Изабелла Кроткова
Квартира выше этажом
- Марк Смилевич – браво! Отгадано двадцать музыкальных отрывков из двадцати. У вас, разумеется, пятерка. Варя Козырева – четыре. Как же вы не узнали вступление?.. Там же просто – начинается с пиццикато, потом минорный аккорд!..
Я, задумавшись, посмотрела за окно на склонивший голову клен. Сегодня оглашение результатов последней контрольной, а на завтра уже взяты билеты на Средиземное море – впервые в жизни мы всей семьей вылетаем на отдых за границу. Наконец-то я отдохну как следует! За последний месяц гитарный футляр уже оттянул все плечи…
Это будут мои самые счастливые каникулы!
А молодец Марк! Взять и отгадать все номера! Это ведь не просто рядовая контрольная – это безумная затея преподавателя под названием «Двадцать мировых оперных шедевров». Нужно было угадать музыку, пройденную и прослушанную за весь четырехлетний курс обучения. Но я тоже не промах! Я узнала все отрывки, и сейчас Артем Витальевич…
-… Буранюк! Вы меня слышите?..
Услыхав донесшуюся откуда-то свою фамилию, я повернулась от окна и увидела грустное лицо Артема Витальевича, преподавателя по музыкальной литературе.
- Даша, я не понимаю… Как вы могли наделать такое количество ошибок?.. Я был просто вынужден поставить два. По окончании подойдите и уточните время пересдачи. На это у вас остается пять дней.
Я растерялась. Какая пересдача?.. Какие пять дней?!.
- Подождите, Артем Витальевич… как же так?!. – вскочила я с места. – Я же все написала…
Подошедший Артем Витальевич положил передо мной лист с моей работой.
- Ваша?
Я уставилась на лист.
Ну да, моя. И в то же время… что за ерунда?.. Я точно помню, что вторым номером было ариозо Ленского, а здесь написано – моей рукой – ария Онегина… И здесь тоже, Сальери вместо Моцарта…
Чувствуя нависшую над поездкой угрозу, я резко оттолкнула от себя ужасный лист.
- Нет, не моя. Я этого не писала!
Артем Витальевич ткнул в надпись: «Письменная экзаменационная работа по музыкальной литературе студентки четвертого курса народного отделения Дарьи Буранюк…»
- Как это не ваша? Вы же лично подписывали свою контрольную!.. Почерк ваш?
Почерк мой, но то, что написано дальше моим почерком, не лезет ни в какие ворота…
- Мой, но…
Артем Витальевич развернулся и пошел прочь, раздраженно бросив на ходу:
- Выберите время для пересдачи на этой неделе. Все свободны.
Да это просто бред какой-то!.. Растолкав текущую к выходу веселую толпу, я подбежала к педагогу.
- Артем Витальевич, но у меня билет на самолет на завтра…
- В таком случае пересдать придется через год, и тогда же получите диплом. Выбирайте, что для вас важнее.
Нет, только не это!.. Отец… Страшно даже представить его реакцию!..
- А сегодня… сегодня никак нельзя пересдать?..
- А вы готовы пересдать сегодня? Ведь в случае неудачной пересдачи вас гарантированно оставят на второй год!
Увидев мои наполнившиеся слезами глаза, преподаватель смягчился.
- Ну-ну, Даша, не плачьте! Это еще не трагедия. Честно говоря… - он понизил голос, – если бы работы проверял я один, я натянул бы вам тройку. Ведь у меня просто в голове не укладывается – как вы могли понаписать такого! Лауреат шести международных конкурсов, гордость училища, и вдруг спутать Онегина с Ленским, а Аиду с Травиатой… Вы же всё отлично знали! У вас же пятерка в полугодии!
Я опять взглянула на лежащий передо мной листок.
- Я сама не понимаю, как я могла это написать! – увидев слова «ария Онегина», я в отчаяньи выкрикнула. – Да и не писала я этого!
Артем Витальевич вздохнул.
- К сожалению, даже не знаю, чем вам помочь. Для пересдачи должна вновь собраться экзаменационная комиссия, а Элеонора Львовна и Иннокентий Викторович сегодня принимают экзамены на отделении теории. Самое раннее, когда мы сможем вас принять – это завтра.
Я горько усмехнулась.
Значение имеет только сегодня. А завтра или через пять дней – уже неважно.
Прощай, Средиземное море!..
Я набрала в грудь воздуха и обреченно сказала:
- Тогда в любой день. Мне всё равно.
И, зажав в кулаке злополучный клочок бумаги с ответами, медленно вышла из класса.
***
…- Алеша, угомонись и не мешай мне. Даша, это ты? Ну как контрольная? Иди сюда. Посоветуй, какой взять сарафан – голубой или сиреневый? Или, может, оба?
Мама вышла в прихожую, неся на руке два сарафана.
- Возьми голубой…- произнесла я, тяжело опускаясь на низкую тумбу для газет.
Следом за мамой в коридор выскочил младший брат.
- Алеша, да сядь ты на место, сил уже нет никаких! Из-за тебя забуду что-нибудь важное! Господи, как с тобой учителя справляются?.. Брал бы пример со старшей сестры! Вот Даша действительно заслужила поездку, педагоги на нее не нарадуются!
Надув губы, шестиклассник ушел в комнату.
Мама, свернув сарафаны в кучу, повернулась ко мне.
- Дашка, что с тобой?..
Внезапно я припала к её плечу и разрыдалась.
А из ладони выпал листок, на котором стояла жирная двойка.
… - Нет, Игорь, поездку надо отменять, - резюмировала мама, когда вся семья собралась на кухне. – Как же мы поедем без Даши?..
Отец стоял, как монумент, грозно подперев спиной дверь кухни. Выслушав длинную мамину речь, завершившуюся этими словами, он долго молчал и, наконец, тяжело произнес:
- Лера, я тебя понял, а теперь послушай меня. Что значит – как мы поедем без Даши? Даша не ребенок, ей скоро девятнадцать лет. Она должна была просто лучше готовиться к экзаменам. У всех нас был тяжелый год…
Мама хотела что-то возразить, но отец жестом остановил её.
- … и я считаю, что из-за Дашкиной глупости, безалаберности – называй это как хочешь – лишать всю семью возможности настоящего отдыха, о котором мы так мечтали, просто несправедливо.
- Да, несправедливо, - тихонько поддакнул из-за угла предатель Алешка.
И в этот момент все посмотрели на меня, как на подсудимого, которому предоставляется последнее слово.
Я окинула взглядом сурового отца, преданную маму и замершего в ожидании братишку.
И, скрепя сердце, объявила:
- Я считаю, вы просто обязаны полететь. Я настаиваю. – Настояние получилось какое-то неуверенное. - А в следующий раз мы непременно отдохнем все вместе. Ну, раз уж так вышло…
- Три – один, - констатировал отец и посмотрел на маму. Та некоторое время молчала, но, поймав мою вымученную улыбку, наконец, сдавленно произнесла:
- Ну, хорошо. После обеда съезжу сдам Дашин билет…
Таким образом, заседание семейного совета состоялось, и наутро все, кроме меня, улетели в Италию.
Сдерживая слезы, я проводила их в аэропорт, выслушала мамины последние наставления и с нелегким сердцем вернулась домой.
Квартира встретила меня непривычным безмолвием – ни маминой болтовни по телефону, ни тяжелых шагов отца, ни воплей каких-то мультяшных уродов из Алешкиного компьютера. Впервые в жизни я осталась дома совсем одна.
Телефонный автоответчик мигнул красным огоньком. Я нажала на кнопочку.
- Даша Буранюк? Это Артем Витальевич. Ваша пересдача назначена на 12 часов дня четвертого июня. Жду вас в аудитории номер 17. Готовьтесь. Желаю успеха.
Я представила золотящееся в закатном солнце Средиземное море, потом подошла к полке, где громоздилась куча дисков с классической музыкой и вытащила оттуда концертное исполнение оперы Дмитрия Шостаковича «Катерина Измайлова».
Включив оперу с жутковатым сюжетом, я устроилась в вертящемся кресле за компьютером и начала водить мышкой по коврику, стреляя разноцветных пиратов.
- «Помер Борис Тимофеевич!..» – пророкотал из наушников глубокий бас.
Я приготовилась к вдумчивому прослушиванию, но не успела дослушать первую строку арии, как содрогнулась в кресле – кто-то так неистово колотил в дверь, словно хотел во что бы то ни стало сорвать ее с петель. Скинув наушники, я побежала в прихожую и прильнула к глазку. За дверью стояла соседка снизу, толстая Надя Козяичева.
Я открыла дверь и вопросительно посмотрела на нее.
- Помер Борис Тимофеевич, - сообщила та.
- Что?..
- Сосед твой сверху, говорю, помер, - втолковала Надя, - по пятнадцать рублей с квартиры собираем на венок. Я вам звоню-звоню, стучу-стучу… Ты спала, что ли?
Я мельком посмотрела на Надины огромные кулаки.
Да ты своим стуком и Бориса Тимофеевича из гроба поднимешь!..
-Ага, - испытывая какое-то странное смятение, сказала я, сгребла мелочь с тумбочки и сунула ей в потную ладонь.
- А родители где? – поинтересовалась Надя.
- Уехали, - коротко ответила я, захлопывая дверь.
Черт знает что.
Взгляд упал на лист с контрольной – он, до сих пор никем в суматохе не поднятый, валялся возле полки с обувью. Я подобрала его и медленно поднесла к глазам.
И все-таки, что-то в нем не то. Я не могла написать этого.
Я вдруг отчетливо вспомнила, как звучал этот второй отрывок, заданный для угадывания, и как моя рука уверенно выводила на бумаге: «Ариозо Ленского»… Почему же сейчас я вижу совсем другие слова?..
И…
И совсем другой листок!
Память, открывшая мне момент написания, явила мне и тот лист, на котором было начертано про ариозо Ленского. Тетрадный лист в клеточку, обычного формата.
Этот листок тоже был в клеточку, но она была чуть мельче. И сам лист был чуть-чуть меньше обычного.
Кто-то подменил листы!
Но кто, кто?
И зачем?
Скорее всего, кто-то сделал это из зависти – незадолго до экзаменов я во всеуслышание объявила о семейной поездке в Италию после окончания училища. И, как водится, не все восприняли это известие с радостью. Светка Липатова, помнится, недовольно протянула:
- Конечно, у тебя же папа – адвокат…
И Лена Курганова тоже скривилась и шепнула Светке: «Деньги некуда девать…»
Припоминая все это, я вновь посмотрела на листок. Потом вынула из сумки тетрадь – ту самую, из которой был вырван лист для контрольной. И вложила в нее тот, что держала в руках. Он был явно мал – он лежал в тетради, словно младший брат всех остальных, скрепленных дугами скобок.
Если это кто-то из завистливых одногруппников… что ж, пусть радуются.
Скоро я получу диплом и, надеюсь, больше никогда их не увижу.
…Но ведь почерк, которым выполнена контрольная – мой почерк! И он не подделан, нет – я ясно вижу свою руку.
Как же так?..
Так ничего и не поняв, я прошла обратно в комнату и вновь надела наушники.
«Ах, Борис Тимофеевич, зачем ты покинул нас?!.» - на невероятной высоте завизжал истерический женский голос.
Я вздрогнула от какого-то нехорошего ощущения и тут же сорвала их обратно.
Квартира Бориса Тимофеевича, того, что умер наяву, а не в опере, располагалась как раз надо мной.
Борис Тимофеевич Залевский. Одинокий пенсионер.
Кажется, антиквар.
Я была у него однажды, в детстве – мой брат Алешка тогда еще даже не родился. Я относила пожилому антиквару блины – была масленица, мама напекла блинов и послала меня с огромным блюдом раздать их всем соседям. Тогда-то в первый и единственный раз я и попала к Борису Тимофеевичу.
У него было очень уютно и интересно – много картин, каких-то старинных предметов… Борис Тимофеевич, помнится, налил мне чаю с мятой и земляничным вареньем…
А теперь его уже нет…
Я поняла, что, несмотря на необходимость подготовки к музлитературе, не смогу больше слушать «Катерину Измайлову», вытащила диск и сунула его обратно на полку.
Тишина вновь объяла меня со всех сторон.
При мысли, что в квартире наверху стоит такая же неживая тишина, стало жутковато.
Может, послушать что-нибудь повеселее? Например, «Свадьбу Фигаро»?..
Но почему-то мне показалось это неэтичным по отношению к лежащему наверху покойнику.
Внезапно мне стало безразлично все на свете.
Пусть даже я останусь на второй год.
Я выдернула наушники и выключила компьютер.
***
Через три дня я успела привыкнуть к одиночеству в квартире. Понемногу оно даже стало мне нравиться. Я могла сколько угодно валяться в ванне, без брюзжания отца «Ну когда она, наконец, закончит свои мыльно-рыльные процедуры?! Она же здесь не одна!» И сколько угодно играть в «Растения и зомби», без увещеваний мамы: «Даша, ты уже взрослая, тебе пора стать серьезнее. Дай поиграть Алеше. А сама лучше подучи «Движение» Диенса…»
Теперь, отложив «Движение» Диенса в дальний угол, я играла в «Зомби» до одурения. Еще я сидела по ночам в Интернете и спала до одиннадцати.
Единственное, чего я не делала – это не готовилась к пересдаче.
Стоило мне только приблизиться к наушникам, как в памяти оживал бас, ревущий «Помер Борис Тимофеевич!..»
Однако, время, отпущенное на подготовку, истекало, и после завтрака я решила все-таки переступить через внутреннюю преграду и послушать что-нибудь вразбивку, пытаясь при этом угадать, что именно я слушаю.
Но стоило мне лениво потянуться за дисками, как раздался звонок в дверь.
Надеюсь, больше никто не умер?.. – с этой нехорошей мыслью я пошла открывать.
За дверью стоял светловолосый веснушчатый парень лет шестнадцати с падающей набок челкой. В руке он держал огромный чемодан.
- Я – Степа! – сообщил он мне с лучезарной улыбкой.
- А я – Даша, - в ответ представилась я, не понимая, что означает этот визит.
- А где Борис Тимофеевич? – выдержав паузу, спросил незваный гость, незаметно заглядывая за мою спину.
Это словосочетание заставило меня насторожиться.
- Так схоронили вчера… - тихо произнесла я.
- Кого?.. – нахмурился Степа.
- Бориса Т… - продолжить я не успела, потому что Степа, качнувшись, упал вместе с чемоданом прямо в мои объятия.
Мне ничего не оставалось, как затащить его в прихожую и усадить на стул.
Через несколько секунд парень пришел в себя и спросил:
- А ты кто?
- Я – Даша, - повторила я. – Соседка.
- Соседка?..- не понял Степа.
- Ну да, соседка. Борис Тимофеевич живет… жил этажом выше.
- Я что же, этажом ошибся? – догадался Степа.
Я кивнула.
Степа посидел еще немного, а потом тихо сказал:
- А я племянник его. Из Астрахани приехал на каникулы. Письмо получил с приглашением…
И он зачем-то вытащил из кармана джинсов мятый конверт и показал его мне. Потом поднял на меня глаза и растерянно проговорил:
- Нам почему-то никто не сообщил ничего… А что же теперь делать-то?..
- А ключ у тебя есть? – поинтересовалась я.
- Есть, - кивнул Степа, - мама дала на всякий случай…
- Тогда пойдем наверх и посмотрим, что к чему, - решила я, с тоской глянув на стопку дисков на полке.
- Пойдем! – оживился Степа и взялся за чемодан.
Мы поднялись на двенадцатый этаж, где жил Борис Тимофеевич.
С того единственного посещения его квартиры несколько лет назад, я ни разу больше не ступала на двенадцатый этаж.
Увидев дверь антиквара, я испытала необычное ощущение, что мне опять семь лет, и я стою с огромным блюдом с блинами, еле дотягиваясь до кнопки звонка. С ностальгическим чувством я оглядела дверь, обитую темно-красной, кое-где потертой, кожей и дверную ручку в виде головы льва. Помнится, в детстве она меня так восхитила, что перед тем, как позвонить, я минут пять с восторгом взирала на нее.
Я и сейчас смотрела на эту дверь завороженно, так, как будто она пропадала куда-то на долгих двенадцать лет, и вдруг опять возникла из давно ушедшего времени, но Степа, прервав мои сентиментальные воспоминания, вынул из кармана чемодана ключ, открыл дверь и вошел в квартиру.
Через мгновение оттуда высунулась его рука и втащила меня внутрь.
…Надо же, у нас с Борисом Тимофеевичем совершенно одинаковые квартиры, однако такое ощущение, что его жилище намного больше и запутаннее, если так можно выразиться. Очень много каких-то закутков, переходов, укромных местечек, созданных нагромождением старинных вещей.
И странное чувство – квартира кажется мне знакомой. Как будто я бывала здесь раньше. И бывала часто…
Хотя на самом деле я была здесь всего один раз.
Двенадцать лет назад.
- Иди сюда! – скомандовал Степа из кухни.
Я оторвалась от рассматривания полотна батика с надписью «Гармония», висящего на стене, вошла в светлую просторную кухню и увидела на круглом столе две чашечки чая.
- Устал, как собака! – пожаловался племянник хозяина, усевшись на табурет. – Три дня в поезде трясся!.. И есть охота, сил нет!
В ту же секунду из чемодана были явлены несколько бутербродов с колбасой.
- Присоединяйся, - пригласил Степан.
Я не заставила себя ждать и тут же присоединилась, с удивлением оглядывая помещение.
Круглый стол, цветущая ярко-красная герань на подоконнике, рядом какие-то пузырьки с лекарствами…
И почему-то мне кажется, что я знаю надпись на одном из пузырьков…
В голове невесть откуда вдруг всплыло замысловатое название.
Эфедрин.
Из-за облака выплыло яркое солнце, и свет его ударил прямо в лицо Степе. Тот недовольно сощурился и, держа в руке надкусанный бутерброд, потянулся к занавеске, задернул ее и попутно взглянул на тот самый пузырек.
- Наверно, у дяди Бори с легкими плохо было, - печально сказал он и добавил. – Эфедрин – это ведь от легких?
- От легких… - голосом, отчего-то ставшим бесцветным, как тень, подтвердила я.
Степа одним глотком допил чай и, не дождавшись, пока я покончу с ленчем, встал с табурета и вышел из кухни.
- Иди сюда! – вновь раздался из комнаты его повелительный голос.
Мне это не понравилось. Чего это ради я буду гоняться за ним туда-сюда?..
Невзирая на призыв, я продолжила спокойно жевать бутерброд.
Не дождавшись моего прихода, Степа вернулся сам. Лицо у него было озабоченное.
- Ты чего? – спросила я, прихлебывая чай.
Степа подошел к окну и встал ко мне спиной.
- Это все так неожиданно… - произнес он, глядя вниз с двенадцатого этажа. – Ехал к дяде, и тут такое… И назад не вернешься уже – мать меня нарочно спровадила, чтоб гостей принять, подругу с семьей, из Германии… Мою комнату таким образом им освободила…
Степа повернулся от окна, и по выражению его лица я поняла, что он принимает какое-то решение.
- Даша… - наконец, начал он и искоса посмотрел на меня.
Я вопросительно уставилась на него.
- Понимаешь, такое дело… - и опять запнулся.
- Ну какое дело? – поторопила я.
- Он же тут лежал… дядя Боря… - сбивчиво продолжил племянник, - ну, в гробу…
Я все еще никак не могла понять, чего он от меня хочет.
- И мне как-то страшновато тут ночевать одному… Ты не подумай, что я трус, просто… просто… В общем, я не смогу спать, если в квартире больше никого не будет. Может быть, ты…
Степа замолчал и посмотрел на меня.
Хотя фразу он не закончил, суть я уловила.
Предложение застигло меня врасплох, учитывая, что знакома с парнем я была примерно полчаса.
- Ты не бойся, - вдруг добавил он, - я тебя не трону.
Тон его показался мне снисходительным.
«Тоже мне, мачо!» - подумала я.
- Да вот еще, испугалась! – я посмотрела на Степу свысока. – Малолетку какого-то…
Тот неожиданно обиделся. Он покраснел, как рак, и выдал:
- Сама-то кто? Подумаешь, принцесса!..
Мог бы быть и повежливее, все-таки я трачу на него свое время, вместо того, чтобы слушать прекрасную классическую музыку!..
Я отставила пустую чашку в сторону.
- Спасибо за чай. Кажется, я загостилась у Бориса Тимофеевича… - холодно произнесла я и пошла к выходу.
Видимо, гордость не позволила Степану броситься за мной с извинениями, и я беспрепятственно вышла на лестничную площадку и спустилась на свой этаж.
- Вы из девяносто второй? – окликнул меня чей-то голос, когда я ковыряла ключом в замочной скважине собственной двери.
Я обернулась и увидела худую черноволосую женщину с узким лицом и глубоко посаженными глазами.
- Да, - подтвердила я, с любопытством глядя на бумажку в ее руке.
Женщина заглянула в бумажку.
- Буранюк Дарья Игоревна?
Я кивнула, ощутив неясное волнение.
- Вам извещение на посылку.
И она сунула мне в руку извещение, на мгновение коснувшись ладони липкими пальцами.
- А… - удивленно начала было я, но странная посланница уже исчезла в открывшейся кабине лифта.
Проводив ее глазами, я заглянула в бумажку. «Получатель - Буранюк Дарья Игоревна. Извещение на посылку». И больше ничего – ни обратного адреса, ни имени отправителя.
Чудно как-то… Раньше я никогда не получала посылок. Может, какая-нибудь дурацкая реклама?..
Ладно, зайду за ней как-нибудь на днях, по пути.
Я, наконец, открыла дверь и, все еще сердясь на Степу, очутилась в квартире.
Положила на тумбу извещение и тут же забыла о нем, продолжая дуться на обидчивого парня.
Ну ладно, если я (я вспомнила его смешок) принцесса, пусть-ка переночует в квартире Бориса Тимофеевича один.
Продолжение читайте на моей странице, в книге «Никогда не кончится июнь», часть первая, с зелёной цифрой "1" на обложке.
Приятного чтения!
Сконвертировано и опубликовано на http://SamoLit.com/