Изабелла Кроткова Квартира выше этажом - Марк Смилевич – браво! Отгадано двадцать музыкальных отрывков из двадцати. У вас, разумеется, пятерка. Варя Козырева – четыре. Как же вы не узнали вступление?.. Там же просто – начинается с пиццикато, потом минорный аккорд!.. Я, задумавшись, посмотрела за окно на склонивший голову клен. Сегодня оглашение результатов последней контрольной, а на завтра уже взяты билеты на Средиземное море – впервые в жизни мы всей семьей вылетаем на отдых за границу. Наконец-то я отдохну как следует! За последний месяц гитарный футляр уже оттянул все плечи… Это будут мои самые счастливые каникулы! А молодец Марк! Взять и отгадать все номера! Это ведь не просто рядовая контрольная – это безумная затея преподавателя под названием «Двадцать мировых оперных шедевров». Нужно было угадать музыку, пройденную и прослушанную за весь четырехлетний курс обучения. Но я тоже не промах! Я узнала все отрывки, и сейчас Артем Витальевич… -… Буранюк! Вы меня слышите?.. Услыхав донесшуюся откуда-то свою фамилию, я повернулась от окна и увидела грустное лицо Артема Витальевича, преподавателя по музыкальной литературе. - Даша, я не понимаю… Как вы могли наделать такое количество ошибок?.. Я был просто вынужден поставить два. По окончании подойдите и уточните время пересдачи. На это у вас остается пять дней. Я растерялась. Какая пересдача?.. Какие пять дней?!. - Подождите, Артем Витальевич… как же так?!. – вскочила я с места. – Я же все написала… Подошедший Артем Витальевич положил передо мной лист с моей работой. - Ваша? Я уставилась на лист. Ну да, моя. И в то же время… что за ерунда?.. Я точно помню, что вторым номером было ариозо Ленского, а здесь написано – моей рукой – ария Онегина… И здесь тоже, Сальери вместо Моцарта… Чувствуя нависшую над поездкой угрозу, я резко оттолкнула от себя ужасный лист. - Нет, не моя. Я этого не писала! Артем Витальевич ткнул в надпись: «Письменная экзаменационная работа по музыкальной литературе студентки четвертого курса народного отделения Дарьи Буранюк…» - Как это не ваша? Вы же лично подписывали свою контрольную!.. Почерк ваш? Почерк мой, но то, что написано дальше моим почерком, не лезет ни в какие ворота… - Мой, но… Артем Витальевич развернулся и пошел прочь, раздраженно бросив на ходу: - Выберите время для пересдачи на этой неделе. Все свободны. Да это просто бред какой-то!.. Растолкав текущую к выходу веселую толпу, я подбежала к педагогу. - Артем Витальевич, но у меня билет на самолет на завтра… - В таком случае пересдать придется через год, и тогда же получите диплом. Выбирайте, что для вас важнее. Нет, только не это!.. Отец… Страшно даже представить его реакцию!.. - А сегодня… сегодня никак нельзя пересдать?.. - А вы готовы пересдать сегодня? Ведь в случае неудачной пересдачи вас гарантированно оставят на второй год! Увидев мои наполнившиеся слезами глаза, преподаватель смягчился. - Ну-ну, Даша, не плачьте! Это еще не трагедия. Честно говоря… - он понизил голос, – если бы работы проверял я один, я натянул бы вам тройку. Ведь у меня просто в голове не укладывается – как вы могли понаписать такого! Лауреат шести международных конкурсов, гордость училища, и вдруг спутать Онегина с Ленским, а Аиду с Травиатой… Вы же всё отлично знали! У вас же пятерка в полугодии! Я опять взглянула на лежащий передо мной листок. - Я сама не понимаю, как я могла это написать! – увидев слова «ария Онегина», я в отчаяньи выкрикнула. – Да и не писала я этого! Артем Витальевич вздохнул. - К сожалению, даже не знаю, чем вам помочь. Для пересдачи должна вновь собраться экзаменационная комиссия, а Элеонора Львовна и Иннокентий Викторович сегодня принимают экзамены на отделении теории. Самое раннее, когда мы сможем вас принять – это завтра. Я горько усмехнулась. Значение имеет только сегодня. А завтра или через пять дней – уже неважно. Прощай, Средиземное море!.. Я набрала в грудь воздуха и обреченно сказала: - Тогда в любой день. Мне всё равно. И, зажав в кулаке злополучный клочок бумаги с ответами, медленно вышла из класса. *** …- Алеша, угомонись и не мешай мне. Даша, это ты? Ну как контрольная? Иди сюда. Посоветуй, какой взять сарафан – голубой или сиреневый? Или, может, оба? Мама вышла в прихожую, неся на руке два сарафана. - Возьми голубой…- произнесла я, тяжело опускаясь на низкую тумбу для газет. Следом за мамой в коридор выскочил младший брат. - Алеша, да сядь ты на место, сил уже нет никаких! Из-за тебя забуду что-нибудь важное! Господи, как с тобой учителя справляются?.. Брал бы пример со старшей сестры! Вот Даша действительно заслужила поездку, педагоги на нее не нарадуются! Надув губы, шестиклассник ушел в комнату. Мама, свернув сарафаны в кучу, повернулась ко мне. - Дашка, что с тобой?.. Внезапно я припала к её плечу и разрыдалась. А из ладони выпал листок, на котором стояла жирная двойка. … - Нет, Игорь, поездку надо отменять, - резюмировала мама, когда вся семья собралась на кухне. – Как же мы поедем без Даши?.. Отец стоял, как монумент, грозно подперев спиной дверь кухни. Выслушав длинную мамину речь, завершившуюся этими словами, он долго молчал и, наконец, тяжело произнес: - Лера, я тебя понял, а теперь послушай меня. Что значит – как мы поедем без Даши? Даша не ребенок, ей скоро девятнадцать лет. Она должна была просто лучше готовиться к экзаменам. У всех нас был тяжелый год… Мама хотела что-то возразить, но отец жестом остановил её. - … и я считаю, что из-за Дашкиной глупости, безалаберности – называй это как хочешь – лишать всю семью возможности настоящего отдыха, о котором мы так мечтали, просто несправедливо. - Да, несправедливо, - тихонько поддакнул из-за угла предатель Алешка. И в этот момент все посмотрели на меня, как на подсудимого, которому предоставляется последнее слово. Я окинула взглядом сурового отца, преданную маму и замершего в ожидании братишку. И, скрепя сердце, объявила: - Я считаю, вы просто обязаны полететь. Я настаиваю. – Настояние получилось какое-то неуверенное. - А в следующий раз мы непременно отдохнем все вместе. Ну, раз уж так вышло… - Три – один, - констатировал отец и посмотрел на маму. Та некоторое время молчала, но, поймав мою вымученную улыбку, наконец, сдавленно произнесла: - Ну, хорошо. После обеда съезжу сдам Дашин билет… Таким образом, заседание семейного совета состоялось, и наутро все, кроме меня, улетели в Италию. Сдерживая слезы, я проводила их в аэропорт, выслушала мамины последние наставления и с нелегким сердцем вернулась домой. Квартира встретила меня непривычным безмолвием – ни маминой болтовни по телефону, ни тяжелых шагов отца, ни воплей каких-то мультяшных уродов из Алешкиного компьютера. Впервые в жизни я осталась дома совсем одна. Телефонный автоответчик мигнул красным огоньком. Я нажала на кнопочку. - Даша Буранюк? Это Артем Витальевич. Ваша пересдача назначена на 12 часов дня четвертого июня. Жду вас в аудитории номер 17. Готовьтесь. Желаю успеха. Я представила золотящееся в закатном солнце Средиземное море, потом подошла к полке, где громоздилась куча дисков с классической музыкой и вытащила оттуда концертное исполнение оперы Дмитрия Шостаковича «Катерина Измайлова». Включив оперу с жутковатым сюжетом, я устроилась в вертящемся кресле за компьютером и начала водить мышкой по коврику, стреляя разноцветных пиратов. - «Помер Борис Тимофеевич!..» – пророкотал из наушников глубокий бас. Я приготовилась к вдумчивому прослушиванию, но не успела дослушать первую строку арии, как содрогнулась в кресле – кто-то так неистово колотил в дверь, словно хотел во что бы то ни стало сорвать ее с петель. Скинув наушники, я побежала в прихожую и прильнула к глазку. За дверью стояла соседка снизу, толстая Надя Козяичева. Я открыла дверь и вопросительно посмотрела на нее. - Помер Борис Тимофеевич, - сообщила та. - Что?.. - Сосед твой сверху, говорю, помер, - втолковала Надя, - по пятнадцать рублей с квартиры собираем на венок. Я вам звоню-звоню, стучу-стучу… Ты спала, что ли? Я мельком посмотрела на Надины огромные кулаки. Да ты своим стуком и Бориса Тимофеевича из гроба поднимешь!.. -Ага, - испытывая какое-то странное смятение, сказала я, сгребла мелочь с тумбочки и сунула ей в потную ладонь. - А родители где? – поинтересовалась Надя. - Уехали, - коротко ответила я, захлопывая дверь. Черт знает что. Взгляд упал на лист с контрольной – он, до сих пор никем в суматохе не поднятый, валялся возле полки с обувью. Я подобрала его и медленно поднесла к глазам. И все-таки, что-то в нем не то. Я не могла написать этого. Я вдруг отчетливо вспомнила, как звучал этот второй отрывок, заданный для угадывания, и как моя рука уверенно выводила на бумаге: «Ариозо Ленского»… Почему же сейчас я вижу совсем другие слова?.. И… И совсем другой листок! Память, открывшая мне момент написания, явила мне и тот лист, на котором было начертано про ариозо Ленского. Тетрадный лист в клеточку, обычного формата. Этот листок тоже был в клеточку, но она была чуть мельче. И сам лист был чуть-чуть меньше обычного. Кто-то подменил листы! Но кто, кто? И зачем? Скорее всего, кто-то сделал это из зависти – незадолго до экзаменов я во всеуслышание объявила о семейной поездке в Италию после окончания училища. И, как водится, не все восприняли это известие с радостью. Светка Липатова, помнится, недовольно протянула: - Конечно, у тебя же папа – адвокат… И Лена Курганова тоже скривилась и шепнула Светке: «Деньги некуда девать…» Припоминая все это, я вновь посмотрела на листок. Потом вынула из сумки тетрадь – ту самую, из которой был вырван лист для контрольной. И вложила в нее тот, что держала в руках. Он был явно мал – он лежал в тетради, словно младший брат всех остальных, скрепленных дугами скобок. Если это кто-то из завистливых одногруппников… что ж, пусть радуются. Скоро я получу диплом и, надеюсь, больше никогда их не увижу. …Но ведь почерк, которым выполнена контрольная – мой почерк! И он не подделан, нет – я ясно вижу свою руку. Как же так?.. Так ничего и не поняв, я прошла обратно в комнату и вновь надела наушники. «Ах, Борис Тимофеевич, зачем ты покинул нас?!.» - на невероятной высоте завизжал истерический женский голос. Я вздрогнула от какого-то нехорошего ощущения и тут же сорвала их обратно. Квартира Бориса Тимофеевича, того, что умер наяву, а не в опере, располагалась как раз надо мной. Борис Тимофеевич Залевский. Одинокий пенсионер. Кажется, антиквар. Я была у него однажды, в детстве – мой брат Алешка тогда еще даже не родился. Я относила пожилому антиквару блины – была масленица, мама напекла блинов и послала меня с огромным блюдом раздать их всем соседям. Тогда-то в первый и единственный раз я и попала к Борису Тимофеевичу. У него было очень уютно и интересно – много картин, каких-то старинных предметов… Борис Тимофеевич, помнится, налил мне чаю с мятой и земляничным вареньем… А теперь его уже нет… Я поняла, что, несмотря на необходимость подготовки к музлитературе, не смогу больше слушать «Катерину Измайлову», вытащила диск и сунула его обратно на полку. Тишина вновь объяла меня со всех сторон. При мысли, что в квартире наверху стоит такая же неживая тишина, стало жутковато. Может, послушать что-нибудь повеселее? Например, «Свадьбу Фигаро»?.. Но почему-то мне показалось это неэтичным по отношению к лежащему наверху покойнику. Внезапно мне стало безразлично все на свете. Пусть даже я останусь на второй год. Я выдернула наушники и выключила компьютер. *** Через три дня я успела привыкнуть к одиночеству в квартире. Понемногу оно даже стало мне нравиться. Я могла сколько угодно валяться в ванне, без брюзжания отца «Ну когда она, наконец, закончит свои мыльно-рыльные процедуры?! Она же здесь не одна!» И сколько угодно играть в «Растения и зомби», без увещеваний мамы: «Даша, ты уже взрослая, тебе пора стать серьезнее. Дай поиграть Алеше. А сама лучше подучи «Движение» Диенса…» Теперь, отложив «Движение» Диенса в дальний угол, я играла в «Зомби» до одурения. Еще я сидела по ночам в Интернете и спала до одиннадцати. Единственное, чего я не делала – это не готовилась к пересдаче. Стоило мне только приблизиться к наушникам, как в памяти оживал бас, ревущий «Помер Борис Тимофеевич!..» Однако, время, отпущенное на подготовку, истекало, и после завтрака я решила все-таки переступить через внутреннюю преграду и послушать что-нибудь вразбивку, пытаясь при этом угадать, что именно я слушаю. Но стоило мне лениво потянуться за дисками, как раздался звонок в дверь. Надеюсь, больше никто не умер?.. – с этой нехорошей мыслью я пошла открывать. За дверью стоял светловолосый веснушчатый парень лет шестнадцати с падающей набок челкой. В руке он держал огромный чемодан. - Я – Степа! – сообщил он мне с лучезарной улыбкой. - А я – Даша, - в ответ представилась я, не понимая, что означает этот визит. - А где Борис Тимофеевич? – выдержав паузу, спросил незваный гость, незаметно заглядывая за мою спину. Это словосочетание заставило меня насторожиться. - Так схоронили вчера… - тихо произнесла я. - Кого?.. – нахмурился Степа. - Бориса Т… - продолжить я не успела, потому что Степа, качнувшись, упал вместе с чемоданом прямо в мои объятия. Мне ничего не оставалось, как затащить его в прихожую и усадить на стул. Через несколько секунд парень пришел в себя и спросил: - А ты кто? - Я – Даша, - повторила я. – Соседка. - Соседка?..- не понял Степа. - Ну да, соседка. Борис Тимофеевич живет… жил этажом выше. - Я что же, этажом ошибся? – догадался Степа. Я кивнула. Степа посидел еще немного, а потом тихо сказал: - А я племянник его. Из Астрахани приехал на каникулы. Письмо получил с приглашением… И он зачем-то вытащил из кармана джинсов мятый конверт и показал его мне. Потом поднял на меня глаза и растерянно проговорил: - Нам почему-то никто не сообщил ничего… А что же теперь делать-то?.. - А ключ у тебя есть? – поинтересовалась я. - Есть, - кивнул Степа, - мама дала на всякий случай… - Тогда пойдем наверх и посмотрим, что к чему, - решила я, с тоской глянув на стопку дисков на полке. - Пойдем! – оживился Степа и взялся за чемодан. Мы поднялись на двенадцатый этаж, где жил Борис Тимофеевич. С того единственного посещения его квартиры несколько лет назад, я ни разу больше не ступала на двенадцатый этаж. Увидев дверь антиквара, я испытала необычное ощущение, что мне опять семь лет, и я стою с огромным блюдом с блинами, еле дотягиваясь до кнопки звонка. С ностальгическим чувством я оглядела дверь, обитую темно-красной, кое-где потертой, кожей и дверную ручку в виде головы льва. Помнится, в детстве она меня так восхитила, что перед тем, как позвонить, я минут пять с восторгом взирала на нее. Я и сейчас смотрела на эту дверь завороженно, так, как будто она пропадала куда-то на долгих двенадцать лет, и вдруг опять возникла из давно ушедшего времени, но Степа, прервав мои сентиментальные воспоминания, вынул из кармана чемодана ключ, открыл дверь и вошел в квартиру. Через мгновение оттуда высунулась его рука и втащила меня внутрь. …Надо же, у нас с Борисом Тимофеевичем совершенно одинаковые квартиры, однако такое ощущение, что его жилище намного больше и запутаннее, если так можно выразиться. Очень много каких-то закутков, переходов, укромных местечек, созданных нагромождением старинных вещей. И странное чувство – квартира кажется мне знакомой. Как будто я бывала здесь раньше. И бывала часто… Хотя на самом деле я была здесь всего один раз. Двенадцать лет назад. - Иди сюда! – скомандовал Степа из кухни. Я оторвалась от рассматривания полотна батика с надписью «Гармония», висящего на стене, вошла в светлую просторную кухню и увидела на круглом столе две чашечки чая. - Устал, как собака! – пожаловался племянник хозяина, усевшись на табурет. – Три дня в поезде трясся!.. И есть охота, сил нет! В ту же секунду из чемодана были явлены несколько бутербродов с колбасой. - Присоединяйся, - пригласил Степан. Я не заставила себя ждать и тут же присоединилась, с удивлением оглядывая помещение. Круглый стол, цветущая ярко-красная герань на подоконнике, рядом какие-то пузырьки с лекарствами… И почему-то мне кажется, что я знаю надпись на одном из пузырьков… В голове невесть откуда вдруг всплыло замысловатое название. Эфедрин. Из-за облака выплыло яркое солнце, и свет его ударил прямо в лицо Степе. Тот недовольно сощурился и, держа в руке надкусанный бутерброд, потянулся к занавеске, задернул ее и попутно взглянул на тот самый пузырек. - Наверно, у дяди Бори с легкими плохо было, - печально сказал он и добавил. – Эфедрин – это ведь от легких? - От легких… - голосом, отчего-то ставшим бесцветным, как тень, подтвердила я. Степа одним глотком допил чай и, не дождавшись, пока я покончу с ленчем, встал с табурета и вышел из кухни. - Иди сюда! – вновь раздался из комнаты его повелительный голос. Мне это не понравилось. Чего это ради я буду гоняться за ним туда-сюда?.. Невзирая на призыв, я продолжила спокойно жевать бутерброд. Не дождавшись моего прихода, Степа вернулся сам. Лицо у него было озабоченное. - Ты чего? – спросила я, прихлебывая чай. Степа подошел к окну и встал ко мне спиной. - Это все так неожиданно… - произнес он, глядя вниз с двенадцатого этажа. – Ехал к дяде, и тут такое… И назад не вернешься уже – мать меня нарочно спровадила, чтоб гостей принять, подругу с семьей, из Германии… Мою комнату таким образом им освободила… Степа повернулся от окна, и по выражению его лица я поняла, что он принимает какое-то решение. - Даша… - наконец, начал он и искоса посмотрел на меня. Я вопросительно уставилась на него. - Понимаешь, такое дело… - и опять запнулся. - Ну какое дело? – поторопила я. - Он же тут лежал… дядя Боря… - сбивчиво продолжил племянник, - ну, в гробу… Я все еще никак не могла понять, чего он от меня хочет. - И мне как-то страшновато тут ночевать одному… Ты не подумай, что я трус, просто… просто… В общем, я не смогу спать, если в квартире больше никого не будет. Может быть, ты… Степа замолчал и посмотрел на меня. Хотя фразу он не закончил, суть я уловила. Предложение застигло меня врасплох, учитывая, что знакома с парнем я была примерно полчаса. - Ты не бойся, - вдруг добавил он, - я тебя не трону. Тон его показался мне снисходительным. «Тоже мне, мачо!» - подумала я. - Да вот еще, испугалась! – я посмотрела на Степу свысока. – Малолетку какого-то… Тот неожиданно обиделся. Он покраснел, как рак, и выдал: - Сама-то кто? Подумаешь, принцесса!.. Мог бы быть и повежливее, все-таки я трачу на него свое время, вместо того, чтобы слушать прекрасную классическую музыку!.. Я отставила пустую чашку в сторону. - Спасибо за чай. Кажется, я загостилась у Бориса Тимофеевича… - холодно произнесла я и пошла к выходу. Видимо, гордость не позволила Степану броситься за мной с извинениями, и я беспрепятственно вышла на лестничную площадку и спустилась на свой этаж. - Вы из девяносто второй? – окликнул меня чей-то голос, когда я ковыряла ключом в замочной скважине собственной двери. Я обернулась и увидела худую черноволосую женщину с узким лицом и глубоко посаженными глазами. - Да, - подтвердила я, с любопытством глядя на бумажку в ее руке. Женщина заглянула в бумажку. - Буранюк Дарья Игоревна? Я кивнула, ощутив неясное волнение. - Вам извещение на посылку. И она сунула мне в руку извещение, на мгновение коснувшись ладони липкими пальцами. - А… - удивленно начала было я, но странная посланница уже исчезла в открывшейся кабине лифта. Проводив ее глазами, я заглянула в бумажку. «Получатель - Буранюк Дарья Игоревна. Извещение на посылку». И больше ничего – ни обратного адреса, ни имени отправителя. Чудно как-то… Раньше я никогда не получала посылок. Может, какая-нибудь дурацкая реклама?.. Ладно, зайду за ней как-нибудь на днях, по пути. Я, наконец, открыла дверь и, все еще сердясь на Степу, очутилась в квартире. Положила на тумбу извещение и тут же забыла о нем, продолжая дуться на обидчивого парня. Ну ладно, если я (я вспомнила его смешок) принцесса, пусть-ка переночует в квартире Бориса Тимофеевича один. Продолжение читайте на моей странице, в книге «Никогда не кончится июнь», часть первая, с зелёной цифрой "1" на обложке. Приятного чтения! * * * Сконвертировано и опубликовано на http://SamoLit.com/