Дорога 1. Данат

– Дэн консультар, документы на подпись! – торжественно возгласил кладовщик, водружая на конторку увесистую пачку зеленоватой бумаги. Несколько лет работы в Академии позволили сделать вывод, что здешние кладовщики любят бюрократические процедуры столь же искренне и бескорыстно, насколько сам Данат их ненавидит. Этот явно не был исключением.

– Подпишите здесь… и вот тут… каждую ведомость в двух графах.

Данат послушно взял в руки стило. К моменту, когда последний документ был подписан, запястье налилось усталостью, граничащей с болью.

– Премного вам благодарен, дэн консультар! – близорукие глазки за толстыми стеклами просто-таки лучились довольством. Стопка зеленых листов с шелестом превратилась в две поменьше – одну кладовщик убрал в конторку, другую вручил Данату. Тот, подавив вздох, убрал ведомости в сумку – хорошо, что хоть с собой ничего, кроме подорожной, волочь не придется! – и, кивнув на прощание, повернулся к двери.

– М-м-м… еще минутку, – поправил очки человек за конторкой. В коротких пухлых пальцах, как по волшебству, возникла толстая кремовая брошюра.

– Это, – с сожалением вздохнул кладовщик, – не для подписи. По личному распоряжению…. В общем, вам пригодится.

«Краткое описание герцогства Роттар¹» – вязь на титульном листе была четкой и разборчивой, а бумага светлой и гладкой.

Что ж, читать Данат любил куда больше, чем ставить подписи.

На Роттарском рубеже

Роттар объявил о независимости от империи Тамр в разгар Северной войны. Раскол произошел почти без кровопролития: империя не могла отозвать войска для немедленного подавления мятежа. Однако и роттарская гвардия, опора мятежного герцога, не была достаточно сильна для марша на столицу – даже до того, как с севера вернулись имперские легионы. Вернулись обескровленными, измотанными и, опять же, совершенно не готовыми к войне на ставших чужими землях.

Ситуация оставалась неизменной несколько месяцев, пока в Роттаре не закончилась жатва, а в империи не опустели зернохранилища. Прекращение торговли между латифундиями Роттара и империей не было выгодно ни для одной из сторон. Император Хэккар VIII (кузен восставшего герцога рэй Габаш) предложил простой и изящный способ избежать как голодных бунтов в империи, так и разорения роттарских зернопромышленников: официально герцогство оставалось мятежным, но торговля с ним более не считалась государственной изменой. Правители Роттара, продолжая называть всех, кроме роттарцев, бунтарями, а императора – узурпатором, тоже оказались вовсе не против обратить зерно в серебро…

Немного правды

Ложь Данат не любил – врать умел, но избегал этого насколько возможно. Так что все, рассказанное им на заставе, было правдой.

В Приморье дворянский титул можно приобрести, причем вполне законно – было бы желание и деньги. Данат сделал это еще до того, как начал получать проспекторские гонорары, первый и последний раз в жизни взяв ссуду: право на ношение оружия весьма облегчало работу, как основную, так и побочную. Оглашать свою настоящую фамилию он не спешил, и работодатели – как Академия, так и заказчики – знали его как дэн Торна.

Вскоре после обучения он действительно устроился в Торсаль, в одну из старейших Академий, и через год стал проспектором. Кабинетной или, того хуже, преподавательской работы Данат старательно избегал; проспекторство же идеально сочеталось с его основным занятием и, помимо стабильного дохода, обеспечивало неплохое прикрытие.

Он и в самом деле носил звание консультара, даже старшего, относясь к нему без излишней серьезности. Консультировать кого-либо немногословный проспектор не любил, предпочитая делать все необходимое самостоятельно. За время работы в Академии он выполнил больше полевой работы, чем иные манипуляры (причем в отчеты попадало меньше половины сделанного), – однако, по веками освященной традиции, звание манипуляра мог получить только маг либо «говорящий с железом». Данат не был ни тем, ни другим, что его отнюдь не расстраивало.

А еще – он в самом деле направлялся за горы, в Серые Земли, и самый короткий маршрут действительно пролегал через Роттар. Цель его путешествия была очевидной даже для граничников; но сам факт того, что кто-то согласился туда пойти, вызывал у них тихое неприязненное удивление.

Тень Сероземья – смутная угроза, спящая за восточными горами, – всегда была частью жизни Империи. Еще в эпоху Рассвета, основания первых городов и прокладки трактов, у лагерных костров и в только что построенных тавернах рассказывали о давно исчезнувшем народе, Вэйле. От них осталось многое – и ничего: имперские первопроходцы находили в невообразимой глуши покинутые здания, небывалых животных и растения, изделия столь сложные, что часто не могли понять, как они действуют и действуют ли вообще. При этом ушедшие не оставили ни записей, ни изображений. Только легенды, заплетенные в песни с чуждой мелодией и не всегда понятными образами. И само слово, служащее их названием, – Вэйле, «Бывшие прежде». Как все это достигло людей, доподлинно неизвестно; однако древние барды упоминали о «снах, рождающих песни».

Одна из легенд – называемая «Последней» – повествует о великом сражении, в котором сошлись войска Вэйле, прежде чем навеки исчезнуть из обитаемых земель. В ней не упомянута причина войны, имена полководцев, и только в самых общих чертах описан ход сражения. Вэйле, армии которых встретились в последней битве, повелевали невообразимыми силами – и не побоялись их применить. Сила вышла из-под контроля, искажая все вокруг. Так на теле мира появилась язва. Она расползалась медленно и неотвратимо, пока не уперлась в горы Ак-Торан на западе и Тиндевальское нагорье на северо-западе. Южной границей стало море; восточная остается неизвестной – многие считают, что там и находится пресловутый «край света».

Земли к востоку от Торанского хребта полностью безлюдны: не то что жить, просто находиться в Сероземье смертельно опасно. Большинство чудищ и хворей, докучающих народам Севера, появились восточнее гор – но здесь же можно добыть уникальные компоненты для магических эликсиров и обыкновенных, однако на редкость действенных лекарств. Как правило, компоненты сопротивляются до последнего, не упуская случая добытчиками же и закусить, и преуспевают в этом куда чаще, чем хотелось бы людям. Те, кто решился перейти горы, знают меру своего риска: по ту сторону человек сразу оказывается в заведомо невыгодном положении. Потеря восприятия цвета (за которую край и был поименован) – самая заметная, но не наибольшая из трудностей. Законы природы, силы и здравого смысла здесь не действуют, точнее, срабатывают через раз. Но люди – настырный народ, и кое-какие закономерности, действующие в испоганенных Вэйле землях, выяснить удалось. Хотя удача тут как раз ни при чем: знания эти щедро оплачены кровью. Например, доподлинно известно, что маги погибают в Сероземье быстро и глупо, независимо от опыта, специализации и уровня мастерства. Поэтому орденские наблюдатели вот уж полторы тысячи лет сидят на Крайней заставе, в приземистой, битой ветром и грозами башне, – и носа в Серые Земли не кажут. За всю историю живым из этого края вернулся всего один волшебник, и тот – совсем недавно. Был это средней руки магистр Хабан Вудд, с тех пор известный как Хабан Везунчик.

Мысль отправить в Сероземье настоящего проспектора давно не давала покоя и академикам, высоколобым собирателям знаний. Но до сих пор идея эта разбивалась о два ощутимых и взаимосвязанных препятствия: нехватку денег и отсутствие добровольцев. После спасения Хабана расходы на экспедицию, пусть и неохотно, взял на себя Орден. Данат, услышав о сумме вознаграждения, колебался недолго – ему и самому давно хотелось заглянуть за Ак-Торан. Готовясь к экспедиции, Данат навестил Везунчика в лечебнице Сар-Контэн, специально устроенной для скорбных рассудком магов. Волшебник говорил много и охотно, но ни одной связной мысли в его словах не прослеживалось.

– Не возмерно, – печально вздохнув, подытожил получасовую речь сумасшедший маг. – Кружают шпилем, и рука пролипнет. Вернувши прежде, укроешь лицо серебром.

Зевнул, посмотрел на посетителя с печальной, очень доброй улыбкой помочился на штору, лег и уснул.

На выходе из палаты Даната встретил санитар и попросил зайти в кабинет попечителя. Внутри, за тяжелым письменным столом, сидел пожилой сухощавый человек в зеленой лекарской мантии. Данату он знаком не был. А вот гравировку на бронзовой застежке – гребень, лежащий поперек свитка, – Данат знал, причем отлично.

– Добро пожаловать, коллега Данат, добро пожаловать, – хозяин кабинета рывком поднялся навстречу. – Мастер-целитель Брам, можно просто Брам. Очень рад встрече. Дэн Дабер весьма, весьма рекомендовал вас...

– Доброго полудня, мастер. Чем я могу быть полезен вам и... дэну Даберу? – Данат внутренне подобрался. Дабер Тэрб – человек, которого никто не видел. Возможно, он вообще не существовал в природе, но те, кому было знакомо это имя, исполняли его «просьбы» быстро и в точности, и никогда не оставались внакладе.

Брам тем временем усадил гостя на жесткий, но неожиданно удобный стул, разлил по крохотным чашечкам настой горькой хэниморской травы и вернулся на место.

– Не беспокойтесь, дэн проспектор, эта просьба не покажется вам обременительной. Ведь ваш путь… скажем так, за горы… скорее всего, ведет через Роттар?

Данат к тому времени еще не выбрал, как добираться в Серые Земли, – но, похоже, выбор сделали за него. Что ж, далеко не худший вариант из полудюжины возможных, хотя в мятежном герцогстве имперских граждан, мягко говоря, не любят.

– Вот и отлично. Вам, надеюсь, не составит труда немного осмотреться по дороге? Естественно, за соответствующее вознаграждение.

Шпионажем – или, в более приятных терминах, разведкой – Данат не брезговал, чем заметно отличался от коллег по Академии. Точнее, незаметно. Узнай о его приработках ректор, должность проспектора можно было считать безвозвратно потерянной. Круг лиц, посвященных в его дела, был узок. И Дабер Тэрб, заказчик из постоянных и весьма щедрых, к нему принадлежал.

– Не составит, – согласно кивнул Данат, – особенно если вы, коллега Брам, укажете, что именно интересует дэна Дабера...

– Охотно, – кивнул целитель, отставляя в сторону нетронутую чашку. – Все, что выглядит необычно. Передвижения войск. Настроения в столице. И, главное, любые изменения в структуре силы, которые покажутся вам странными. Естественно, компенсация будет более чем удовлетворительной.

В отличие от «обычной», «удовлетворительная» компенсация на языке посредников Дабера Тэрба превышала четыре годовых оклада старшего консультара. «Более чем удовлетворительную» Данату прежде не предлагали, но в сравнении с ней вознаграждение от Академии за опасную экспедицию в Сероземье могло оказаться практически незаметным.

Это было приятно. И, естественно, настораживало.

Брам понимающе кивнул.

– Заметьте, мы не предлагаем вам заниматься разведкой в прямом смысле слова. С недавних пор в Роттаре это занятие стало даже опаснее, чем прежде, – произнес он, нахмурившись. Отпив из чашечки, мягко опустил ее на стол, склонил голову набок и продолжил:

– Из девяти резидентов в герцогстве за последние десять лет погибли трое. Остальные больше не выходят на связь и числятся пропавшими без вести. Магическое слежение всегда было ненадежным: слишком близко Сероземье. Однако теперь – опять же за последние годы – местные власти каким-то образом перекрыли край наглухо. Кроме того, магам любой школы запрещен въезд в пределы Роттара, якобы ради безопасности жизни и рассудка. Так что, коллега, – хорошо, что мы не маги. Точнее, хорошо, что вы – не маг.

Данат особой радости не испытывал. Расстройства, впрочем, тоже.

Брам аккуратно выложил на стол кристалл – прозрачный кубик размером с наперсток.

– Вы – путешественник, проспектор, следующий через Роттар по делам, не касающимся герцогства, и будете действовать соответственно. Для такой работы вам почти не понадобится оборудования сверх обычного. Кого удивит чистый кристалл для записей в багаже проспектора? Пожалуй, никого. Держите его при себе, и, если что-то заметите, просто подумайте о кристалле. Место, конечно, желательно беречь – но часа два он вместит, оставаясь при этом, на взгляд обычного человека, пустым. В Лебарре вас будет ждать контакт от дэна Дабера. Передайте кристалл ему и продолжайте путь, как намеревались. Мы весьма заинтересованы в вашем благополучном возвращении, так что… сами решайте, брать ли с собой остальной инвентарь.

Данат вопросительно поднял бровь, и его собеседник выложил на стол проспекторскую тетрадь – такую же, как та, что лежала в его рюкзаке: толстую, прошнурованную тетрадь из прочной зеленоватой бумаги, с печатью и подписью ректора Академии. Десятки таких тетрадей, исписанных убористым почерком Даната, легли на полки проспекторского архива; и, если все сложится удачно, там же окажутся десятки новых.

– В этой тетради писать нежелательно. Вам, возможно, придется вырывать из нее листы.

Взгляд Даната красноречиво требовал объяснений, и доктор Брам подробно и четко изложил их, попутно еще дважды наполнив чашечки настойкой.

Естественно, рассказывать граничникам о кристалле, о некоторых неожиданных свойствах тетради, и уж тем более – о просьбе Дабера Тэрба проспектор не стал. Те, как и ожидалось, не спросили, а он, соответственно, промолчал.

А молчание – все-таки не ложь.

Путевые заметки

Маячок был сделан топорно, без души и изящества: вопящее заклинание, завязанное на неприметный мелкий камешек. Торопливо сунутый в седельную суму при досмотре, он закатился на самое дно и тревожил Мышастого, заставляя того дергаться и больше обычного прядать ушами. Даната он просто раздражал – как комариный писк над ухом раздражает пытающегося уснуть человека. Вздумай роттарские граничники подсунуть такое магу – тот бы взвыл, не проехав и версты. Волшебники остро чувствуют криво сплетенные чары. Но Данат, как и было заявлено, не маг. Данату вообще не положено понимать, что ему маячок подложили. Не иначе – еще одна проверка?

Пока что он сделал только одно: достал злополучный камешек и примостил его подальше от лошадиной шкуры. А потом – ехал, старательно привыкая не замечать настырный жужжащий зуд. Привыкнуть удалось версте на пятой. Тяжелее всего было удержаться: в отличие от мага, гребень мог бы расплести докучливый наговор одним движением пальцев. Об этом не спрашивали на границе; более того, этот навык Даната не был отражен ни в подорожной, ни в проспекторской грамоте. А значит, и проявлять его лишний раз не стоит.

Те, кого называют гребнями, делятся на две очень несхожие группы, и пути их пересекаются редко. Большинство, получив свидетельство об окончании учебы, становятся консультарами и работают открыто: ведут прием («Знаете, я бы рекомендовал убрать эту картину из детской вашей дочери, а лучше – и вообще из дома… Да, кошмары обязательно прекратятся»); устраняют последствия неудачной волшбы – если, конечно, те не были необратимыми; помогают лекарям в лечебницах вроде Сар-Контэн. Работа их безопасна, неплохо оплачивается и, главное, мало кем воспринимается всерьез – что очень на руку их коллегам, которые не получали свидетельство и не значатся в списках выпускников Поместья.

Таким, как Данат.

Кстати, цеплять маячки – это часть обычного приема для въезжающих в Роттар, или Данат удостоился особой чести? В любом случае пора вспомнить о просьбе Дабера Тэрба…

Догадки

Данат открыл глаза намного позже, чем намеревался. Других последствий ужина, с легкостью кварты эля перетекшего в полуночную попойку, не наблюдалось: ни головной боли, ни мучительной жажды, ни разбитости. Чего, впрочем, и следовало ожидать: кроме богатого вкуса и солнечного цвета, эль, который варят в Роттаре, славен как раз беспохмельностью.

Он встал, привычно проверил тетради и стило, затем кошелек. Все было на месте, и денег осталось даже больше, чем он надеялся: часть выпитого вчера оплатил Дак, а закуску и вовсе подали за счет заведения.

Открыл ставни, впуская свежий воздух и свет. Сощурился: утро снова было солнечным. А ночью опять шел дождь.

Подобная предсказуемость погоды была удобна и уместна в это время года, но Данату успела порядком надоесть: ему был по душе переменчивый травень родного Приморья. Можно было предположить, что в Роттаре погоду кто-то зачаровал; предположить с достаточной уверенностью, чтобы побиться об заклад. Но делать этого Данат не собирался.

Во-первых, потому, что не с кем. Не с местным же урядником, в самом деле?

Во-вторых, потому, что он сразу удостоверился в обратном. Погодные чары слишком сильны и масштабны, и поэтому неизбежно заметны. Здешний же край, кроме густой магической начинки новых домов и дорог, в плане силы мало чем отличался от того же Приморья. Ну разве что…

Рийналд

Рийналд, магистр Роттарской коллегии и советник двора, был стар и толст. И то и другое – с добавлением «очень». Дак выглядел гора горой благодаря мышцам, развитым боевой практикой и магическим усилением; его отец не уступал ему в весе, но был скорее грузен, чем могуч. Одевался он просто, почти неряшливо; седые волосы, длинные и редкие, были стянуты в жидковатый хвостик на затылке. В общем, отец Дака обещал быть не самым приятным спутником.

По крайней мере, так казалось издали. Вблизи же, особенно после первого взгляда в глаза, подумавшему так становилось стыдно, а полнота и возраст казались незаметными. Глаза пожилого ученого были живыми и ясными, со спрятанной в уголках лукавинкой – но не насмешкой.

– Доброго утра, юноша! Благодарю за согласие скрасить старику путь до столицы! – голос Рийналда был звучным, а речь – четкой. Уздечку крупного покладистого мула он держал крепко, в седле держался ровно, насколько можно было судить при его комплекции.

Дорога от Двухолмского трактира до города Роттар пролегала по Дальнему тракту – еще староимперской постройки, но выглядел он совсем как новый. Единственным ощутимым отличием было отсутствие стойких заклинаний: дорогу строили на века, используя Силу только как инструмент, но не как материал. Дорожная подложка была из песка и камня, без примеси требующих постоянной подпитки чар. Данату, остро чувствовавшему изменения силовых потоков, этот тракт нравился куда больше оставшегося позади новодела.

Еще одним отличием – видимым – были статуи в три человеческих роста, заменявшие каждый сотый верстовой столб. Говорят, когда-то они были раскрашены, а некоторые – даже позолочены. Но краска и позолота давно сошли, открывая камень – серовато-бежевый, обветренный, хранящий очертания давно умерших людей. Старый, как сама история.

Доехав до такой статуи – широкоплечего коронованного мужчины с узнаваемым горбатым носом династии Тарнунгов, – Рийналд придержал мула.

– Хэккар Первый Объединитель, – голосом опытного лектора проговорил он, и Данат словно перенесся на полтора десятка лет назад, в Поместье, где им среди прочего рассказывали об Эпохе Рассвета.

– В его правление было начато и завершено строительство трактовой сети. Число каторжников, солдат и даже магов-дорожников, не вернувшихся с этих работ, неизвестно до сих пор – по преданию, сам император велел уничтожить соответствующие записи, а заодно – обеспечить молчание тех, кому было поручено их вести. Однако, назвав сего достославного монарха «Кровавым», хронист был бы не только неосторожен, но и несправедлив: имперские тракты, способствуя торговле и быстрому передвижению войск, позволяли поддерживать мир в Империи до самой Северной войны, чем спасли не одну тысячу жизней. Жесток ли был император Хэккар? Да, весьма. Вызвал ли он ненависть? Да, и такую, что за долгую историю Эмми Тамра лишь семеро его потомков решились править под этим именем. Но именно его усилия предотвратили распад Империи в самом начале. И многие блага, которыми мы пользуемся до сих пор – много веков спустя! – доступны нам лишь благодаря железной воле правителя. Так-то, юноша!

Путники двинулись дальше, оставляя позади статую – но не разговор. Данат продолжал вспоминать историю … и по всему получалось, что отец отставного вояки прав. И прав не насчет одного только Хэккара: в имперской истории периоды, когда страна управлялась железной рукой, всегда знаменовали резкий скачок в развитии.

Динвальская гавань, через которую идет львиная доля внешней торговли, оставалась захолустным южным портом, пока на трон не взошел Румил Страшный – при нем головы сыпались с плеч кровавым горохом. Бетилея, звезда науки и искусства в северных лесах, была возведена при Кроме Третьем Суровом и разрушена при его праправнуке Тимаре, вошедшем в историю под почти неприличным для монарха прозванием «Терпимый». Нерешительный и слабовольный Тимар дошел до того, что в самом Кейм-Батале обосновались чернокнижники-уртары, образовав неподсудный имперской власти анклав. Их истребление в ходе Северной войны – поголовное и безоглядное, с попутным пролитием если не рек, то полноводных ручьев невинной крови, – жуткая, но неотъемлемая страница правления следующего императора, кстати, снова Хэккара – Восьмого и пока что последнего с этим именем. Народ и хронисты в один голос именуют его Меченосцем, словно забыв, что именно он сумел договориться о мире со взбунтовавшимся Роттаром, заключил союз с Землей Мастеров и даже в тяжкие послевоенные годы не жалел денег и сил на развитие Академий и Ордена Света.

Нынешний правитель, его императорское величество Кром Пятый, пока не снискал себе прибавки к имени. А поскольку правление его ничем примечательным не выделялось – то, скорее всего, он так и войдет в хроники просто под номером. И упомянут о нем разве только потому, что он – вопреки опасениям родни и двора – назвал своего первенца, наследника трона Эмми Тамра, Хэккаром.

Невзирая на грозное имя, тот более всего интересовался науками и даже инкогнито проходил курс обучения в Академии – по поводу чего в Торсале и окрестных селах три года ненавязчиво квартировала когорта Лесного легиона. Лесовики умело сочетали бдительность и силу с незаметностью и обходительностью; постой оплачивался из казны, щедро и исправно. Довольны были все – кроме Даната, которому на это время пришлось забросить сомнительные приработки и оставаться законопослушным проспектором-консультаром. Ну, почти законопослушным: используя незаметные со стороны способности гребня, он довольно быстро определил, кто из студентов юридического факультета был престолонаследником. Делиться своими догадками с кем-либо, естественно, поостерегся.

– Кстати, мэтр, – спросил Данат, вспоминая носатого худенького паренька с не по годам грустным взглядом, – а каково ваше мнение о словах Вайниса Леммифадского, утверждавшего, что любовь к власти свойственна натурам низменным, а обладание ею развращает и лучших из людей?

Магистр вскинул брови и неожиданно громко расхохотался. Хохот сотряс его тучное тело с такой силой, что мул, испугавшись, остановился.

– Эх, юноша, юноша... – отсмеявшись, Рийналд вытер слезы и пнул мула в бок, побуждая двигаться дальше. – Вот уж – чего не ждал, того не ждал. Впрочем, вы ведь посещали академические диспуты, так? Любимый студенческий прием: заставить оппонента сцепиться с классиком, а самому стоять в сторонке и аплодировать... Не буду я с Вайнисом спорить, не буду – он и классик, и прав. Да, свойственно. И да, развращает.

Выдержав эффектную паузу, Рийналд продолжил:

– Примеров этому множество; мы, однако, не будем на них сосредотачиваться и обратим внимание на обратное. Прежде всего, династическая передача власти – то есть ее наследование – нередко приводит к тому, что на троне оказывается человек, вовсе этого не желавший, и уж тем более – не жаждавший.

Данат, снова подумав о тихом юноше-наследнике, кивнул.

– Скажу больше, – продолжал тем временем Рийналд. – В стране, достигшей монархии, это происходит намного чаще, чем при власти выборной, когда кандидат в правители тратит немалые усилия и средства, чтобы убедить народ отдать свой голос именно за него.

Данат снова кивнул, вспоминая свои поездки на острова Архипелага: выборной власть оставалась только там да в захолустных поселениях Предгорий и Лесного пояса.

Старик тем временем разошелся окончательно. Бросив уздечку, Рийналд жестикулировал обеими руками, так что вместо мула можно было очень легко представить себе кафедру в лекционном зале.

– Развращает ли власть? Несомненно, как и любая сила, знание или умение, которого нет у остальных. Но если носитель этой власти не предоставлен сам себе, а воспитан в духе ответственности перед предками, богами, страной, да кем угодно! – развратить такого нелегко. И даже если на троне оказался человек, презирающий законы человеческие и высшие, но человек этот следует некоей идее – будь это стремление к величию страны, к познанию, или хотя бы славе, – все не так уж и плохо. Наконец, и в самом худшем случае – при воцарении стяжателя и себялюбца – наступает момент, когда тот пресытится стяжательством. Когда получаемые блага перестанут приносить радость просто вследствие своей доступности. Если рядом в этот момент окажется мудрый советник, забота о благе народа может стать средством борьбы со скукой. Чем дольше правит один и тот же человек, будь он хоть трижды тиран и угнетатель, тем более он заинтересован в установлении порядка и благосостояния в стране. И, соответственно, тем больше он успевает сделать...

Выводы были столь очевидны, что их даже не было нужды озвучивать. Рийналд, однако, не смолчал:

– Родился я, как вы знаете, при герцоге Гжеще – и, вероятно, умру тоже в его правление: я крепок, но годы свое берут. Так вот: при всем, что я знаю о прочих правителях Эмми Тамра, предках и родственниках его сиятельства – я не хотел бы жить ни при ком ином.

Искренность, звучавшая в голосе Рийналда, уже не была ораторским приемом. Тоска по сопричастности чему-то большему на миг отодвинула в сторону все, что проспектор привык считать самым важным.

– А что думаете вы, юноша? Вы ведь уже немало повидали в Роттаре? – Рийналд не сводил внимательных, добрых глаз со слушателя, и вдоль линии взгляда почти незаметно струилась нить Силы. Не от самого старика – не иначе, снова «магия места», тот самый загадочный фактор, что и у портрета…

И точно так же, как тогда, Данат отстранился, легким толчком перенаправил поток Силы, пустив его мимо… и словно протрезвел.

– Я не думаю, мэтр. Я смотрю. Я вижу порядок, непривычный для Империи. Но судить не берусь. У моего пути – иная цель, и находится она строго за пределами герцогства. Здесь же я – просто гость.

– Гость с проспекторской лицензией, – в улыбке Рийналда странным образом сочетались одобрение и ирония. – Так, пожалуй, удобнее всего.

– Так безопасно и спокойно, – улыбнулся в ответ Данат. – Хотя в Сероземье вряд ли кто-то захочет проверять мою лицензию. О монстрах говорящих – точнее, подражающих человеческой речи – слышать доводилось, но представить себе читающего харракута?..

Вежливо посмеявшись, Рийналд согласился. Дальше говорили исключительно о погоде, академических предпочтениях и литературе. Рийналд, как многие домоседы, зачитывался трудами Фальтонга из Мерро, именуемого Проходцем. Цитируя книги Фальтонга чуть ли не страницами, старый ученый расспрашивал Даната о местах, где тот побывал, радуясь совпадениям и очень по-стариковски сетуя на перемены. Переспрашивал, уточнял – осторожно, не перебивая и не давая повода заподозрить очередную проверку. Но Данату уже не нужен был повод.

С некоторых пор все, происходящее с ним в герцогстве Роттарском, воспринималось им как непрерывное и тщательное расследование – и, как это ни неприятно, он был не следователем, а объектом. Поэтому, как и всегда в таких случаях, он не говорил ничего кроме правды – только правду.

Пусть и не всю.

Портреты

Два холма, давшие название деревне, были самым началом предгорий: тракт поднимался на гребень пологих волн и нырял в долины, открывая новые деревеньки, поля и рощи. Горы на востоке становились выше и плотнее с каждым днем, с каждым новым подъемом. Сперва они притворялись грядой синих облаков на горизонте; затем проступили призрачные очертания зубчатой стены, увенчанной снегом. А пару дней спустя, очередным ясным утром, панорама хребта Ак-Торан – восточной границы обитаемого мира – развернулась перед путниками во всей красе.

Проспектору не доводилось бывать восточнее Энгвальта, и гор – таких гор – он прежде не видел. Пологие всхолмья у Закатного вала, среди которых расположено Поместье, не шли с Ак-Тораном ни в какое сравнение. Скальные вершины казались башнями, замками, обителями чудовищ и великанов, а весь хребет – выстроенной древними гигантами защитной стеной, оградившей населенный мир от хаоса Сероземья. Алое зарево над черными бастионами гор выцвело до розового, прорисовав пояс из редких облаков. Леса, отсюда казавшиеся мхом, темной зеленью укрывали подножья, взбираясь на склоны, быстро редели – и выше, до облаков и за облаками, был только камень, темный и холодный. Думать о том, что лежит к востоку от этих гор, не хотелось вовсе – но седловину перевала Джейрат проспектор заметил.

И очарование рассеялось, а горы стали всего лишь препятствием, которое придется преодолеть. Хорошо бы дважды: на пути туда – и обратно.

Рийналд помолчал, внимательно наблюдая за реакцией Даната; потом, отвернувшись, мечтательно обронил:

– На них лучше всего смотреть на закате…

– C удовольствием, – не покривив душой, отозвался Данат. – Закат – время особое, и даже обыденное кажется волшебным в последних лучах солнца. Что уж говорить о горах?

– Даже не представляете, юноша, даже не представляете… – улыбнулся магистр.

Кстати, Данат нашел ответ на один из многочисленных мелких вопросов: он перестал удивляться, почему пожилой (и весьма упитанный) магистр путешествовал в одиночку. Во-первых, они почти никогда не были на тракте одни: южный край Роттара был населен, и густо. Система почтовых станций, устроенная вскоре после прокладки трактов, действовала и в Роттаре; ни Данат, ни Рийналд не пользовались перекладными, однако их то и дело обгоняли несущиеся во весь опор верховые и экипажи.

Во-вторых, встречные каким-то образом узнавали в Рийналде столичного академика и готовы были из кожи вон лезть, лишь бы ему угодить. Попутчики уступали лучшее место у костра и за столом, мостовики не брали ни гроша, а трактирщики спрашивали даже не полцены, а немного меньше. Рийналд принимал предложенное как должное, всегда благодарил, оставлял щедрые чаевые – и добродушно подтрунивал над Данатом, которого это поначалу смущало. Впрочем, к хорошему привыкаешь быстро: проспектор скоро смирился с тем, что тень всеобщей благосклонности падала и на него. Презрительные усмешки сменились учтивыми поклонами, что было приятно. А резкое снижение расходов – еще и полезно.

В целом, жалеть о том, что он согласился сопровождать отца Дака, Данату не приходилось. Кроме лекции у статуи древнего императора, старик не донимал его ни разговорами, ни расспросами. На вопросы проспектора – редкие и осторожные – отвечал кратко, толково и понятно, как настоящий ученый. А поскольку специальностью Рийналда были хроники, за несколько дней Данат изрядно расширил свои познания в истории Роттара, древней, новой и (отчасти) новейшей.

Отчасти – потому что хронист, с воодушевлением рассуждая о первых годах после раскола или даже о начале правления герцога Гжеща, становился куда сдержаннее и осторожнее, говоря о событиях недавних. Данат был осторожен вдвойне, поэтому многие вопросы – например, о мажьем бунте – остались незаданными. А некоторые и задавать не стоило. О том, почему в стране проклинают волшебников, широко используя силу; о причинах долголетия герцога (явно магических)… О тех же портретах, наконец.

Они действительно были одинаковыми в каждом трактире. И каждый раз, когда кто-то провозглашал тост в честь герцога, от них тянулись нити, оказывая на посетителей действие, непонятное со стороны.

Проспектор, не разобравшийся в наблюдаемом явлении, может отступить, но не отступиться. Он обязательно выберет время и место, чтобы рассмотреть его снова. И сделает все, чтобы на этот раз понять его суть. А если феномен касается волшебства, гребень может подготовиться так, как никто другой. Впрочем, это не значит, что такая подготовка – дело легкое, приятное или быстрое…

Академия

За вратами закатными знаний прибежище…

Град

Площадь перед воротами, на которой Данат оказался раньше, чем ожидалось, почти пустовала: послеполуденный наплыв посетителей уже схлынул, для вечернего – прибытия тех, кто не стал ночевать на крайнем постоялом дворе, – еще не пришло время. Площадь эта, по собранным ранее сведениям, служила местом ежегодных осенних ярмарок. Данат надеялся застать такую ярмарку на обратном пути, и то – если очень повезет.

А пока нужно войти в город.

Найти в портовом квартале гостиницу «Сизый Щегол» (именно так – сизый).

Разместиться на одну ночь.

Задерживаться в условно гостеприимной столице отчего-то не хотелось, хотя Град выглядел уютнее и чище многих городов Империи. Да что там – почти всех, кроме разве что осененной эммирелями⁶ Радомы. За годы разъездов по землям Эмми Тамра Данат научился безошибочно определять благополучие города по виду и поведению двух категорий горожан: стражи и нищих. Чем более опрятен доспех, начищен шлем и исполнено довольства лицо под оным, тем безопаснее ходить по улицам. С нищими сложнее: важно не только количество попрошаек, но и места их сосредоточения, и то, как на них реагируют горожане…

Здесь, однако, особых навыков распознавания не потребовалось: хранители порядка Роттара лучились довольством жизнью и собственным положением. Безошибочно определив в Данате чужака, стражи у ворот подобрались, ощупали его в меру строгими взглядами – и заметили письмо к содержателю гостиницы: солидно выглядящий свиток с печатью Академии на зеленом сургуче, небольшой, но заметной и стражам явно знакомой. Они тут же потеряли интерес к гостю (уже гостю, не чужаку). Полминуты и пару вопросов спустя Данат миновал ворота. Оказавшийся столь полезным свиток он перехватил так, чтобы печать сразу бросалась в глаза.

Сразу за воротами был рынок, действующий постоянно, – «Ржаной», если карты имперских времен до сих пор верны. Рядов было всего пять, торг к обеду шел вяло – точнее, вовсе никак. Урожай ржи, как и прочих злаков, в этом году ожидался отменный, но жатва даже здесь, на юге, еще не началась. Так что на рынке продавалась снедь, одежда, обувь, ткани, пряности, упряжь, сладости и прочие товары на каждый день. Здесь же меняли деньги разных стран и земель, обменивались новостями, выслушивали высочайшую волю… а иногда – и наблюдали ее исполнение. Помост, предназначенный для оглашений и экзекуций, не пустовал и сейчас.

В имперской столице публичные казни не были в диковинку, но выглядели значительно помпезнее, происходили при немалом стечении народа и в окружении блистающего кирасами городского корпуса стражи. Здесь было иначе.

Стражник в начищенных доспехах – всего один – стоял под специально пристроенным к стене навесом, скучая и ожидая смены. Изможденный человечек, всю одежду которого составляла грязная набедренная повязка, был растянут на пренеприятной конструкции в виде шипастого колеса. Целых костей в теле, очевидно, осталось немного – иначе так обернуть его вдоль обода не получилось бы. Тем не менее, умирать он пока не торопился.

То ли казнь началась давно, то ли не была столь уж интересным для горожан событием, но у помоста не наблюдалось толпы: только полдюжины седоголовых дэнов и дэнн в серых лекарских мантиях и стайка студиозусов, внимающая комментариям профессуры: «В этом случае экстракт кэлла и шебберит в разведении три к пяти позволят продлить жизнь еще на шесть часов, не менее».

Очевидно, это и есть «выездное занятие» Живодерни. М-да, новым, неизбитым смыслом заиграло студенческое прозвание факультета!

Данат испытывал стойкое, почти непреодолимое отвращение к публичным казням. Однако, ведомый профессиональным интересом, решил прочесть надписи на таблицах, вывешенных перед помостом. А прочтя – изрядно напрягся. Обвинений было всего два: «соглядатайство в пользу узурпатора» и «злоумышление против самодержца». Узурпатором в Роттаре именовали его императорское величество Крома Пятого, владетеля Эмми Тамра и, предположительно, заказчика и вдохновителя нынешнего приработка проспектора. Посему происходящее подлежало тщательному рассмотрению и фиксации в «пустом кубике», о котором до сих пор он вспоминал по большей части вечерами, разбирая содержимое «кармана» – короткой памяти, – накопившееся за день.

Порт Роттар

Портовый квартал – предмет тайной гордости и тихого стыда роттарцев. Стыд понятен: столице герцогства, расположенной у моря, приличествуют гавань и флот, а не жалкая рыбачья пристань на мостках под обрывом высотой с башню. Но и гордиться есть чем, поверьте.

Когда война с лэлеми закончилась, Империя попыталась вернуться к прежнему плану: дальше на юго-восток, вдоль прочерченной на карте линии, находились две бухты с пологими склонами, как нельзя лучше годившиеся для гавани. Однако в ходе войны Лебаррийская степь изменилась и картам более не соответствовала. Из нее почти полностью ушла вода, осталось лишь несколько чахлых оазисов. То ли столкновение магии мастеров и шаманских заклинаний было тому виной, то ли попросту сгустилась тень Сероземья, выдавив воду на запад, – результат был один. Дальше к востоку основать город, тем более порт, стало невозможно.

Поскольку же Роттару изначально отводилась роль пограничной провинции, а не торгового перекрестка, для сообщения с Империей вполне хватало тракта. Вместе с пришедшей с востока водой степи, доставшиеся Роттару, обрели плодородие, даровав провинции славу имперской житницы. Большая часть зерна вывозилась сушей, а морская торговля с м'Хэнимотару и Архипелагом шла через Динваль, так что провинция отлично обходилась без порта до самого раскола.

Потом одну из набережных башен перестроили, прорубив в скале шахту до уровня моря и оборудовав в ней подъемник. Не магический, кстати, а водяной, но достаточно мощный. Дальше работа пошла быстро: была выстроена первая пристань, с тех пор трижды укрепленная и расширенная; парный мол очертил искусственную бухту; у створа выросли невысокие, но достаточно яркие маяки. Со временем квартал между западными воротами и замком, справа от въезда, стал весьма похож на портовые районы других городов Эмми Тамра. Только и того, что разглядывать мачты пришвартованных кораблей приходилось не задирая голову, а наоборот – глядя вниз.

«От въезда в квартал направо, направо и еще раз направо», – напутствовал Даната хронист. Въезд выглядел как достаточно узкая арка между двумя зданиями – еще и с воротами. Аккуратными, ажурными, но достаточно крепкими на вид и вполне способными закрываться. Проспектор проверил кошель на поясе и поправил перевязь, чтобы в случае чего легче извлечь меч. Это, конечно, законопослушный Роттар – но порт оставался портом. Поворотов, узких улочек и кривых переулков, нарочито темных подворотен и тупиков здесь хватало, хоть и выглядели они немного недостоверно: тут было слишком чисто, слишком благополучно, словно среди декораций императорского театра. Не видно было нищих, ворья, продавцов маковой слезы и тем более – гэша. Впрочем, многоэтажные склады, где можно найти все, что угодно – или почти все, – выглядели вполне реальными. Настоящими были лавки, торгующие содержимым этих складов без ввозной пошлины. Достоверно звучала разноголосица наречий на маленькой площади в центре квартала, с крохотным, но весьма оживленным рынком. И конечно, настоящими были кофейни-кэллави, харчевни и гостиницы.

«Сизый щегол» занимал первые этажи и подвал дома, стоящего бок в бок с соседними, такими же белыми, оштукатуренными, с рисунком темных от времени деревянных рам – и, что было особенно приятно, без единой нити магии. Птичка-вывеска над входом когда-то радовала глаз пестрой окраской, но соленый ветер и жара очистили ее до жести. Тогдашний владелец решил оставить все как есть, сэкономив на краске, – и заодно сделал таверне имя. Комнаты наверху сдавались внаем, конюшня была во внутреннем дворе, а в полуподвальном зале подавали еду.

Хозяин гостиницы, почтительно поклонившись, принял письмо. Он имел внешность «старого моряка на покое», с седыми бакенбардами и прищуренными глазами цвета штормового неба. Впрочем, походка выдавала в нем человека, видевшего палубу в основном издали. То есть, как и большинство роттарцев, сверху. Узду Мышастого подхватил один слуга, седельные сумки – другой, а проспектора пригласили пройти вниз, в каминный зал, к обеду.

Камин в полуподвальном зале действительно был: зимы здесь вряд ли были суровыми, зато уж точно ветреными и сырыми. У камина лежал небольшой, но вполне настоящий якорь, а за стойкой из стены торчали донышки бочек. И – да, конечно, здесь тоже был портрет. Куда ж без него.

Места в углах были уже заняты. Данат сел у стены – как всегда, лицом к двери. Оглядел трапезную. Посетителей было дюжины две, на вид – торговцев, не самых солидных, как для столицы, но и не бедных. В углу в одиночку, без тостов, цедил пиво неопределенного вида мужичок – рассмотреть его внимательно не возникало ни желания, ни возможности. Значит, не случайно. Стоит взять на заметку и вернуться потом, – может, даже в кристалл записать.

Длинный стол у противоположной стены занимали хэниморские мореходы, темнокожие, курчавые мужчины в длинных вышитых рубахах, перехваченных широкими поясами. Дорогое оружие, обилие украшений из золота и резной кости – пославший их хунагэри действительно богат и влиятелен. За пределами родной земли хэниморцы не прикасаются к хмельному, так что в кружках перед ними был холодный имбирный чай. Но и его они пили, словно жертвенное вино: от их стола не доносилось ни слова, ни звука. Даже их старший, с золотой татуировкой на бритом до блеска вытянутом черепе, шевелил губами молча, полузакрыв глаза. Никакой магии, что вы, – просто хэниморский застольный обычай.

У стойки скучали девицы разной степени потрепанности, соответственно подкрашенные. Шатенка, полноватая блондинка с обесцвеченными короткими волосами, смуглокожая брюнетка с миндалевидными глазами лэлеми и аляповатым ожерельем из алой яшмы, и вздремнувшая от недостатка внимания рыжая. Интерес Даната к ним был чисто теоретическим: когда голова полностью поглощена задачей, все силы поглощаются ею же. И деньги, кстати, тоже.

Трактирщик был до крайности приветлив, просто лучился радушием, словно на аккуратную розовую лысину прилепили свечку. К незаметному типу в углу он относился со тщательно скрываемым подобострастием. Тот же сидел, лениво ковыряясь вилкой в тарелке с овощами. На пальце, кстати, наблюдался прелюбопытный перстень-печатка – явный артефакт, но с такого расстояния невозможно оценить ни предназначение, ни мощность. Одно ясно: сидит там не простой, привычный трактирный шпик. Но, опять же, самое глупое, что сейчас можно сделать, – это сорваться и побежать.

Унимая нарастающее волнение, Данат еще раз оглядел девиц: м-да, даже на обратном пути (надеясь, что этот обратный путь будет) он вряд ли вернулся бы сюда ради них. Разве что – ради пшеничного кваса, дрофы в сливочном соусе и пирогов с капустой.

Кстати, еду принесли быстро, даже очень. Кивнув, Данат приступил к трапезе. Вкусно. Действительно вкусно и приготовлено неожиданно хорошо для портовой таверны. Но…

На самом деле – все это пустые мысли, и выходить из Сероземья он будет не через Роттар. Как угодно, хоть через степи Лэлим-Дейна на юг, на острова и м’Хэнимотару, хоть через далекое отовсюду Тиндевальское нагорье, но не через это, чтоб ему, герцогство. За полмесяца оно опостылело Данату пуще камешка в сапоге, а события сегодняшнего утра уверенно вели к паранойе.

– Позвольте присоединиться? – голос, прорезавший негромкий трактирный шум, не подразумевал возможности отказа. Данат поднял глаза от тарелки, улыбнулся…

…и время замедлило ход.

Девушка. Точнее, очень молодо выглядящая женщина.

Хорошенькая.

Не одна из четырех «работниц заведения».

Очень стройная – почти «слишком», – но не мальчиковатая.

Невысокая – Данату до подбородка, – она, вероятно, не зря выбрала именно тот момент, когда может посмотреть на него сверху вниз.

Одежда: странная смесь качества и убожества. То ли служанка, вырядившаяся госпожой, то ли дворянка, без особого успеха пытающаяся выдать себя за простолюдинку. Руки чистые, ухоженные, так что последнее вероятней. Да и осанка – господская. Но за дерзостью и уверенностью ощущается старательно скрытый страх. И глаза… ох, гьясс!

Дом правосудия

Вопросы, ответы и решения

Утро вновь радовало игрой солнечного света на умытой дождем листве, а парк Академии – свежестью. Мышастый безропотно остался у коновязи – «вопящий» камешек исчез сразу после допроса, и мерин выглядел донельзя довольным жизнью.

Данат, напротив, испытывал чувство, обычно именуемое «смутным опасением». Или сомнением – от этого не менее смутным. На привычное ощущение близости к разгадке, пусть опасной, это походило мало: вопросов было не только больше, чем ответов, но и больше, чем возможностей их задать. Тем ценнее была предстоящая беседа.

Мастер Хронист, как подсказали школяры, находился в трапезной. Там же обнаружилось необъятное блюдо свежеиспеченных булок, пузатый кувшин теплого молока с медом и корицей и две здоровенных кружки, одну из которых Рийналд радушно предложил проспектору. Тот не стал отказываться – отчего б не совместить приятное с полезным? Правда, не исключено, что для мэтра Рийналда общение окажется не столь приятным…

– Семейство Тевер? – хронист заметно напрягся, услышав вопрос гостя. – Позвольте спросить, а чем вызван ваш интерес… к этому имени?

– Девушка, назвавшаяся так, выследила меня от въезда в город и до таверны, – ответил Данат. – Не знаю, за кого она меня приняла, но попыталась склонить к действиям в свою пользу – или даже нанять. Она обвиняла правителя в преступлениях, для меня непонятных.

Брови Рийналда поднимались с каждой фразой проспектора.

– Я здесь гость, – поспешил добавить тот. – Судить о правоте или неправоте выдвинутых обвинений – не мое дело, и я обратился к стражам порядка. Дознаватель счел мои действия полезными…

– Осторожность – добродетель истинного ученого, юноша! – облегченно провозгласил магистр и отхлебнул молока. Полкружки сразу.

Странно: недоумение старого хрониста звучит весьма искренне. А как же вездесущие нити? Или их действию подверглись только те, кто мог встретиться на пути заезжего проспектора?

– Я стал богаче на тридцать грошей, – продолжил Данат, – и на несколько вопросов, мэтр Рийналд.

– Спрашивайте, юноша, спрашивайте, – магистр благодушно взмахнул надкушенной булкой.

– Мажий бунт?.. – решился проспектор.

Хронист сморщился, словно от оскомины. Отставил чашку и аккуратно примостил булку на нее. Освободив руки (и, по обыкновению, как бы взгромоздившись на воображаемую кафедру), он принялся вещать:

– С самого основания Роттара, магия – творимая гильдейскими чародеями – была опорой благосостояния герцогства. Многое из того, что вы видели в пути, построено и поддерживается с помощью чар…

Данат достоверно изобразил изумление; Рийналд, тут же вспомнив о грустной теме лекции, погасил довольную улыбку.

– Герцог непосредственно руководил магами, ведь их труд закладывал основу… М-да. Понятно, что проконтролировать он мог только результат. Только то, что доступно взгляду, слуху или прикосновению. И, естественно, его светлость не пожелал отступать перед лицом этого препятствия. Тем более, что особые условия… м-м-м… предгорий… способствовали большей свободе действий. В общем… в гильдии была особая группа, возглавляемая Джайлом Тевером. Они работали над тем, чтобы привить его светлости хотя бы начальные способности мага.

Изумление Даната стало неподдельным. Умение распознавать и расплетать заклинания – навык гребней – в большей или меньшей степени могло быть выработано годами учебы и, главное, практики. Гребни не распространялись об этом слишком широко, позволяя себе отбирать кандидатов, чье обучение потребует меньше времени и сил, – но исключения были. А вот способность оперировать Силой, сплетая чары, – «дар», как называют это орденские чародеи, – свойство врожденное. Его можно развить, усилить, но не вырастить на пустом месте.

Или оно есть – или его нет вовсе.

– Опуская множество ненужных подробностей, – вещал тем временем Рийналд, – скажу лишь, что у них получилось больше, чем они хотели. Его светлость, преуспевая во всех начинаниях, преуспел и в этом: он один стал магом, равным по силе всей гильдии.

Вспоминая непроницаемый кокон вокруг Гжеща, Данат молча согласился. Защиту такого уровня мог поставить не каждый из архимагов Ордена.

– Зависть и страх, – вздохнул Рийналд, сменив торжественное выражение лица скорбным. – Губительное и, как ни прискорбно, весьма распространенное сочетание. Каждый маг – владыка в своем маленьком королевстве, обладающий силами, недоступными власти светской. И вдруг – сюзерен оказывается облечен еще и магической властью, и склониться перед ним приходится во всем. Магистр Джайл Тевер, занимавшийся, как выяснилось впоследствии, запретной волшбой, возглавил бунт. К нему примкнули все остальные, кто из страха, кто – движимый гордыней. На счастье герцога и всего государства, бунт провалился, изменники были уничтожены, гильдия – упразднена за ненадобностью. Ныне его светлость единолично осуществляет поддержку всех чар герцогства – и его мощи, поверьте, хватит на весь Эмми Тамр…

– У того мага… Джайла Тевера, так? У него были родственники? – спросил Данат, мысленно отметив мечтательные нотки в голосе хрониста. Отсутствие приготовлений к войне – еще не признак того, что Роттар оставил надежду «присоединить» остальной Эмми Тамр, посадив Гжеща на Львиный трон.

– Его младший брат, тоже маг, жил где-то на западе, – не стал запираться хронист. – Да, вполне возможно, это его родственница. Насколько я знаю, способности к магии часто передаются по наследству. И… не корите себя. С ней обойдутся не более жестоко, чем заслуживает ее преступление.

Остальные вопросы Данат оставил при себе. Поблагодарил за угощение и беседу, пообещал обязательно зайти позже и с поклоном удалился. Для одного разговора данных более чем хватало. И разобраться с ними можно сразу, не откладывая «в карман». Например, свернуть к морю, встать у перил того самого балкона и полюбоваться горизонтом.

Из столицы – в пустоши

Обратный путь по знакомой улице всегда короче. Вдобавок Данат уходил из Дома Правосудия пешком, а возвращался верхом на Мышастом, так что Золотая Линия в этот раз показалась ему очень короткой. Центральная, самая просторная площадь Роттара предстала перед ним, озаренная полуденным солнцем – и на удивление людная. Разноцветные зонтики женщин, широкополые легкие шляпы мужчин скрывали лица и избавляли от необходимости постоянно отвечать улыбкой на поклоны встречных.

Справа – к югу – простирала над площадью руку с весами грозная статуя с надвинутым на глаза крылатым шлемом. За ее спиной глыбой шесс-вирданского льда высился герцогский замок. Солнце успело подняться, и он, почти не отбрасывая тень на площадь, казался сотканным из чистого света. Дом Правосудия, в коем трудился на благо герцогства дэн Аспер, примыкал к замковому комплексу и был по сути его продолжением. Можно считать, что дворец проспектор уже посетил – и снова туда не особо хочется.

Крытые ряды самого дорогого в столице рынка – Пшеничного – почтительно жались к противоположному, северному концу. А прямо напротив проспекта площадь упиралась в стену с пятью воротами.

Над четырьмя из них золотом и эмалью играли щиты со львом в разных видах и вариантах: лев с мечом, лев крылатый, лев с рыбьим хвостом, и, наконец, – лев со щитом, на котором изображен лев, также держащий щит, и так далее, покуда способен различить глаз. И пусть все ворота открыты нараспашку, просто так туда не пройдешь. У каждого из них – по паре замерших навытяжку стражников, отличающихся формой доспехов и цветами накидок: гвардия, полевое войско, городская стража и, наконец, граничники. Казармы не проявляли признаков необычной активности, столь интересующих дэна Дабера, – с приближением полудня и жары любая деятельность в войсках южных земель стремилась замереть и уйти в тень. Ну и отлично – вот уж куда, а в казармы проспектор соваться вовсе не намеревался.

Данату нужны были пятые ворота, находившиеся ровно посередине: без герба, малоезжие и лишенные видимой охраны. За ними начиналась паутина пустых узких улиц без ворот и дверей, по крайней мере – видимых, зато с неожиданными поворотами и тупиками. Массивные здания вокруг неодобрительно озирали улочки темными окнами-бойницами под самыми крышами. Мало того: Данат проходил это лабиринт «наоборот», от выхода – ко входу. Так всегда легче. А вот если въехать с востока в городские ворота, от которых растекается пучок извилистых проходов и проездов, причем все они, кроме одного, выводят в тесные, хорошо простреливаемые внутренние дворики с падающими сверху сетями-ловушками… поди пойми, который проход тебе нужен!

Во время той, давней войны, шаманы лэлеми сорвали засовы, и кочевники прорвались в город. Обратно не вышел ни один. И теперь проспектор отлично понимал, почему.

Второе лицо Роттара, восточное, было куда менее дружелюбным, чем парадный въезд. Город смотрел на степь с хмурым прищуром из-под обитых сталью крыш надвратных башен – парных, угловатых, высоких. Башни до сих пор оснащены многозарядными баллистами, хотя лэлеми уже несколько веков не показывались у границ герцогства иначе как в купеческих караванах – когда в роли торговцев, а когда – и товара. На башнях все так же сверкали шлемы дозорных, и множество глаз обшаривало горизонт через бойницы, вдобавок к рассеянным по степи патрулям и заставам. Сами же ворота были открыты, как днем и положено, хотя движения ни в одну сторону не наблюдалось. По сути, путник у ворот был всего один. Хотя и путником его назвать трудно – он стоял, укрываясь от полуденного солнца, вроде бы на виду, но в то же время в тени. При приближении Даната он покинул тенистый уголок и шагнул навстречу, сияя знакомой приветливой улыбкой.

Данат спешился, вежливым поклоном приветствуя дэна Аспера Швади и пытаясь просчитать, что именно заставило старшего дознавателя явиться сюда собственной магически усиленной персоной и чем это чревато для проспектора.

Предписание о невыезде? Крайне маловероятно. Для ни в чем не замешанного дворянина-проспектора эта мера стала бы ненужным оскорблением. А если Данат – действительно шпион Империи, он просто тут же ушел бы.

Арест? С чего бы? Что изменилось с момента, когда его благополучно выпустили? Да и маловато народу: кроме стандартного наряда привратной стражи, находящегося далеко наверху, здесь был только сам дэн Аспер. Настолько полагаться на магическое усиление не стала бы ни одна служба сыска.

– Уже покидаете нас? – то ли вопросительно, то ли огорченно спросил дознаватель.

– Надеюсь вскоре вернуться, – Данат привычно ответил полуправдой. – Слишком продолжительное пребывание в Серых Землях почитают несколько… неполезным для здоровья. Если бы не задание Академии…

– Поверьте, я вас отлично понимаю! – с энтузиазмом кивнул дэн Аспер. – Служба есть служба, науке – или государю… Кстати! Через три недели, к новолунию, его светлость вернется в город.

– Хотелось бы найти что-то настолько ценное для герцогства, чтобы удостоиться аудиенции, – изрек Данат, вежливо склонив голову при упоминании герцога.

– На самом деле того, что вы уже сделали, более чем хватило бы. Будьте уверены – ваша помощь в раскрытии заговора достаточно ценна, чтобы… – дэн Аспер запнулся на секунду, но тут же улыбнувшись снова, продолжил: – Конечно, по протоколу двора это вне моей компетенции, но вы могли бы остаться и подождать официального приглашения. А пока – заверяю вас в этом неофициально.

– Столь же неофициально, но искренне благодарю за оказанную честь, – ответил Данат. – И, опять же, если… все будет благополучно, не упущу такой возможности!

– Успехов! – рукопожатие дознавателя было крепким и дружелюбным. – Уверен, мы обязательно встретимся!

– Опять же, надеюсь, что так и будет, – убедительно солгал Данат.

Степь

Говор лэлеми похож на степь, в которой они обитают: нетороплив, плавен и певуч. Даже когда бронзовокожие кочевники говорят на альвери, их фразы колышутся сизым ковылем, вьются струйкой пыли из-под голенастых птичьих лап:

– Ты-путник, увэ-джаймэ, не держи обиды на него-стрелка, сына моего. Мы-лэлеми не желаем зла роду твоему, народу твоему, очагу твоему, джаймэ твоему…

Старый шаман в коротких кожаных брюках и отороченной птичьим пухом жилетке был сух и легок: чуть сильнее дохнёт степной ветер – подхватит его и унесет за горы, растрепав жидкую седую бороденку. Однако, глядя ему в лицо, Данат ясно видел: старик куда более, чем он, достоин обоих титулов. Он и «увэ», достопочтенный, и «джаймэ» – вождь-старейшина, отец племени. Проспектора – то ли гостя, то ли пленника – удостоили такого именования из чистого гостеприимства.

Сын шамана – или его ученик, эти слова у лэлеми одинаковы, – был широкоплеч и коренаст. Он не носил жилетки, имел на обоих предплечьях шрамы от тетивы – стреляет хоть с левой, хоть с правой руки, и защитных браслетов не надевает. То ли хвастается, то ли учится владеть собой и терпеть боль. Вероятнее второе: уж очень он спокоен и улыбчив. Он улыбался даже в их первую встречу – когда, держа над головой лук со снятой тетивой, шел через ковыль прямо на взведенный арбалет Даната. На альвери он пока не говорил, хотя, похоже, понимал все, что слышит.

– Оно-конь, которое с тобой шло, – оно было не-конь, – продолжил шаман. Помолчал и подытожил: – Не-зверь и не-жизнь, вай-йэ…

Данат, привыкший к своей исключительности, поперхнулся – но кашель погасил, не выпустив. В сложном этикете лэлеми кашель в ответ оскорбителен, как в Приморье – плевок. Этому проспектора на всякий случай обучили в родной Академии перед дорогой. А вот того, что шаман «дикарей» с изрядного расстояния распознает коня-подделку, не могли предположить не только в Торсале, но, похоже, и в самом Роттаре.

– Здоров ли ты-путник? – тем временем третий раз с начала разговора осведомился шаман, по-птичьи склонив голову набок. Вздохнул – и заговорил быстро, напористо, напрочь сломав степенный ход речи:

– У наших травников есть снадобья от белой немочи, путник. Недорого продам! На серебро сменяю, по весу…

У Даната перехватило дыхание.

– Пожалуй, возьму на всякий случай, – слова отзыва сами слетели с языка. – Кристалл вместо серебра сойдет?

– Роттарский? – вторая часть пароля удостоверяла отсутствие опасности.

– Торсальский, – поправил Данат, – чистый…

– Мы-лэлеми ведаем обычаи вас-северян, – улыбнулся шаман-связной, спрятав кристалл-кубик и вручив Данату пряно пахнущий глиняный сосуд. – Ты не стесняйся, вай-йэ… Кашляй.

Сделка

Торг и торговля неразделимы. Всюду, где один товар меняют на другой или на деньги, продавец и покупатель стремятся склонить цену в свою сторону.

Народы, населяющие разные земли Альверона, ведут себя при этом весьма различно. Сдержанные жители Энгвальта скрывают непреклонность за обходительной улыбкой; горластые динвальцы обливают приглянувшийся товар потоками виртуозного поношения, усердствуя тем горячее, чем больше им хочется купить его; в Айдан-Гассе собеседники наперебой расхваливают щедрость, бескорыстие и великодушие друг друга.

Хэниморцы стоят особняком. Этот народ привык торговать не только с людьми, и к процессу относится донельзя осторожно – к примеру, до того, как стороны окончательно выяснят, что им друг от друга надо, у них не принято озвучивать цену. Даже приблизительную.

Фальтонг Проходец, «О землях, языках и нравах»

Цитадель

После насыщенного багряного заката мир выцвел и смотрелся черно-белой гравюрой: белые стены Цитадели, чернота за чуть сереющими вдали горами, безлунная ночь вокруг. Звезды роняли колючий свет через прорехи в высоких, несущихся на восток облаках. Внизу ветра почти не было – Данат лежал на водной глади, едва прогибая ее. Голова приподнята, чтобы не терять из виду цель; локти опираются на пружинящую поверхность, так не похожую на воду. Грести не приходилось – сила, придавая невидимой лодке форму, обеспечивала и ее движение. Быть магом оказалось приятно и просто. Очень приятно и просто.

Проспектор не давал новообретенной силе вскружить голову, хорошо помня, что разница между Данатом-магом и Данатом-гребнем определяется лишь количеством оставшихся в тетради страниц, а их там уже на три меньше, чем прежде. Неведомый поставщик Дабера Тэрба поработал на славу, сгустив в артефакте немалый запас силы и обеспечив возможность использовать ее постепенно. Работа штучная, кропотливая и дорогая. Слишком дорогая для «дополнительного оборудования». Возможно, коллега Брам тоже не поспешил рассказывать всю правду. Обижаться на него бесполезно и глупо; не учитывать такую возможность – и того глупее. Брать подобный артефакт в Сероземье – то есть уравнивать себя с волшебником в месте, для магов гибельном, – вряд ли стоило. Так что не исключено, что кто-то очень и очень дальновидный просчитал вероятность этой вылазки разведчика и экипировал его именно на такой случай.

Более того, этот кто-то рассчитывал именно на проспектора-гребня, такого, как Данат. Обычный человек, не обученный структуре плетений, не сумеет воспользоваться запасом нитей-«заготовок». Магу такой артефакт тоже ни к чему: им доступны артефакты-накопители, куда более простые и дешевые. А поскольку других гребней в реестре проспекторов только трое, и все – молоды и неопытны... М-да, ситуация складывается забавная. Хоть и не совсем приятная.

Какого гьясса Данат вообще решил вернуться? Что толкнуло его все-таки принять предложение южан? Злость на высокопоставленного колдуна, который превратил Мышастого в полуживого соглядатая? Для профессионала это не причина.

Желание вдобавок к золотым империалам Эмми Тамра положить в банк горсть драгоценных хэниморских н’дарама? Вряд ли, учитывая уже заработанную сумму.

Сомнение в том, что девица из «Сизого Щегла» – провокатор? Возможно, хотя это тоже не самый лучший повод. Из чувства вины легко плетутся силки и путы.

Хотелось бы думать, что основная причина – сработавшее чутье на нечто необъяснимое, новое, потенциально опасное не только для самого Даната, но и для тех, кто за ним стоит.

Не для торсальской Академии.

Не для Поместья.

И даже не для Империи.

Герцог

Кресло, обитое все тем же алым бархатом, стояло в углу у клепсидры – ближе к ложу, чуть дальше от тела на столе. Ни садиться, ни даже подходить к нему Данат не спешил.

– Присаживайтесь, не стесняйтесь, – по-своему истолковал промедление герцог. – Стеснение было уместно несколько раньше, не находите?

– Благодарю, – сдержанно ответил Данат. – В некоторых случаях я предпочитаю разговаривать стоя.

– Думаю, предлагать вам угощение столь же бесполезно? – осведомился повелитель Роттара, указав на графин с кроваво-красной жидкостью. С момента пробуждения он не творил чар, не тянулся к оружию и вообще всячески подчеркивал собственное миролюбие – и даже, пожалуй, гостеприимство.

Данат не отвечал, сосредоточено обследуя комнату. После усеянного ловушками донжона она поражала полным отсутствием механических устройств. Тайных ходов, пустот в стенах и скрытого оружия тоже не было. А единственным искусственно-магическим элементом оказался тот самый жгут, уже разорванный и почти рассеявшийся. Озадаченный проспектор сосредоточился на изучении полевой структуры самого герцога.

Тот, помедлив, налил только один бокал.

– Кстати, зря. Брусничный сок из Садмы великолепен. Настаивать, однако, не стану…

Отсалютовав Данату бокалом, Гжещ откинулся на мягкую спинку ложа. Его движения были нарочито медленными, но удивительно легкими, даже грациозными – ни следа свойственной возрасту скованности. Озарив комнату белоснежной, без единого изъяна, улыбкой, он продолжил:

– И наконец, я не стану делать еще одного – угрожать вам.

Отпил глоток сока и заключил:

– Не за этим я вас сюда привел – поверьте, вовсе не за этим.

Данат хранил молчание, хотя это и выглядело самой настоящей грубостью. Терять, впрочем, было нечего: тайно проникнув в покои герцога с оружием, он уже подлежал казни через повешение, с предшествующим лишением титула и имущества. Однако казнь – дело будущего, пока, судя по всему, маловероятного. А вот оплошности могут стоить жизни уже сейчас. Неизвестно, что опаснее: отвлечься от беседы – или увязнуть в ней, теряя из виду замысловатые плетения в теле старика…

Что себе возьмешь?

Старик вскинул брови и воззрился на Даната, словно увидев его впервые. Помедлив, осведомился:

– А каковы ваши… хм, соображения на этот счет, дэн проспектор?

Ни угрозы, ни гнева во взгляде – лишь чистое, незамутненное любопытство. Просто-таки кристаллическое. Что ж, он ответит – и заодно проверит догадку.

В кои-то веки проспектор надеялся ошибиться.

Отложив лежавший на коленях арбалет (но не спеша снимать его со взвода), Данат встал, глубоко вдохнул и начал «излагать соображения». Слова шли на удивление легко, словно на отчете в Академии, разве только меловой доски недоставало. Ну и ладно, это как раз проще всего – можно обойтись словами и жестикуляцией…

– Начнем с простейшего: рассмотрим гипотезу о том, что я заблуждаюсь, и вы все же его светлость Гжегож рэй Тарнунг, герцог Роттара, – Данат вскинул один палец, задумчиво посмотрел на него и тут же убрал. – Вероятность этого исчезающе мала. И не только потому, что вы маг, а Тарнунги, пусть и неуязвимы для магии, но и сами не владеют ею.

Его собеседник невозмутимо кивнул.

– Ни при каком уровне владения собой у герцога Империи не получится так отреагировать на множественные нарушения этикета и условностей, допущенные мной вначале по необходимости, а затем – и намеренно. То есть – вообще никак. Человек, которому с детства объясняли, насколько низко перед ним должны кланяться почти все остальные, выдал бы удивление или возмущение не голосом, так взглядом, не жестом – так хотя бы переменой в движении силы.

Владыка Роттара, благосклонно улыбнувшись, развел руками:

– Я все более убеждаюсь в правоте своего выбора. Вы весьма проницательны. Продолжайте.

Проспектор послушно вскинул два пальца:

– Гипотеза вторая. Чрезвычайная магическая мощь и непривычная техника плетений, а также долголетие и необычные способности тела позволяют предположить, что вы – один из Вэйле. Поскольку Вэйле никто не видел, и записи о них противоречивы, почему бы им не быть именно такими? Тем более Всадников Кехата, к которым восходит род Тарнунгов, некоторые исследователи также относят к «Бывшим прежде».

– Я почти польщен, – голос правителя звучал неожиданно сухо. – Это всё?

– Нет, что вы, – Данат, преодолевая нежелание, продолжил. – Есть и третий вариант, и именно его я считаю наиболее вероятным. Тем более, что – не в пример Вэйле – записи о такой возможности сохранились.

«Сохранились, вопреки усилиям чистильщиков из Ордена Света, – мысленно добавил Данат, – в двух или трех манускриптах, доступных далеко не всем. В виде намеков и обрывков описаний. Однако сохранились, и даже изучаются – но, пожалуй, только в Поместье».

– Вас выдает способ… питания и состояние жертв. В их телах до последнего теплится жизнь, но личность разрушается. Поглощается. Переваривается. Я склонен предположить, что вы – шинду. Бесплотное существо из-за грани мира. Только на этот раз, чего прежде не было – привязанное чародейскими узами к человеческому телу.

Старик рассмеялся. Смех его, словно шорох травы, рассекаемой змеиным телом, был еле слышен – но проспектора зазнобило. Встав, герцог подошел к шторе и отодвинул ее, отразившись в темном стекле узкого окна.

– Человеческий язык… забавен. Вы говорите шинду, «бесплотный», подразумевая тал-харуд – «лишенный сути». Существо, обремененное недостатком, чуждое – и слабое. Я предпочитаю определение рухши. Духовное существо.

Гжещ повернулся к проспектору, меняясь на глазах. Тело окуталось сиянием. Из-за плеч полыхнуло золотое, живое, подвижное – то ли перья ажурных крыльев, то ли огненные змеи.

– Мы присутствовали при создании того, что вы называете миром, при начале того, что вы именуете временем. Мы были всех ближе к тому, кто один превосходит само понятие личности. Мы были личностями, не вы!.. Ваш род – противоестественное сочетание духа и материи – вообще возник по ошибке.

Голос звенел силой и гневом:

– Когда же некоторые из нас попытались эту ошибку исправить, нас вышвырнули из бытия, выбросили прочь. Нам дали видеть сотворенный мир, лишив возможности его коснуться. Мы потеряли себя, обезличились, некоторые опустились до уровня животных. Даже теперь, сколько бы я ни собирал по клочку, по осколкам, я все еще не тот, кем был прежде.

Взгляд Гжеща застыл, вперившись в клепсидру. Помолчав, он продолжил уже тише:

– Предшественники варваров, населяющих этот мир, презрели запреты и проникли за пределы материи, где столкнулись с нами. Вэйле попытались подчинить нас. Мы, подыграв им, подчинили их.

Тонкие губы искривила усмешка:

– То, что ты и тебе подобные раскапывают в руинах – жалкие крохи, отблеск величия, канувшего в небытие. Мы вскармливали Вэйле знанием, запретным для этого мира; взращивали силу, способную сокрушить сами устои сущего. Нынешнее Сероземье – это место, где грань между вашим миром и внемирьем должна была исчезнуть. Они были умны, но не мудры: они так и не поняли ни причин, ни целей последней Великой войны.

Теперь речь шинду звучала размеренно, спокойно – так говорят о трудностях, давно оставленных позади:

– Мы почти преуспели – но снова вмешался тот, кто изгнал нас вначале. Грань осталась, пусть и размытая; прежние обитатели этого мира сгинули, а мы вновь оказались отброшены – пусть и не так далеко, как прежде. По крайней мере, в этот раз путь к нам нашли даже маги нового, людского племени. Уртары севера были первыми. Здешняя гильдия магов отстала от них ненадолго. Любопытностью и настырностью вы, люди, превосходите всех известных мне существ. Интересно, не оттого ли, что жизнь ваша так коротка?

Данат не ответил. Не от страха – страх исчез вместе с неопределенностью. Но вот картина, очерченная скупо и кратко, завораживала: тысячи лет, легендарные события, тайны, над которыми бились поколения проспекторов…

Его собеседник, вновь бросив взгляд на свое отражение, продолжил:

– Герцог Гжещ… Он был по-своему интересен – если вообще кто-то из людей достоин этого слова. Герцог не успевал совершить все, что спланировал, – и рискнул, обратившись ко мне. Он хотел стать по-настоящему Вечным. Я обещал ему бессмертие – и сдержал слово, навсегда сделав его частью себя, бессмертного…

– Поглотив его, – уточнил Данат вполголоса.

– А что значит «поглотить», проспектор? – все тот же сухой, старческий смех. – Вы всю жизнь стремитесь избавиться от себя самих, сбежать от обязанностей, страстей или долга, страха неудачи и смерти. Быть как все – стать частью «всех» – перестать быть собой. Разве нет? Люди, населяющие герцогство, так боятся невзгод и смерти, что готовы жертвовать собой в рассрочку, лишь бы жизнь их была сытой и безбедной. Даже если глашатаи на всех перекрестках объявят, что я не человек – думаешь, что-то изменится?

Вопрос не предполагал ответа, да Данат и не хотел о нем думать. Шинду, усмехнувшись, ответил сам:

– Поди, здравицы у портретов будут возглашать еще громче и старательнее. И гордиться пуще прежнего, поглядывая на соседей: «А вот у нас-то Хозяин – ого!.. Не чета вашим слабакам-ампираторам!..»

Просторечие слетало с уст герцога без оттенка вычурности, привычно и естественно – у проспектора тут же созрела гипотеза о влиянии поглощенных душ простонародья.

Озвучивать ее он поостерегся.

– Как выяснилось, мы были обмануты – или обманывались сами. Оказалось, жизнь во плоти – не лишение, не унижение. Даже в этой ветхой оболочке, требующей постоянного ухода и подпитки, я открыл для себя удовольствия, которые доступны каждому из вас – и которые вы столь мало цените! Тело, конечно, изнашивается… что ж, его можно заменить. Именно в этом ты мне и поможешь.

– И затем?.. – только и смог проговорить Данат.

Старик иронично покосился на проспектора, но ответил быстро и уверенно:

– В конечном счете я завершу начатое столетия назад: сотру грань, что отделяет этот мир от бытия, где Сила и сущность – одно. Вначале же следует расширить сферу моего влияния, насколько возможно. Я начну с Эмми Тамра. И, судя по тому, что мне известно об Империи, это пойдет на пользу вам же. Всем, кроме ордена магов. Естественно, в первую очередь, – сухой длинный палец замер, едва не касаясь перевязи с метательными ножами, – тем, кто мне полезен.

Данат перевел дыхание.

– Теперь ты убедился, что у меня есть и силы, и возможность дать тебе обещанное. И догадываешься, чем обернется отказ. Жизнь и смерть, уважение тысяч тебе подобных на долгие, очень долгие годы. Или забвение, которое – выспренность тут уместна – хуже простого небытия. По крайней мере те, кто десятки лет назад пытался противиться моей воле, жалеют об этом до сих пор.

Щупальца, венчиком морского анемона оплетавшие внешние стены башни, встрепенулись и втянулись внутрь, прямо сквозь камень. Одно из них свистнуло у плеча проспектора, обдав морозной жутью, – но, похоже, не нарочно: уплотняясь и сплетаясь в узлы, призрачные жгуты сформировали лицо. Мужское, старое, с резкими чертами, оно тем не менее было очень похоже на лицо Элиции – если бы не исказившая его гримаса боли. «Вы-ы-ыпусти!...» – не голосом, но отчаянно рвущейся наружу мыслью обожгло проспектора.

– Сожалею, но, как видишь, мэтр Джайл Тевер к беседе сейчас не способен, – сухо откомментировал шинду. – Пожалуй, он уже вообще ни на что не способен… в отличие от тебя. Ты хотя бы можешь думать.

Думать Данат мог. Но даже кивнуть – не сумел.

– Я понимаю, что человеческий разум, скажем так, «требует времени на осознание ситуации», – продолжил шинду, дернув уголком тонких губ: – Сейчас я намерен восстановить разрушенные тобой плетения моих слуг. Затем – вернусь и повторю свое предложение. Будь готов.

Резко черкнув ногтем по трубке клепсидры, повелитель Роттара вышел. На трубке, чуть ниже уровня воды, осталась пульсирующая золотом полоска. Времени было совсем немного.

Проспектор остался один – лежащая на столе девушка не в счет, хотя она, несомненно, дышит. Помочь ей сейчас невозможно, не получится даже подойти: силовые щупальца, вновь истаяв до прозрачности, оплели ложе, а заодно – загородили дверь и окна, напрочь отбивая желание к ним приближаться. По сути, свободным был лишь пятачок вокруг кресла, так что оставалось сесть в него и размышлять. Благо что рассудок проспектора – инструмент, привычный к работе в разных условиях, – уже деловито разгонял жуть и панику по темным углам. Когда-нибудь потом они, возможно, выползут оттуда кошмарами, дрожью в руках, бессонницей. Но сейчас нужно соображать, и быстро. Иначе не будет никакого «потом».

Первое побуждение, оно же самое естественное – оказаться как можно дальше отсюда. Но какова вероятность успешного побега? Прорваться сквозь щупальца – трудно, но возможно. Пройти по замку, уже поднятому по тревоге, – крайне трудно. И, наконец, добраться до корабля хэниморцев, под защиту их «духов», практически невозможно.

Значит, рассматривать ситуацию придется «здесь и сейчас».

Во-первых, о властителе Роттара больше не следует думать как о человеке. Его внешность – не более чем оболочка.

Во-вторых, шинду – не личность. Точнее, личность не цельная и не полная, даже если судить по его собственным словам. То, что даже такое скопление сожранных душ успешно поддерживает беседу, правит герцогством и вообще создает полную иллюзию человечности, позволяет догадываться о величии духов-рухши до их превращения в пожирателей-шинду.

Познавательно, но для выживания важно не это.

Важнее то, что (в-третьих) правитель не связан человеческими представлениями о чести, слове и благодарности. Благополучие оказавшихся рядом с ним зависит от их способности приносить пользу. В случае согласия – насколько полезен может быть Данат? И как долго?

Сейчас проспектор, точнее – гребень, умеющий расплетать, не разрушая, явно нужен шинду. Настолько, что вся история с приработком, включая уникальную тетрадь-конструктор, была использована как наживка.

Нужен – по крайней мере пока что – живым и в этом теле, иначе его давно поглотили бы. Или – как минимум – развоплотили… Но что потом? После предполагаемой смены носителя?

Кстати, о самой манипуляции. «Другие способы обеспечить верность» – каковы они? Как шинду «укрепляет здоровье и продлевает жизнь» своим слугам и какова оборотная сторона этих действий?

И наконец, что будет, если – или когда – вновь вмешается сила, которая расстроила его планы сотни лет назад? О ней шинду упомянул, пусть и неохотно. Хотелось верить в то, что такая сила есть, и что она не останется в стороне: со слов шинду, это была не сила, а, похоже, сам ее легендарный Источник, о котором Данат до сей поры если и вспоминал, то только в теории. Вмешательство свыше было бы очень кстати – если только не попасть под горячую руку.

В любом случае выбирать – и выбираться – придется самому.

– Бегство – или плен? – вопросил проспектор, обращаясь к клепсидре. Та озадачено булькнула, словно ответив: помочь в принятии решения не могу, а вот показать, что времени почти не осталось – вполне.

Решение, впрочем, было уже принято. Данат вздохнул и улыбнулся – то ли девушке, то ли клепсидре.

Эпилог

Время на грани ночи и утра, часы перед рассветом. Из-за стены слышен глухой стук, скрежет печной заслонки и добродушное ворчание пекаря. Ему хорошо: он каждое утро встает затемно, ложится засветло. Для него часы, когда все остальные обитатели Поместья торопятся досмотреть последний сон, – не собачьи, а обычные, рабочие. То, что в кладовке у хода во двор снова кто-то есть, он чувствует, но кто и почему – знать не хочет. Мало ли их, приходящих через черный ход, перед самым рассветом?

На самом деле, если вспомнить, – мало. И говорить с такими гостями всегда выходит один и тот же человек, единственный из всего Поместья. Что ж, у каждого своя работа. Например, работа пекаря – обеспечить безопасность и тайну этой беседы. Ну и, конечно, хлеб к завтраку, обеду и ужину. О прочем пусть мастер печется сам, раз все равно не спит…

* * *

На мешке с мукой, ссутулившись, сидел человек. Царящий в кладовой полумрак не позволял рассмотреть лицо, однако и в тусклом свечном свете видно было, что левый рукав просторной рубахи пуст и заправлен за пояс, а из правой брючины вместо ботинка торчит окованная железом деревяшка. Мозолистые пальцы правой, невредимой руки вертели хрустальный кубик размером с наперсток, бросая тревожные отблески на стены и потолок.

– Я тебе верю, – произнес он, но губы его смыкались плохо, и получилось «я тее ерю».

Его собеседник, привалившийся к стене в тени у входа, недоверчиво поднял голову. Из-под широкополой шляпы, скрывающей лицо, послышалось:

– Гребни помогут?..

– Я тебе верю, – задумчиво повторил сидящий. – Я знаю тебя. Но убедить всех остальных не берусь. Даже всех остальных гребней. А есть еще орденские и коронные дознаватели, есть родня Гжеща Вечного, которому сам император приходится то ли троюродным, то ли – внучатым племянником. Подумай, как это звучит: «В роду императора был одержимый»!

Гость дернул плечом, очевидно, впервые оценив эту сторону дела.

– Даже если имперский суд оправдает тебя – и все мы, оставив работу, будем тебя беречь, – однажды ты обязательно подавишься рыбьей костью, утонешь в пруду или попадешь под повозку. Совершенно случайная, вполне естественная смерть, – добавил однорукий, повернув голову, и свет упал на лицо – жуткую маску, исчерченную рубцами.

– Я могу надеяться, что это не произойдет прямо здесь? – съязвил гость.

– Можешь, – невозмутимо кивнул сидящий, – пока о том, что ты здесь, знаю только я. Дальше – сам понимаешь.

– Да я и ближе сам понимаю, – горько проговорил гость, вставая. – Жаль, я почему-то надеялся на… своих.

– Ничего ты не понимаешь, ни дальше, ни ближе, – отработанным, неожиданно легким движением поднялся и хозяин. – Тут тебя будут искать в первую очередь. И не только люди.

Гость склонил голову набок, рассматривая говорящего.

– Этому я вас не учил. Не думал, что пригодится. Ты разорвал связь шинду и… того, что осталось от Гжеща Вечного. Сделал больше, чем смог бы я, имея только чернозольник и гефарскую сталь. Но и этого мало, чтобы вышибить его из мира насовсем. Скорее всего, оно помнит последнюю поглощенную душу. Особенно – потому что ты не дал поглощению закончиться. И, конечно, оно запомнило тебя. Боль от разрыва, потеря личности, шок от изгнания – все это обезопасит вас на какое-то время. Может быть – месяцы. Возможно, годы. Но шинду будет искать и девушку, и тебя. Хорошо, что вас разбросало при переходе. Плохо, что ты не знаешь, куда вынесло ее. И если… точнее, когда вы снова встретитесь, важно, чтобы ты был готов. И чтобы рядом было как можно меньше живых, которые могут подпитать шинду своей смертью. А Поместье все-таки слишком близко к Сваргорму.

О том, что в Поместье, помимо мастеров-гребней, было еще три десятка беззащитных учеников, хозяин не упомянул, а гость – и не забывал.

То ли из-под мешка, то ли прямо из него сидящий извлек тугой кожаный кошель и протянул его гостю.

– Здесь деньги – разные. Есть даже несколько н’дарама…

Гость помедлил, и хозяин быстро, без замаха, метнул кошель ему в голову. Тот поймал его, вынув из воздуха на подлете.

– Молодец, форму держишь, – сухо похвалил хозяин. – Но заикнись только, будто я пытаюсь откупиться, – отделаю так, что родная мать не узнает.

Гость в первый раз за всю беседу улыбнулся:

– Не стоит – лучше я сам постараюсь сменить внешность.

– Уж постарайся! – хозяин тоже улыбнулся – одними глазами – и продолжил: – Эти деньги – транспорт, оружие, припасы, информация… Как обычно. Так это и воспринимай: как обычное задание, хотя и долгосрочное, и, пожалуй, более сложное, чем прежде. Твоя первая задача: укрыться и выжить. Вторая: выследить и уничтожить шинду. Вот это, – продолговатый сверток был передан куда более осторожно, чем кошель, – пригодится для первого и необходимо для второго. Сейчас не разворачивай, рассмотришь на досуге.

Сверток, судя по весу, тоже содержал металл – но не золото, а сталь.

– Еще одна «тетрадь» от мэтра Брама тебе не повредила бы… будь он жив, – обронил хозяин.

Гость кивнул. По пути в Поместье он избегал общения – но весть о магическом взрыве, уничтожившем крыло хосписа в Сар-Контэн, достигла и его. Ну а то, что взрыв произошел перед рассветом в ту самую ночь, явно не было совпадением.

И хозяин, и гость догадывались, что больше не увидятся. Разговор, однако, не покидал привычного, ровного и четко прочерченного русла: инструкции, уточнения, сведения, каждое слово которых было дороже золота. За рамки дела вышли всего раз – в самом конце:

– Я немного слышал о том, что сейчас происходит в Роттаре. Ты, конечно, знаешь больше?..

Это было правдой – в Поместье самыми разными путями стекались новости со всего мира, в том числе и неизвестные более никому. Здесь знали не только о бунтах в столице Роттара, вспыхнувших сразу после гибели Вечного, но и о сумрачных культах, поднимавших голову в подгорной глуши, и об опустошенных деревнях, остающихся на пути «спасательных» отрядов Империи. Со смертью Гжеща и разрушением сети чар рухнула почти половина домов в поселках и городах, а дороги встопорщились непроходимым месивом каменных обломков. Северные, подлесные области спешно отделились в независимое графство Садмийское. Леса кишели разбойниками…

Только ведь правда эта не поможет, не ободрит и даже не утешит.

Поэтому хозяин промолчал.

Гость, понимающе хмыкнув, договорил:

– И девчонку я не уберег… Скажи – ты сам-то как поступил бы на моем месте?

– Помер бы, точно, – ответил хозяин, оскалившись пуще прежнего – благо что привычных к его внешности людей это не смущало. – Я же говорил: моего умения – даже имей я обе руки – не хватило бы, чтобы вышибить такого «подселенца».

И добавил, без улыбки глядя собеседнику в глаза:

– Но попытался бы – обязательно.