, как здешний воздух – сыроватая и тугая.

И я почувствовала, что мой мысленный возглас остался где-то там, наверху. И часть меня – тоже осталась там.

И в тот же миг я опустилась, как на дно бездонного колодца, в знакомую груду тряпья.

Мозг едва успел уложить эту информацию на какую-то дальнюю полку, когда неясные шумы в голове вдруг начали стремительно приближаться и нарастать, и власть сна приобрела такую мощь, что, ища выход из игровой комнаты, который должен был находиться где-то совсем рядом, я трижды невольно зевнула и два раза споткнулась непослушным телом о стулья.

Мгновения утекали… и они уносили мою жизненную энергию.

Я понимала это. Я судорожно боялась этого! Боялась всей своей кожей, всей кровью, которая как будто тоже замедлила свое течение по жилам. Но ускорить собственное перемещение я не могла. Наоборот, движения тормозились с каждой секундой, а уплывающие мысли становились обрывочными и разрозненными.

…И мозг слабел и проваливался в какое-то тупое беспамятство…

А выход всё никак не находился.

Как же это… Здесь же есть дверца, за которой я пряталась ночью… Она должна быть…Но её нет…

Мысли отчаянно путались, и я в прострации блуждала по маленькой комнатке, как по самому настоящему лабиринту, снова и снова обходя всё те же четыре гнетущие черные стены.

Внезапно удивительный сон окончательно свалил меня с ног. Рука, ощупывавшая стену, прочертила безвольную горизонтальную линию и, потеряв последние силы, упала вдоль шелкового сарафана. Сейчас и я упаду… и усну так сладко, как не спала даже в глубоком счастливом детстве… Я почувствовала, как качнулся вокруг меня белесый воздух… как он начал трескаться и крошиться мутными неровными клочьями…

Сладкое падение… и вечный сон… только скорее… Я больше не могу слышать этих нарастающих стонов и горьких, безнадежных всхлипов, плача, грубых окриков, неистового смеха, обрывков гитарной музыки и еще каких-то далеких звуков, с каждой секундой все сильнее разрывающих мою голову.

Но упасть я не успела.

В самый последний миг тело вдруг стало прозрачным и как будто растворилось в белом клочковатом воздухе. Ноги потеряли опору, и, пытаясь ее нащупать, я внезапно поняла, что ступни в плетёных шлепанцах уже не могут достать до дна этого колодца… Чье-то знакомое теплое объятие вновь укрыло меня, и неведомо откуда взявшийся легкий поток ветра приподнял к самому потолку мою тающую оболочку. Не успев испугаться, я быстро пролетела сквозь белую штукатурку, сквозь какие-то комнаты, похожие на тусклые гримерки… в ушах стучало биение чьего-то близкого сердца… А перед глазами маячили размеренные взмахи тяжелых опахал.

Она прилетела!..

Взмывая все выше и тараща глаза, я вдруг оказалась внутри того самого зала, где выступала с Димкой. Бесконечные ряды черных кресел… и ощущение незримого присутствия людей… нет, не людей…

Страшное ощущение подкралась к горлу.

…призраков… Мне и сейчас показалось так же, как и тогда. Что в абсолютно пустом зале

так тесно… что воздух сжат, как пружина.

Окажись я сейчас там, ВНИЗУ, СРЕДИ их невидимой толпы, я сошла бы с ума от ужаса…

Снизу вдруг подул сильный леденящий ветер, как будто в полу зала открылась бездонная воронка… Подземный холод объял мои ноги, забравшись под купол сарафана.

Они повсюду… Они вперили на меня свои пылающие невидимым светом жадные глаза… И они тоже видят меня…чувствуют…

И ЖАЖДУТ…

Они раскинули невидимые густые сети, и движение мое как будто замедлилось… словно я влипаю в этот воздух, как в тягучий мед… Скорее… вырви меня отсюда! - мысленно взмолилась я к своей спасительнице, чувствуя многократное прикосновение к ступням и пяткам чего-то отвратительно теплого и влажного, похожего на липкие языки…

Крылья сделали мощный рывок… перед глазами мелькнул потолок зала, огромная люстра, словно с фотографии городского театра до революции, распахнула свою сердцевину, и, просунувшись прямо внутрь этой люстры, я вылетела снаружи, на следующий этаж «Лабиринта».

Теперь передо мной, в маленькой гримерке, сидели за столом три женщины. Яркий свет осветил лицо одной из них.

Какая красавица! – восхитилась я.

Бледная кожа, нежная полуулыбка, огромные, волнующие глаза…

Совершенная красота!

Но в то же мгновение губы красавицы чуть раздвинулись, и прекрасное лицо странно исказилось… Совсем чуть-чуть, едва заметно! Но этого легкого движения хватило, чтобы загадочная полуулыбка превратилась в дьявольскую усмешку, обнажив сверкающие белизной, но чересчур длинные зубы… Глаза сузились, и блеск зрачков утонул в глубокой, беспросветной черноте.

Я почувствовала дурноту. Скорее, милая!.. Скорее наверх…

- Ты останешься здесь… - раздался над ухом тихий шелест.

Неожиданно мое тело опять наполнилось силой и полным человеческим весом и, не успела я удивиться тому, как наливаются руки и проясняется мозг, как крылья бабочки раскрылись, и в ту же секунду я больно шмякнулась на пол маленькой комнаты с белыми стенами и мебелью, завешенной прочной светлой тканью.

Потирая ушибленное бедро и не в силах вымолвить даже тихого ругательства, я приподнялась с пола и с удивлением оглядела место, в котором оказалась.

Зачем я здесь?..

Над головой пронесся удаляющийся шелест крыльев. Я быстро повернула голову и краем глаза уловила движение пестрого обрывка куда-то вверх и вбок, сквозь полутемные очертания потолка.

Бежать отсюда! – стрелой прилетела мысль. – Зачем она принесла меня сюда? Я ведь уже узнала то, что мне было нужно…

Замотанные в белый лен, как в саван, низкие и широкие шкафы для одежды… Посреди комнаты – пустой, не накрытый ничем маленький круглый столик…

Я в недоумении остановилась возле него.

В глубине зияло широкое окно, а за ним царила серая мгла. Но она была совсем не похожа на летние сумерки. Она была похожа на промозглый вечер последних дней октября. Как будто на улице стояла поздняя осень… Издали казалось, что за окном сыплет мелкий дождь, а если высунуть голову в окно, то увидишь низкие свинцовые тучи, повисшие над городом…

Если высунуть голову в окно…

А если и правда высунуть голову в окно?..

Внезапно желание выглянуть из окна стало настолько сильным, что, забыв о страхе и осторожности, я двинулась прямиком к нему. Но что это?..

Какая-то смутная тень, отливающая тусклым серебром, возникла вдруг посреди комнаты. Когда я заметила, что воздух впереди быстро сгущается в очертания чьей-то фигуры, замедлять шаг было уже поздно, и я на ходу просочилась сквозь этот размытый силуэт. Я нырнула прямо внутрь этой тени, и она облекла меня в своё легкое, но прочное одеяние.

В то же мгновение острая боль пронзила меня всю, от головы до пят, будто огненная стрела прошила мое тело.

Я испытала странное ощущение, что вобрала в себя чьи-то воспоминания. Сердце мое раздвоилось и впустило туда чужую любовь. Я почувствовала ее всем своим существом – такую любовь, которую не знала никогда до этого мига. Но… это была не моя любовь… Это было чувство какой-то другой девушки. К незнакомому мужчине. Тем не менее, я воспринимала эту любовь, как свою.

Передо мной прошла череда картинок – робкие, притягательные взгляды, танец и касания рукавами… Какая-то клятва… Никто и никогда не разлучит нас… Предстоящая свадьба… А потом… что случилось потом?.. Откуда-то выскочила дата – 10 октября – он уехал… и разлука, расставание… Из тех, что именуют маленькой смертью.

И перед глазами почему-то опять встала картина разрывающего сердце бега по мостовой рыдающей девушки…

Сердце сжалось так, что на какое-то время я перестала дышать.

В эту секунду мой путь к окну был завершен.

И в тот же момент снаружи раздались грубые голоса, и я, уже достигнув окна, невольно обернулась на дверь.

- …Вторая игра, Олег Вадимович! – послышался неприятный тенорок.

Чекнецкий! ЗДЕСЬ!!!

- Кто ведет запись? – спросил кто-то резко. Наверно, это был он.

- Секретарь прибудет с минуты на минуту. Олег Вадимович! В игровой что-то странное…

- Странное?.. Что именно?.. – задал вопрос Чекнецкий голосом, окрашенным в такой багровый тон, что я сразу поняла – мои представления в кухне об улыбчивом молодом человеке не сбудутся.

Опираясь рукой на подоконник, я в ужасе заметила, что голоса стали громче.

Они приближались!..

- Карты, Олег Вадимович!.. – залебезил собеседник, чуть задыхаясь, будто не поспевал за тем, кому отчитывался. – Карты рассыпаны! Неужели кто-то из МИРА?..

- Из МИРА?!

Тон Чекнецкого стал тверже холодного металла.

- Проверить все помещения. Банкетный зал и всё остальное. Немедленно! Ты слышал?!

- Олег Вадимович…

Голоса раздались совсем рядом.

Я инстинктивно отскочила от окна и, всё ещё облаченная во что-то легчайшее, словно сотканное из лунного света, встала на цыпочках за шкафом в углу.

В пересыхающем от страха горле не хватало воздуха. Перед глазами, как будто в предчувствии неминуемого конца, начали мелькать картины давнего и недавнего прошлого… И то последнее счастливое летнее утро, когда я шла в училище на контрольную по музлитературе. Тогда я еще не знала, что вместо солнечной Италии жизнь заведет меня в несуществующее кафе за черным лугом… Каким пустяком казалась мне в эти долгие мгновения та несданная контрольная! Ведь тогда со мной был самый любимый в мире город… ласковый июнь целовал мои оголенные плечи, беспечный ветер трепал длинные волосы, которых уже не вернуть; и веселое солнце щедро дарило свои лучи…

Как давно это было…

Я больше никогда не увижу солнца.

Мне осталось ждать совсем немного.

И в последние минуты со мной – только эта темная комната с отблесками осенней луны из окна.

Эта ловушка.

Тупик, из которого нет выхода.

Я сжалась внутри неясной тени, окутывавшей меня.

- … Здесь тоже проверить, Олег Вадимович?.. – вырвал меня из воспоминаний, смешанных с ужасающей реальностью, шепелявый тенор, и низкая дверь распахнулась настежь.

В проеме показалась коренастая кривоногая фигура. Она прислонила руку козырьком ко лбу, и маленькие неприятные глазки, сощурившись, быстро забегали из угла в угол.

Потом расширились и без того широкие ноздри пришельца и втянули в себя как будто весь воздух, что был в комнате.

Забившись в угол, как загнанная мышка, я застыла от ужаса. Поднятая ноздрями посетителя, в комнате взвилась белесая пыль.

Господи, только бы не чихнуть!..

Изо всех сил я сдержала этот мучительный порыв.

Уходи! Уходи!!!

Но фигура, видимо, не удовлетворилась осмотром от двери. Помедлив, она сделала шаг вперед и начала неспешный обход комнаты.

Я замерла, почти не дыша.

Стена. Вторая стена. Маленький столик в центре… Вот проверяющий коснулся руками шкафа… Вот ощупал комод… Но, как бы медленны ни были эти движения, он неотвратимо приближается к углу, за которым, завернувшись в чью-то неощутимую тень, стою я…

Вдруг ребро шкафа ухватила костлявая рука. Слегка приподнялась и помялась светлая ткань под волосатыми пальцами, возникшими прямо перед моими глазами.

- Тарас! Ну что там? – недовольно раздалось снаружи.

Рука отпустила ткань, и та вновь заструилась по деревянному боку шкафа.

Совсем рядом раздался тяжелый топот, и чуть ли не в ухо мне гаркнул сиплый тенор:

- Только память невесты… Никого…

- Тогда иди сюда! - приказал металлический голос.

Шаги поспешили обратно к двери, и зловещая фигура исчезла. Дверь с громким стуком захлопнулась.

Прошло еще несколько секунд.

И из моего горла вырвался сдавленный выдох облегчения.

Нет, здесь была не только память невесты… Та, кого они искали, тоже находилась в этой комнате… Просто за минуту до появления коренастого меня поманила к себе еле различимая серебристая тень девушки. И укрыла своим одеянием-невидимкой.

И только это меня спасло.

Слегка придя в себя, я хотела выйти из уютного облачения, но неожиданно обнаружила, что стою под темным потолком уже без его защиты. Сердце сильно и неровно билось. На лбу выступили капельки пота. Нужно бежать отсюда, и как можно скорее… Все эти тени, силуэты, фигуры… странные, страшные… Зачем же бабочка принесла меня сюда?!

Трясущимися ногами я сделала шаг к дверце, выводящей наружу, в темный коридор третьего этажа неприветливого кафе «Лабиринт».

Мертвый воздух как будто напрягся.

И в нем звонко, как капель, вдруг рассыпался и утих отголосок плача, и крылом взмахнуло легкое движение хрупкой руки…

Стоя уже у самой двери, я автоматически обернулась в ту сторону, куда промелькнула серебристая память невесты.

В полумраке белели все те же завешенные тканью какие-то шифоньерки, тумбы и пустой столик посреди комнаты.

Пустой?..

По-моему, там что-то есть…

Вглядываясь в полумрак, я медленно сделала шаг к столику. Потом еще один… Еще и еще… Пока, наконец, не оказалась возле него.

На краю стола лежал какой-то длинный плоский предмет… похожий на журнал.

Я взяла его в руки и поднесла к глазам.

Неразборчивый почерк… и все же… и все же ЭТО БЫЛ ОН!

«Календарь нимф»!

Пробормотав «Спасибо…» невидимой обитательнице комнаты, я схватила долгожданный подарок в руку и стрелой выскочила за дверь.

Теперь бегом отсюда!!!

Быстрее, быстрее, быстрее…

По вязкому, рыхлому, как песок, полу бесшумно побежали мои шаги. В кромешной мгле ничего не было видно – широкий коридор или узкий, короткий или длинный… Он нигде не кончался, и все время куда-то сворачивал…

И ни единого, даже самого слабого проблеска света…

Вдруг в обступающем мраке я больно наткнулась на что-то…

По-моему, это лестница!

Потирая ушибленное ребро, я ухватилась за перила и начала было спускаться вниз…

Со второго этажа неожиданно раздался веселый женский смех и пьяные реплики. Откуда-то блеснул свет и недовольный высокий голос промолвил:

- Да проверь ты, в конце концов, третий этаж! Кто-то же рассыпал колоду!

- Госпожа секретарь, но я обошел все номера!

Страх вмиг сковал мои ноги, и я, замерев, притаилась на лестнице. Сердце под сарафаном кувыркалось, как бешеное.

- Недавно интересовались одним старым пари. Пари 1986 года.

- Память невесты?

- Да, именно она. Еще раз проверь одиннадцатый номер. Да шустрее! Кто бы это ни был, он должен скрываться именно там!

Где-то внизу, видимо, приоткрылась дверь, потому что свет блеснул ярче.

- Слушаюсь, госпожа секретарь! – послышалось совсем рядом.

Не дожидаясь развязки, ноги вдруг стремительно понесли меня вниз по лестнице. Я бежала, как оглашенная, вниз и вниз, а потом, когда лестница, наконец, кончилась, метнулась на мерцающий где-то далеко-далеко тусклый огонек фонаря с улицы.

Пробежав еще несколько метров, я увидела расширяющийся навстречу проем двери, а за ним темное небо и огромную круглую луну.

Луна заплясала перед глазами, я завернула за угол и, сжимая в руках бесценный «Календарь нимф», без сил рухнула на маленький дощатый порог почты.

И только в этот момент заметила, что один из моих шлепанцев остался где-то в глубине кафе «Лабиринт».

На другой, живой стороне кафе уже смеркалось. Порог избушки начинал тонуть в сгущающемся вечернем мраке. Зажав оставшийся шлепанец в руке, я понеслась босиком через стремительно тускнеющий под заходящим солнцем луг, слыша в тишине лишь неровный стук собственного сердца. Вековые дубы, беззвучно шелестя, кивали мне издалека своими огромными кронами. И они не кончались… Они нигде не кончались! Они лишь сужались где-то на едва различимом горизонте.

Больше никогда… никогда… - тяжелым колоколом звенело в голове.

Страх гнал меня вперед. Он нес меня на своих воздушных парусах и придавал отчаянную скорость. Пока я еще здесь, на этом лугу, он не отпустит меня…

Острые шипы каких-то растений кололи мои ноги, но я этого не замечала. Я чувствовала за своей спиной десятки невидимых рук, тянущихся к моей одежде… Те самые липкие, жадные, голодные взгляды прожигали дыры в моём тонком сарафане, оставляя метки между худыми лопатками. Мне казалось, что те, кому повезло больше, успевают коснуться меня губами… Отвратительными, влажными, мертвыми губами…

Я ощущала кожей эти ожоги… и язвы, в которые превращаются следы поцелуев…

… Вдруг мои ноги сами собой взлетели на пригорок, и я, от неожиданности споткнувшись на последнем шаге, распласталась на

дорожном асфальте.

От резкого падения мысли в голове рассыпались, как фигурки детской пирамидки.

С трудом приподнявшись, тяжело дыша, я села прямо посреди темной дороги. Машинально потрогала окровавленные ступни. Потом придвинула к себе отлетевший в сторону «Календарь нимф». И только тут сообразила, что луг, наконец, кончился.

И преследовавшие меня существа остались позади.

В душу неуверенно прокралось тихое ликование.

Они остались там!

Я СВОБОДНА!

И над лугом, лежащим подо мной, над далеким дубовым лесом, над дорогой, на которой я сидела - пролетел мой громкий торжествующий крик.

Он еще не успел утихнуть, когда на левое плечо легла тяжелая рука.

И сзади, отрубая слова, как куски от скалы, прозвучал мужской голос:

- А теперь вставай. Я давно тебя жду. И уже заждался.

Крик повторился. И теперь это был вопль смертельного ужаса.

Я поняла, что у меня не хватит сил обернуться.

Ловушка захлопнулась.

… - Даша! Даша! – затряс меня кто-то за плечи. Голос… он какой-то знакомый… И лицо, белеющее передо мной, тоже знакомое. Это…это…

- Даша, вставай, милая! Это же я… Я приехал на машине… С тобой всё в порядке?

Полубезумным взглядом я уставилась на Степину белую рубашку.

- Это ты?.. – хрипло прошептала я.

- Вставай… - он взвалил меня на плечо и потащил куда-то. – Сейчас, сейчас, тут близко…

И в следующую секунду я, как сноп, рухнула в салон «пятерки» Стаса Ревицкого.

Свет внутри салона больно ударил меня по зрачкам. Я невольно сощурилась.

Через мгновение за рулем появился Степа. Все эти ощущения были нечеткими, и картины плыли, как в тумане.

Машина тронулась, кресло подо мной качнулось, темнота за окном встала высокой стеной.

Сбоку раздались какие-то звуки. Я медленно повернула голову и увидела Степино довольное лицо, шевелящиеся губы и руку, трясущую ключами от машины.

- Дубликат ключей… дубликат ключей… - шибануло по мозгам.

Я посмотрела на эту руку в веснушках и на неприятно дребезжащие ключи.

Мы слишком далеко зашли.

- …Зато теперь я знаю код, - закончила я рассказ, лежа в постели с компрессом на голове и чашкой кофе на тумбочке.

И рюмочкой виски рядом.

Запоздалый нервный озноб, настигший меня уже на пороге дома, сейчас почти прошел. Мне было тепло, уютно и даже спокойно. Рядом в кресле восседал веснушчатый Степа и озабоченно смотрел на меня.

Домой я явилась босиком. Оставшийся шлепанец пришлось выбросить возле урны у подъезда. Бросить его прямо в урну, в гору бутылок, бумаг и окурков не поднялась рука. В другое время я бы очень сокрушалась о потере любимой обуви (эти шлепанцы с плетеными ремешками отец привез из Индии), но сейчас мне хотелось только одного – уснуть глубоким и ровным сном.

А проснувшись…

Но нет. Этого-то точно не случится. Иначе мне стоило бы проснуться уже давно…

В роскошном номере итальянского отеля…

- Значит, завтра ты уже сможешь закрыть пари на законных, так сказать, основаниях… - перебил моё мысленное лирическое отступление Степа.

Образ итальянского отеля мгновенно разрушился, а вместо него в памяти возник металлический голос «госпожи секретаря» по телефону, и мое сердце покрылось тонкой, едва ощутимой корочкой льда. И живое биение его под этой корочкой чуть отдалилось…

И в этот миг те самые, глубокие файлы памяти, ключ к которым, казалось, потерян навсегда, наконец, открылись.

И я вспомнила всё.

Легкий трепет проник под одежду, когда я, неотрывно глядя на Бориса Тимофеевича, молчаливо села в кресло и поставила перед собой чашку обжигающего боливийского кофе.

- Я вернул тебя ненадолго в те страницы, которые были закрыты для твоей памяти все эти 12 лет, - начал он, тоже глядя мне прямо в глаза. – Вернул в один из тех дней, которые ты помимо своей воли, и сама того не зная, посвятила моему спасению. Их было много, этих дней…

Я опустила голову. Руки, лежащие на скатерти, предательски дрожали.

А Борис Тимофеевич, отвернувшись к окну, продолжил свое повествование.

- Это как транс, как гипноз… Только сильнее и вернее. У тебя было две жизни, но знала ты только об одной. Прости, что я подверг тебя таким испытаниям… я не мог поступить иначе. И ты уже знаешь, почему. Ты уже на пороге разгадки. И на пороге избавления меня от этого груза, который, как уродливый горб, я носил 19 лет… И до сих пор он еще со мной. Ты ведь все помнишь, Даша?

Произнеся последнюю фразу, пожилой мужчина вновь повернулся ко мне, и меня поразил его взгляд. Да, теперь я помнила, что в течение 12-ти лет, до самого последнего времени, я бывала здесь почти каждый день. Память словно проснулась от двенадцатилетней спячки и стала такой ясной, что казалось странным, что столько времени это теперь такое уверенное знание было столь надежно спрятано от меня. В моей же голове… А управлял файлами и манипулировал мной, как марионеткой, безобидный с виду старичок-антиквар с верхнего этажа.

Я молча смотрела в его напряженное лицо.

- Ты помнишь?.. – повторил он тревожно.

Не говоря ни слова и по-прежнему не отрывая от него глаз, я кивнула.

Он перевел дыхание и продолжил:

- Пьеса, которую ты ищешь - в сборнике под номером четыре. Она называется «Эхо». Над ней есть надпись – «Посвящается Але». К сожалению, я не могу сказать тебе больше, чем мне позволено… Ты же умная, Даша… Я не зря выбрал тебя… Поставил на тебя… Ставки, снова ставки… - лицо его мучительно дернулось. Он судорожно вздохнул, потом закрыл глаза и постоял так несколько мгновений, прислонившись к стене, прежде чем продолжить:

- Они будут всячески мешать тебе. Будут искушать… Не поддавайся и не отступай.

По-прежнему беззвучно сидя в кресле, я дрожала, как промокшая под холодным дождем мышь. И не отвечала ни нет, ни да.

- Билеты тебе нужно отыскать как можно скорее. И… самое главное. Первый тур конкурса состоится через три дня. И ты должна успеть… - Он опять судорожно вздохнул. - Но если…

Я вдруг увидела, что лицо его постепенно мутнеет, белеет, черты искажаются и сливаются… и фигура, истончаясь, на моих глазах становится прозрачной светлой тенью.

Я вскочила в кресла. Чашка с горячим кофе опрокинулась на пол.

- Борис Тимофеевич! – кинулась я к облаку, стремительно теряющему очертания антиквара. – Я ведь и правда уже на самом пороге! Я догадываюсь, что мне нужно сделать, и я сделаю это! Ведь не зря же вы учили меня 12 лет?! Я помню каждый ваш урок! Я… - я схватила его за тающую, ускользающую руку.

Но только легкий дым просочился сквозь мои длинные музыкальные пальцы.

- Борис Тимофеевич! - отчаянно закричала я, безуспешно пытаясь удержать призрак в ладони.

Но дым рассеялся, и наступила спокойная тишина. И в этой тишине ходики на стене начали свой отчет последнего отпущенного мне времени.

Вот уже третий час мы со Степой лежали на своих спальных местах, а сна не было ни в одном глазу. Обсудив все происходящее уже сотню раз, и раз пятнадцать пожелав друг другу спокойной ночи, мы всё никак не могли успокоиться, кто-нибудь снова бросал короткую фразу, другой цеплялся за нее, и разговор вспыхивал заново.

И постоянно, как будто фоном, во мне существовала одна неуходящая мысль. Она стояла в центре всех остальных мыслей, прямая и высокая, как стена.

Все свершится завтра.

Завтра ночью.

И с каждой секундой эта ночь приближается.

- …А что «Эхо»? – спросил Степа. – Сложная вещь?

- Нет, - подумав, ответила я, – технически не очень… Тут важно другое…

- Что именно? – Парень приподнял от подушки чернеющую в лунном свете голову.

Вопреки нашему общему желанию, сегодня мы ночевали в квартире его дяди. Вечером, после ужина, нас неудержимо и необъяснимо потянуло туда. И мы, не сговариваясь, решили провести последнюю ночь перед решающей игрой в широкой, угрюмой комнате антиквара. Со скрипучими полами и французской кроватью с шишечками на спинке…

Как и прежде, огромная белая луна озаряла дальнюю стену, выстлав дорожку по мягкому старинному ковру.

- Важно передать состояние, владевшее композитором в момент сочинения этой музыки… То ощущение, которое он желал донести до слушателя, - попыталась я в простых выражениях объяснить Степе свою основную задачу.

- А что за состояние? – заладил тот, как попугай.

Я задумалась, ища нужные слова…

Состояние…

Когда я начала разбирать «Эхо», окружавший меня светлый июньский день словно приглушил свои яркие краски. Музыка не была особенно сложной для исполнения… но она непредсказуемой и не похожей ни на что из того, что я слышала раньше.

Даже на «Свадебное танго».

Стиль, безусловно, угадывался, но она была еще тоньше… еще острее… еще пронзительнее…

Казалось, струны черной гитары неизвестного мастера режут мне пальцы, чтобы я сильнее чувствовала боль автора и выплеснула ее на сцену с максимальной точностью…

- Мучительное… - вымолвила я.

- Как ты можешь передать что-то от себя? – удивился Степа. – Ведь ты просто играешь ноты…

- Наверное, ты никогда не любил…

- При чем тут это? - и он смутился.

- А ты не задумывался, почему одну и ту же песню один певец поет так, что можно во время его пения спокойно помешивать на кухне суп и не прерывать болтовни по телефону, а другой сначала заставит выронить ложку, потом без объяснений опустить трубку на рычаг и тихо заплакать?.. Почему один создает хаос из звуков, а другой гармонию?.. Вот моя задача – стать тем самым вторым певцом. От которого зал замолкнет так, что слышно будет писк комара под люстрой. И людей охватит чувство причастности к этой музыке и ее глубокое постижение…

Произнеся эту речь, в которой я не смогла выразить и четверти того, что хотела донести до толстокожего мальчишки, я зевнула и повернулась на бок.

- Давай все-таки попробуем уснуть…

- Так вот оно что, оказывается… А я думал, лучшим сочтут того, кто не будет запинаться, ни разу не ошибётся… - удивленно прокомментировал парень, пропустив мимо ушей последнюю фразу.

Пришлось вновь вступить в диалог.

- Ошибаться и запинаться на международном конкурсе не будет никто. Это не утренник в детском саду. Поэтому, - я снова зевнула, - критериями для жюри будет, безусловно, владение инструментом, техника, красота звука и… эмоциональность, единение с образом – то, о чем я тебе только что сказала… Всё, я сплю!

- А ты хорошо играешь? – вдруг поинтересовался рыжий мальчишка.

- Хорошо, – нескромно ответила я. – У меня за плечами четыре первых места и один Гран-при. В Австрии.

- Ух ты! Вот это да! – раздалось за спиной бодрое восклицание. - А…

- Больше никаких вопросов, – оборвала я. - Завтра тяжелый день.

Восклицание сменил удрученный вздох.

- И ночь, - добавил Степа грустно.

- Спокойной ночи, - в шестнадцатый раз пожелала я, на этот раз не поддавшись на провокацию.

Подождав от меня еще чего-то, но так и не дождавшись больше ни слова, Степа тоже повернулся на бок, и до меня донесся его глухой ответ:

- Приятных сновидений…

Через некоторое время он тихонько засопел.

А я еще долго ворочалась с боку на бок, чувствуя в пустых ладонях то острые гитарные струны, то шершавые картонные карты…

Наконец, белая луна убаюкала меня, и комната растворилась в глубоком и ровном сне.

«Я же иду не играть… А только подменить карты…» - как будто шепнула я ему.

Зачем?.. Зачем я говорю ему это?..

«У них всегда будет только королевский флеш… Его ничем не перебьешь!», - тоже шепотом ответил мне дед и вдруг озорно подмигнул.

Я торопливо вытащила аппарат из кармана.

- Алло?

- Он здесь, у подъезда! – затараторил Степа. – Он не может ехать! Машина выведена из строя, так что не волнуйся и не спеши! – в голосе его прозвучали нотки гордости.

Но почему, почему это известие не обрадовало меня, а лишь приблизило взгляд смертоносной тоски, бродящей в сумерках по лугу, который в ярких закатных лучах лежит передо мною?.. Я стою у края дороги, возле самого откоса, и, беседуя со Степой, изо всех сил оттягиваю миг, когда ступлю на него, и мой путь потечет вниз…

- Даша… - послышался из трубки дрогнувший голос.

- Что? - я смотрела на выпавшее из-под туч солнце, окунающееся в линию горизонта.

- Я нашел… - пауза.

- Что нашел?

Снова пауза. Потом срывающийся голос.

- Я нашел билеты на Милан на твое имя. Они были в томе Пушкина, который ты уронила. В «Пиковой даме»…

«Пиковая дама»… Да-да… конечно!.. Участница королевского флеша!

Руки мои под солнцем стали отливать бледно-розовым.

- Отличная новость! – кивнула я.

- Твой вылет сегодня.

Я не поняла…

- Сегодня?!

Как же так?.. Мысли завертелись бешеной каруселью.

В полной растерянности я стояла на краю дороги, как на берегу волнующегося моря, и разглядывала свои розовые локти.

Он не мог… Борис Тимофеевич не мог так ошибиться…

И ты должна успеть… - вдруг вспомнилась его тревожная фраза.

- Не может быть! – наконец, прокричала я, и эхо откуда-то со стороны леса крикнуло мне в ответ:

- Может быть!..

- Ты проверил число? Сегодня 14-е! Первый тур 16-го! Я должна улететь завтра! Слышишь? Ты слышишь меня?!

- Слышу, – сказал вдруг Степа так отчетливо, как будто стоял рядом со мной. – Я и имел в виду завтра, 15 июня.

Я нахмурилась. Зачем этот болван отвлекает и путает меня?! Он мог бы сообщить мне эту новость и дома…

Но новость была ещё не закончена. Голос Степы внезапно понизился до бесцветного шепота.

- Время отправления ноль часов двадцать две минуты. Почему я сказал сегодня?.. Просто это почти сегодня…

Ноль двадцать две?..

- Но ведь тогда я… Я не успеваю на игру! - закричала я в отчаянии, и эхо темного леса снова повторило за мной:

- Не успеваешь на игру…

- В том-то и дело…

- Тогда играть придется тебе! – произнесла я растерянно, но эхо опять переврало смысл и ткнуло мне прямо в лицо внезапно поднявшимся ветром колючее, острое слово:

- ТЕБЕ!!!

- Я не умею… - запаниковал Степа.

Темнота над лугом начала сгущаться. Времени на принятие какого-то другого решения не было.

Борис Тимофеевич, милый! Почему 0.22? Ну почему???

Степа молчал.

- Карты сделают всё за тебя, – пряча отчаяние, как птицу в клетку, наконец, твердо сказала я. - Дай мне возможность положить их в игровой комнате. Я вернусь и научу тебя правилам. У нас нет другого выхода. Ты слышишь меня?

Тишина.

- Ты слышишь меня???

…