АНАТОЛИЙ ЦЕПИН

Стихи и проза

Введение

Тропой изыскателя

Это моя первая попытка выразить кусочек прожитого в прозе. Какая из этого получилось катавасия, вы прочитаете ниже, что собственно и подвигло меня на необходимость сделать ревизию своих воспоминаний.

Какое-то время мы жили в Чухлинке. Это третья станция по Ярославской железной дороге (Горьковское направление). Это, в принципе, была Москва, и мне было довольно удобно добираться сюда из Обнинска. К тому времени я учился уже на пятом курсе, а Лариса преподавала в школе. От школы ей предоставили комнатку в школьном подвале, очень маленькую (метров 6-8), высокую, с одним окошком под потолком. Умещалась там только раздолбанная кровать с панцирной сеткой, маленький столик и пара стульев. Зато был отдельный вход с узкой и глубокой лестницей, и никаких соседей. Под потолком на высоте более четырех метров проходили какие-то трубы – то ли водопровод, то ли канализация, а, может, все вместе, включая отопление. Было тепло и сыро. Высоко под потолком на шнуре болталась единственная лампочка, горевшая постоянно, поскольку от единственного окошка света практически не поступало. За «помещение» не требовали квартплату, и потому мы были рады и такому углу.

С деньгами у нас была напряженка. Зарплата у учителя небольшая, я еще учился, и нам, естественно, не хватало на жизнь. Подработка была одна на двоих – машинопись на дому. Не помню уже какими путями, но купили мы пишущую машинку «Ундервуд», производства позапрошлого века с ятями. Кто-то из народных умельцев перепаял нам литеры на современные, и мы начали стучать в свободное время.

Печатали все, что удавалось добыть для платной перепечатки. Были и переводы, и научные рефераты, и статьи для журналов. Особенно много было заметок для журнала ООН «Курьер Юнеско». Но самый главный и доходный источник нашего благосостояния был один – перепечатка рукописных критических заметок и статей Игоря Александровича Саца, известного журналиста и литератора, критика, сотрудника журнала «Новый мир». Как он «нарисовался» на нашем жизненном пути не ведаю, но почерк у него был отвратительный, а статьи до того заумные и специфические, что мучились мы с их расшифровкой изрядно. Платил он постранично, копеек по 30 за страницу, был прижимист, и, если страница была неполная, то и платил как за неполную. Хотя заказчик был постоянный, но работа далеко не постоянная, зависящая от его вдохновения.

Но однажды устроил он нам настоящий крупный «долгоиграющий» заказ – подготовку к изданию рукописи известного советского изыскателя Побожего Александра Алексеевича – «Тропой изыскателя». Это была колоритнейшая фигура, классический представитель сибиряков – рост под два метра, косая сажень в плечах и простота в манерах. Прост и незатейлив был и его язык, но писал он о вещах и событиях поистине героических – так называемая «героика будней». Всю свою жизнь изыскивал он пути для дорог, теплотрасс, линий электропередачи. Помотался по стране изрядно – были и пустыни, и степи, но чаще всего это была тайга. Были у него и военные воспоминания о прокладке рокадных дорог – дорог вдоль линии фронта.

На дворе стоял конец шестидесятых, любая критика режима и порядков пресекалась в корне. Однако Побожий в своей рукописи не стеснялся, и со свойственными сибирякам простодушием, прямотой и смелостью открыто клял наш бардак, тупоумие начальства и неэффективность системы. Редактором это, конечно, к нашему удовольствию нещадно правилось, и нам приходилось вновь и вновь перепечатывать целые страницы. Это было ново, интересно и радовало нас объемами.

Но ничто не вечно, все хорошее когда-нибудь заканчивается. Закончилась и многомесячная эпопея с подготовкой рукописи. И в один прекрасный (хотя я в этом и не совсем уверен) день на пороге нашей подвальной коморки «нарисовался» Побожий собственной персоной, и не один, а с приятелем себе под стать – таким же высоким, широкоплечим, простым в обращении и манерах. Пришли они отметить принятие рукописи к печати и с собой принесли несколько (никак не меньше пяти) бутылок водки. Нагрянули они не ко времени – дома было шаром покати. Из еды только хлеб и пара семисотграммовых банок болгарского лечо. Поскольку гости еду не принесли и, по всей видимости, на нее не очень-то и рассчитывали, то на этом все и успокоились. Выпивки хватало, а это в изыскательском деле было главное.

Было в моей практике два-три случая, когда я упивался в усмерть, и из них этот – самый несерьезный, вернее, по самому несерьезному поводу. Но для Побожего принятие рукописи к печати было, наверное, делом архизначительным. Он радовался как ребенок, получивший желанную игрушку – много пил, не закусывал и при этом не пьянел. Сотоварищ был ему под стать. Я же поначалу пытался тянуться за ними, но скоро сдал, и только не очень связно поддерживал беседу. В конце концов, они ушли, и до этого момента я продержался честно. Что было потом, помню плохо – было мне очень некомфортно.

Написал я до этого момента и решил показать написанное супруге, непосредственному участнику и трезвому свидетелю давно прошедших событий. Тут-то меня и ожидал холодный душ. Оказалось, что все я перепутал: и время действия, и место действия, и действующих лиц. И стало мне как-то не по себе – это какая же каша у меня в голове?! Все, пора наводить порядок хотя бы в воспоминаниях о моей беспорядочной жизни. Итак, начнем наводить его прямо с уже написанного.

Во-первых, жили мы действительно в подвале школы, но не в Чухлинке, а в соседнем Карачарове, можно сказать почти на родине Ильи Муромца. Потому, возможно, нашего первенца мы и назвали Ильей.

Во-вторых, набрался я тогда в подвале не с Побожим, а со школьным завхозом. Он зашел по нашей просьбе – у нас из труб на потолке что-то протекало. А с собой принес он бутылку водки, да и у нас кое-что было. Не было только настоящей закуски, кроме хлеба и двух банок болгарского лечо. Мы пили водку, закусывали лечо и порядочно набрались. Но завхоз был человеком привычным к спиртному, закаленным в различных кампаниях и пьянках, а я почти непьющим студентом, предпочитающим всем крепким напиткам стаканчик хорошего сухого вина. А потому, когда все было выпито, он ушел от нас, даже не покачиваясь. Я же до самого его ухода держался как мог, а потом отключился в кошмарных сновидениях. Съеденное лечо пришлось вернуть, и с тех самых пор я даже вида лечо не переношу, а при мысли о том, что его еще и едят, меня просто выворачивает.

В-третьих, подрабатывать машинописью мы начали позже – через год после окончания мной института. Я работал уже в ИГЕМ в должности инженера, у нас подрастал Илья, а жили мы в то время в Печатниках. Зарплата действительно была маленькая. Одно спасало, что за квартиру надо было платить какую-то чисто символическую цену, может быть, только квартплату. А все потому, что это была квартира знакомых, уехавших на пару лет за границу. В одну из комнат они снесли все ценные вещи и закрыли, а в другой жили мы с Ларисой и Ильей на правах сторожей.

И, в-четвертых, отмечали мы принятие рукописи Побожего к печати не в нашей подвальной каморке, а на квартире Саца в большом здании на Смоленской площади. Были Сац, Побожий с приятелем и я. Водки действительно было море разливанное, и все, кроме меня, умели и любили хорошо выпить. Я уже был не нищий студент, а младший научный сотрудник, и за год, прошедший после окончания института, приобрел некоторый навык в питие. И хотя за тремя закаленными в житейских коллизиях зубрами мне было не угнаться, держался я, учитывая количество выпитого, вполне достойно. По крайней мере, со Смоленской площади до Печатников я добрался сам, правда, не помню как. На счастье, у меня есть одна характерная особенность – при любом подпитии я способен довольно крепко держаться на ногах. А потому меня в метро по пьяному делу не останавливали ни разу. Вернее, один раз остановили и отвели в отделение при метро «Третьяковская», заставили все выложить из карманов и никак не могли поверить, что я абсолютно трезвый. А я до этого работал на зонде день, потом остался работать на ночь и только утром побрел домой, покачиваясь и спотыкаясь от усталости и недосыпа. И вот того, что человек на работе может измотаться до бесчувствия, не могли понять наши менты – видимо, состояние это было им не знакомо.

Потом я еще раз виделся с Побожим, он заехал ко мне на работу и подарил свою, вышедшую из печати и столь многострадальную книгу – «Тропой изыскателя». Что ни говори, но и мы с Ларисой в какой-то степени причастны к ее публикации. Мне было очень приятно.

Написанное показал своему личному цензору Ларисе и получил от нее заверение, что теперь все приведенные факты отвечают действительности, но менять уже ничего не стал – пусть это будет уроком и мне и возможным читателям – если не хотите попасть впросак, не доверяйтесь только лишь своей памяти. Как и герой моего повествования, Побожий, я пытаюсь изыскать свою тропу к сердцу читателя. До новых встреч!

Уходит в Лету время, уходит безвозвратно, оставляя нам воспоминания, да старые фото. И если фото нас переживут, то воспоминания зачастую уходят вместе с нами. А так хочется, чтобы нас запомнили такими, какими мы были в самом расцвете нашей юности, когда врастали в жизнь, набираясь знаний и опыта. Время от времени, собираясь вместе, мы заново переживаем прожитое, стараясь освежить уже порядком подзабытое.

  Знакомство

В первый же день по переезде из Софрино в Орехово-Зуево направился я в спортивный магазин. Еще живы были впечатления от конфуза на московском стадионе «Юный Пионер», когда я, деревенский мальчишка, понятия не имевший о шиповках, в простых кедах бился на гаревой дорожке с москвичами, обутыми в шиповки. Я, конечно, проскальзывая на каждом шагу все шестьсот метров, проиграл, и осталось от унижения страстное желание приобрести настоящую беговую обувь – шиповки. В продаже шиповок не было, и этот факт одновременно разозлил меня (ну, ладно, нет их в небольшом поселке Софрино, но как же может их не быть в районном центре, славном революционными традициями?) и огорчил – уж очень хотелось поскорее приобщиться к большому спорту. Наверное, огорчение было столь явным, что ко мне подошел один из покупателей:

– О чем расстраиваешься, малыш?

Худой, длиннорукий, ростом под 180 «малыш» честно поведал дядечке о своей проблеме. Дядечка, оказавшийся тренером по боксу, быстро смекнул, что длиннорукий, с хорошо накачанными ногами и приличной «дыхалкой» подросток может неплохо смотреться на ринге. До школьных занятий оставалось еще пару долгих месяцев, а потому предложение тренера показалось мне как нельзя кстати. Тренер только начал формировать новую группу, а потому первое время я только присматривался к тренировкам старших парней, разминался с ними и старался копировать приемы боя. Пару раз тренер брал меня в Москву, где мы закупали форму, перчатки и тренировочное боксерское снаряжение – лапы, груши, мешки. Успел я немного потренироваться и с новонабранной группой. Потом начались занятия в школе, появились новые друзья, один из которых, Гена Леонтьев, занимался в городской секции легкой атлетики. Вот это уже было действительно везение, моя голубая мечта. Конечно же, с подачи Генки был я представлен тренеру по легкой атлетике – Игорю Александрову.

Среднего роста, плотный, я бы даже сказал кряжистый, мужчина с валкой неторопливой походкой мало соответствовал моим наивным представлениям о легкоатлетическом тренере – высоком, стройном, подтянутом. Но Игорь был действительно тренер, и в городе пользовался заслуженным авторитетом, правда, не за свои тренерские заслуги, а за спортивные достижения. Он толкал ядро, метал диск и молот, и входил в состав сборной СССР на олимпийских играх в Токио. Был он там запасным, но сам факт олимпийца делал его непререкаемым авторитетом в спортивных кругах города, а мальчишки слушались его беспрекословно. Гонял он нас немилосердно, и сил после тренировки оставалось ровно настолько, чтобы только добраться до дома. А потому мне вскоре стало ясно, что бокс и легкую атлетику вместе я не потяну, тем более что тренер по боксу, узнав, что у меня слабое зрение (и откуда узнал, очки я не носил принципиально – у меня их просто не было), с сожалением отсоветовал мне заниматься боксом. Оно и лучше. Теперь можно было отдать все силы любимой легкой атлетике. В школе дела шли наилучшим образом. В классе было два потенциальных отличника – я и Генка Бутылкин. Мы не конкурировали, а дружили. Оказалось, что Леонтьев и Бутылкин друзья с детства, и меня они приняли в свою команду без вопросов – так эта дружба оформилась, выдержала все испытания временем и событиями и продолжается до сих пор.

Если Вы нашли в себе силы и терпение дочитать до этих строк, считайте, что все вышесказанное только преамбула, введение к тому незабываемому знакомству с юной звездочкой, которая вот уже почти полстолетия освещает мой жизненный путь, согревает своим вниманием и дарит тепло семейного очага – с моей настоящей супругой.

Дело было зимой, я возвращался с тренировки, на которой Игорь так нас загонял и на улице, и в зале, что ноги почти не несли – вот так и шел от автобуса к дому, покачиваясь. Шапки я не носил, запредельные тренировочные нагрузки истекали из меня теплом, а потому, не смотря на мороз, пальто было нараспашку. Впрочем, дадим слово моей героине, которая наблюдала это мое дефиле по двору.

«В тот день был выходной, солнечно, мороз под двадцать и легкий ветерок с поземкой. Я возвращалась из магазина, и на лестнице за пролет от двери повстречалась с соседкой, которая только что вымыла площадку и теперь протирала ее сухой тряпицей. Мы поболтали немного возле лестничного оконца, а потом внимание наше своим неординарным видом привлек парень, появившийся во дворе. Был он высок и тощ, в длинном, почти до пят, сером пальто военного покроя нараспашку. Под пальто был свекольного цвета тренировочный костюм с бежевой отделкой. На свекольного же цвета нос свисал с непокрытой головы русый чуб. Руки – без перчаток, одной он балансировал, удерживая равновесие, а в другой болтался небольшой бежевый чемоданчик. Такая расхристанность в двадцатиградусный мороз наводила на негативные мысли, тем более, что парня качало из стороны в сторону, как после хорошей выпивки. «Это что за дурачок такой идет?» - поинтересовалась я у соседки. «Ты что, этот парень в нашей школе учится, отличник, идет на золотую медаль, и никто его не тянет – все сам. И живет он в нашем подъезде на первом этаже». Я удивленно покачала головой – бывает же такое. Парень нырнул в подъезд, мы переключились на другие события, а эту живописную картинку я выбросила из головы, и чудной сосед был сразу же забыт».

Вот так, знакомство состоялось, и хотя было оно односторонним, но впечатление от него, тем не менее, осталось неизгладимым, хотя безучастный участник его так и остался в счастливом неведении о произведенном эффекте. Жизнь текла бурно и неспешно, подошло время выпускных экзаменов, и тут судьба решила еще раз свести наших героев, но уже очно.

Как-то ближе к вечеру прозвенел дверной звонок. Я, занятый подготовкой к экзамену по математике, постарался его игнорировать, но нежданный гость был настойчив – звонок повторился еще и еще. Пришлось нехотя и раздраженно прервать занятия и полюбопытствовать – кого бог послал. За порогом стояло зеленоглазое, темноволосое, стройное и нежное существо – настоящий… ангел, но только женского рода.

Наверно, растерянность моя была так явно выражена, что ангел покраснел и стал божественным голосом лепетать что-то до того обыденное, до того не соответствующее обстоятельствам, что сразу спустило меня с небес на грешную землю. Оказалось, что у ангела завтра выпускной экзамен по физике, а физика в небесных сферах не в почете – ангелы все больше гуманитарии. Я же, как сугубо приземленное существо, физику уже сдал на отлично, и не осталось ли у меня шпаргалок? Шпаргалок не осталось, да их и не было, но отказать божественному созданию было выше моих сил, и я пообещал, что к утру достану требуемое. Ночь ушла на их написание, и ушла не напрасно – ангел получил четыре балла, удивив своими недюжинными познаниями экзаменатора. Вот так и состоялось это очное знакомство, которое, впрочем, тоже ни к чему дальнейшему не привело, поскольку сразу после школьных выпускных закрутилась карусель институтских приемных, потом практика, обустройство на новом месте и первые лекции. Я не без приключений (как-нибудь расскажу), поступил в МИФИ и уехал в Обнинск. Генка Леонтьев не добрал балл в МАИ и временно поступил в Орехово-Зуевский пединститут, и как-то в октябре, когда я приехал на побывку к родителям, он пришел ко мне. Недолгие приветствия и обмен краткими новостями закончились неожиданной просьбой:

– Знаешь, Толь, в вашем подъезде живет одна девушка. Она с моей сестрой ходила в балетную школу, а теперь в пединституте учится на факультете иностранных языков. Я вот в гости пришел, но одному впервые идти очень неудобно, может, вдвоем?

Идти не хотелось, но как не выручить друга, и мы потопали по лестнице с первого этажа на четвертый. У двери пригладили вихры (Генке проще было – у него всегда была очень короткая стрижка) и позвонили. Какое-то время стояла тишина, потом прошелестели легкие шажки, щелкнул замок, и дверь отворилась. Изумлению моему не было предела – за порогом в маленьком коридорчике на фоне большого платяного шкафа стояло то самое ангельское создание, которое приходило ко мне по весне за шпорами. Тонкое, стройное, большеглазое, одетое во что-то типа матросского костюмчика, создание улыбнулось, и… сердце мое дрогнуло.

Вот собственно и все, что относится к знакомству, далее уже начались краткие студенческие будни, подгоняемые сознанием долгих двухдневных увольнительных с упорядоченного и довольно мирного фронта знаний в неспокойный бытовой тыл, водоворот чувств и эмоций до поры до времени почти безответных. Впрочем, это уже совсем другая история.

Как молоды мы были

Студенческие годы, студенческие годы – время незабываемой вольницы. Время, когда, вырванные тягой к знаниям из тепличных домашних условий, вкушали юные сердца всю прелесть и тяжесть студенческой жизни, впитывая на лету эмпирии жизни реальной, привыкая жить, опираясь только на собственные силы и знания, черпая эти знания не опосредствованно через дом и школу, а непосредственно из жизни. Время, когда ошибались и учились не только на собственных огрехах, но и на опыте сотен таких же молодых и неопытных, вступающих вместе с тобой в реальную жизнь, немного амбициозных, свято верящих в добро и уверенных в светлом будущем.

Далекие шестидесятые, овеянные романтикой полетов в космос и значительных успехов в области управляемого термоядерного синтеза, время противостояния физиков и лириков. Город Обнинск, город научной славы и первой в мире атомной электростанции – вот и все, что я знал про него, но и это было немало. И какое мальчишеское сердце устоит перед такими соблазнами. Вот и собрал Обнинский филиал МИФИ со всего Союза влюбленных в физику юнцов. В Обнинск отбирали только ребят, и первые три набора не могли похвастаться ни одной девчонкой, зато из ста первокурсников нашего четвертого набора было аж две девушки. Правда, были они местные и проживали дома, всю же остальную братию вселили в общагу на Жолио-Кюри 11 в непосредственной близости от института.

В общаге небольшие комнатки на четверых – наше прибежище на ближайшие пять с половиной лет. И наша знаменитая 212 комната, и ее еще незнаменитые обитатели – Володя Ильин из Шуи, Володя Можаев из Капустина Яра, Сережа Спиченков из Краснодара и ваш покорный слуга из Орехово-Зуево.

Сережа Спиченков – уроженец южных теплых и щедрых краев, и сам теплый и щедрый, всегда и всем готовый придти на помощь и поделиться последним. Казак, шашки и чувства наголо и трудности побоку. К нему и прозвище не «приклеилось» – просто стали звать Серега, или СпичЕнков.

Володя Ильин, наверное, самая колоритная личность не только в комнате, группе, но и на курсе. И ростом и статью Господь его не обидел, наделив к тому же степенной житейской мудростью и роскошной бородкой, а потому прозвище «Борода» приклеилось к нему органично, и тут же стало нарицательным.

Цепочкина тропа

Случай этот первоначально произошел, а потом неоднократно повторялся в далеких шестидесятых, в прекрасные студенческие времена, когда мы были еще молоды, наивны и обладали, как нам казалось, поистине неограниченными источниками энергии, силы и здоровья. Сил хватало на все – мы учились, учились и учились. Требования были высочайшие – как никак один из самых престижных институтов в стране. К тому же, в это время физика была на подъеме. Казалось, вот-вот падут последние преграды на пути к управляемому термояду. На ускорителях получали (пускай и в мизерных количествах) новые элементы, а мирный атом завоевывал новые и новые позиции. А был еще и спорт. Сборная МИФИ завоевала первенство по Обнинску, и на последнем этапе финишировал я. Да, да, да в Обнинске в 105 километрах от столицы в филиале центрального МИФИ полностью с уклоном в ядерную физику – от теории до практики. Этот маленький научный городок не располагал сколь-нибудь большим набором развлечений. Мы варились в собственном соку, ничуть от этого не страдая. Публика была элитная, самая лучшая со всего Союза, и общаться между собой нам было крайне интересно.

За редким исключением, никто на выходные никуда не уезжал – москвичи учились в Москве, а иногородним и податься было некуда. Одним из исключений был я. Сто пять километров от Обнинска до столицы, потом в метро с Киевского вокзала до Курского, еще 90 километров до Орехово-Зуево, и я в родительском доме. В общем, за 4-4.5 часа добирался. Поначалу я ездил не часто. Но как-то, спасая моего закадычного друга Геннадия, я угодил в гости. Не к нему домой, а в квартиру, где проживала Лариса. Здесь-то я и познакомился всерьез (одно знакомство у нас было уже раньше, я о нем написал выше, но я ему не придал никакого значения, и в памяти у меня оно почти не отложилось) с моей будущей супругой. Хотя я и не помнил нашей первой встречи, Лариса помнила ее прекрасно. Уже позднее она неоднократно и все более красочно и с юмором пересказывала все ее подробности. Вот так вдвоем мы и начали надоедать двум бедным женщинам – Ларисе и ее маме.

Сначала наши посещения были довольно редки, но чем дальше, тем чаще мы заявлялись «в гости». И, конечно, засиживались допоздна. Когда такие посещения происходили в воскресенье, то по времени это страшно напрягало. Генке было проще, он ночевал у себя дома и с утра в понедельник мог добраться до Москвы и до МАИ. Мне же предстояло в этот же день добраться аж до Обнинска. Важно было успеть на последнюю электричку, идущую на Калугу. Приходилось торопиться, полтора часа на электричке до столицы, вприпрыжку от Курского вокзала до метро, бегом вниз по эскалатору, а потом уже на «Киевской», бегом по эскалатору вверх и вприпрыжку к пригородным электричкам. И все это с тяжелой сумкой набитой книгами, конспектами лекций, а, самое главное, еще и продуктами.

Стипендии у нас были небольшие, а организмы растущие и требующие усиленного питания. Мы старались подрабатывать, но денег всегда почему-то не хватало. И в этих условиях материальная (не денежная, а продуктовая) помощь из дома была ощутимым подспорьем. Из нас, четырех друзей-сокомнатников, ближе всех родители были у меня. А потому, ездил я к ним чаще, чем ребята, и чаще имел возможность побаловать своих приятелей домашними деликатесами. Вот и в этот раз вез я от родителей незатейливые «деликатесы» как-то: десятка полтора вареных яиц, вареную курицу и банку варенья из черной смородины. Знал я, что ждут меня ребята, не спят и не уснут, пока не дождутся.

Как правило, на электричку я успевал. Вот и в этот раз успел, сел в вагон и задремал. На последней электричке контролеров уже не ожидалось, день прошел хорошо, в сумке были гостинцы, и я со спокойной совестью мог себе позволить немного подремать. Сплю я всегда очень чутко, кондуктор остановки объявляет громко, а потому я не боялся проехать мимо Обнинска. Но, видно, в этот день я притомился больше обычного и дремал крепче. А потому, когда кондуктор объявил: «Балабаново, следующая остановка …» я еще дремал, но на слове «… Обнинское» проснулся, схватил в охапку свои пожитки и за долю секунды до закрытия дверей успел выскочить на платформу, довольный своим чутким сном и быстрой реакцией. Поезд ушел, отстучав по стыкам – платформа была пуста. Я стряхнул остатки сна и огляделся – на Обнинское не похоже. Вдали, вместо многочисленных огней города Обнинска, горели редкие огоньки какого-то небольшого селения. Я добрел по платформе до таблички с названием и с удивлением прочитал «Балабаново». Что называется, приехали – все боялся проехать свою остановку, а в результате не доехал.

Итак, что мы имеем? До Обнинска десять километров, на дворе декабрь, сильный мороз, поземка, нет теплого вокзала, а пристройка для продажи билетов закрыта уже до утра. Осталось одно – идти по путям до Обнинска. И я пошел. Поднял воротник, чтобы не обморозить уши (шапки я принципиально не носил), втянул руки в рукава (перчаток и рукавиц я не носил тоже) и пошел. Сначала по шпалам, но это оказалось занятием опасным, поскольку межшпальные ящики замело снегом, проваливаясь в них, я падал, рискуя поломать конечности. По обочине полотна идти было безопасней, но и труднее. Никакой тропинки вдоль полотна не наблюдалось, и я торил снег, проваливаясь почти по колено. Ботинки забились снегом, спасало только быстрое движение. Оно отнимало массу энергии и сил, но позволяло согреться. Борясь со снегом, я взмок и устал, но останавливаться на отдых не рискнул, очень просто было простудиться. Решил, что буду упираться изо всех сил, но протопаю до Обнинска и до общежития без остановок. Так оно и получилось, дотащился я до нашего общежития на Жолио-Кюри в третьем часу ночи, в промерзших ботинках, в твердых ото льда до колен брюках, и с сосульками на усах. А потом долго еще колотил в запертые двери общежития. Представьте себе, ребята мои не спали, дождались, черти! Отогрели меня горячим чаем с моим же вареньем, да и сами полакомились.

Кое-что про стройотряды

КАНДАЛАКША – 66

Вся правда о зайце.

На целину я не попал – ушло время, и к окончанию школы героика освоения целины превратилась в будни и по-тихому отошла на задворки общественной жизни. Зато загремели стройотряды. Сейчас, оглядываясь назад, я вижу, что многие стройотряды представляли собой более-менее организованные тусовки на природе с девочками, выпивкой и отдельными элементами работы. Но в МИФИ, а тем более в его Обнинском филиале, все было и обставлено, и воплощено в жизнь на полном серьезе. В стройотряд отбирали лучших – и по жизни, и по учебе. Да и наша специфика, характеризующаяся почти полным отсутствием на курсах представителей слабого пола, не давала возможности свести это мероприятие к увеселительной прогулке. Списки стройотрядовцев утверждались на комитетах комсомола, в деканате и, может быть, даже на партийных комитетах. На работы отправлялись почти сразу после окончания летней сессии, а квартирьеры даже дней на десять раньше.

Записался в стройотряд я загодя, еще до окончания экзаменов. И все вроде бы шло нормально, и списки, похоже, уже утвердили, я получил униформу и нашил на рукав эмблему. И надо же было такому случиться, что на последнем экзамене по историческому материализму я схлопотал двойку. Это была вообще единственная моя пара за все время учебы в институте. Курс вел ярый ленинист, профессор Салтыков Федор Федорович. Требовал он, чтобы лекции его посещали регулярно, а первоисточники знали почти назубок. Кроме того, он испытывал самое искреннее презрение (если и не ненависть) к «гнилой интеллигенции» и частенько повторял: вот выучитесь, станете начальниками, напокупаете себе машин, проедете мимо своего старого преподавателя, обдадите грязью и не заметите. А потому, он за свое будущее гипотетическое унижение отыгрывался на нас в реальном настоящем. Гонял нас как «сидоровых коз» по первоисточникам и с наслаждением ставил неуды.

Вообще-то я прочитал практически все, что он рекомендовал. Но, как это всегда бывает, у студента не хватило дня, часа до полной готовности. Из огромного списка необходимых к изучению работ классиков марксизма-ленинизма, может быть, две-три работы прошли мимо меня. А потом, должен же быть какой-то элемент просто везения? Но в этот день фортуна повернулась ко мне спиной, и достался мне, как сейчас помню (и буду помнить уже до конца моих дней), не прочитанный мною труд В.И.Ленина «Материализм и эмпириокритицизм». Я, конечно, попытался выкрутиться общими фразами из материалов прочитанного курса, но это был не мой день. Так же как и не день доброй трети группы. Но им было проще – был последний экзамен, через три дня переэкзаменовка. И у них не рушилась их мечта – в день переэкзаменовки стройотряд покидал Обнинск. Я горел как швед. Оставалась последняя надежда, что меня переэкзаменуют первым, и я успею к отъезду.

Я честно все еще раз проштудировал. Но опять эта злосчастная работа Ленина не попалась мне на глаза. Тем не менее, я, твердо веря и надеясь, что снаряд дважды не попадает в одну воронку, явился на переэкзаменовку и вызвался отвечать первым, почти без подготовки (время поджимало). И ответил я прилично на вытянутый билет, и уже втайне радовался за себя. Но, как выяснилось, рано. Как поется у Окуджавы: «И вот, когда от вожделенья уже кружилась голова, не то с небес, не то поближе раздались горькие слова …» и слова эти были вопросом профессора: « А на чем вы срезались в прошлый раз, молодой человек?».

Темнить и юлить не имело смысла, так как дотошный наш профессор был к тому же еще и педантом. Наверняка, где-то у него было отмечено на чем я поплыл в прошлый раз, и потому я, не скрывая, назвал непрочитанный источник и честно признался, что так не сумел его достать и прочитать. Что нашло на нашего «марксиста-ленинца» не знаю (может, то, что я был в стройотрядовской форме с нашивкой «МИФИ, Кандалакша-66» и при вещах), но поставил он мне в результате твердый трояк – один из немногих за все пять с половиной лет обучения. Но и этому я был счастлив до безобразия. А поскольку вещи мои были при мне, то и в строй я успел, правда, в самый последний момент.

Такое не прощается

НЯНДОМА 1967

Закусывать надо

Это уже второй мой стройотряд на железной дороге. И если ранее, в Кандалакше, мы начинали с нулевого цикла, прокладывая второй путь от Кандалакши до станции Проливы, то на этот раз, в Няндоме, мы в буквальном смысле слова поднимали ранее проложенные пути.

Няндома – станция и городок на железнодорожной ветке, ведущей к Архангельску в 342 километрах от города. Название Няндома получила от протекающей здесь речки. В переводе с финно-угорского, слово «Няндома» означает «богатая земля».

Не ведаю истории, но проложена ветка была, скорее всего, в морозы, по земле промерзшей донельзя. Ведь не секрет, что в этих краях морозы бывают весьма люты. И вот с наступлением тепла стала эта долинка вместе с проложенными путями и станционным зданием активно проседать. Проседание со временем стало столь явным, что поезда как с горки ныряли в долину, а потом выбирались со дна долины, как в гору.

К работе мы, ССО МИФИ, приступили сразу же – на следующий день по приезде. Снаряжение самое простое – ломы, лопаты, шпалоподбойки и ручные домкраты. Думпкары и полувагоны завозили песок, а мы его уже

ЧЕРНЫШЕВСК 1968

О нравах

Это короткая, но весьма поучительная история о нравах в двух различных уголках страны. Началась она в центре России, в Сибири, а закончилась в ближнем Подмосковье. И было это в далеком 1968 году, когда, как говорят, нравы были чище, а мы моложе.

Тогда, после окончания четвертого курса, я по традиции (или привычке) поехал летом в третий раз в составе ССО МИФИ на работу в Сибирь. Отряд наш под началом неизменного командира Валеры Гаврилюка работал в двух местах – в Айхале и Чернышевске. Базовый лагерь «Зурбаган» и основная часть отряда, обосновались на высоком берегу Вилюйского водохранилища, неподалеку от плотины Вилюйской ГЭС. На другом берегу Вилюя располагался город Чернышевск.

Бригада наша отливала в Чернышевске ленточный фундамент для установки бетонных коробов, которые бы укрывали ранее проложенный, но не утепленный теплопровод. По причине крайне пересеченного рельефа теплопровод то стелился над землей, то проходил на высоте человеческого роста. Соответственно, фундамент под короба то проходил прямо по скалистой почве, то взмывал на двухметровую высоту. Строить опалубку под заливку такого фундамента было крайне сложно, но наш бригадир и мой школьный и самый лучший друг Гешка (в миру Геннадий Леонтьев) имел с детства опыт плотницких работ, и мы прекрасно справлялись.

Мы не пыль на ветру

Признаюсь сразу – очевидцем не был, но событие это так глубоко запало в душу, что не поделиться им не могу. Видели это многие мои знакомые, также как и я тогда еще студенты МИФИ, ударно отрабатывающие трудовой семестр в студенческом строительном отряде «Зурбаган». Не ведаю, чьим решением судьба занесла нас в центр Сибири, на реку Вилюй (левый и самый длинный приток Лены), где как раз готовился к сдаче в эксплуатацию третий (из четверых) агрегат Вилюйской ГЭС-1. Правда, тогда это была единственная ГЭС на Вилюе.

Лагерь мы разбили перед плотиной на высоком левом берегу Вилюйского водохранилища. За плотиной, на более пологом правом берегу Вилюя располагался поселок Чернышевский. От нас до зеркала водохранилища было несколько десятков метров. Видимо, этот высокий лесистый берег был излюбленным местом отдыха посельчан, поскольку прямо из лагеря к воде спускалась многомаршевая деревянная лестница с перилами. Спускалась она не прямо по вертикали, а отклонялась для большей пологости спуска ярусами то влево, то вправо. И было в ней сотни полторы ступенек, но для истинных любителей поплескаться в воде это не являлось проблемой. Правда, в одиночку на купания старались не ходить – уж очень большая была глубина у сохраненных вод, и теплы они были только поверху, а чуть ниже были ледяны – ведь была это территория вечной мерзлоты. Я тоже там плавал частенько и даже кое-что потерял, что лежит теперь навечно на дне водохранилища. Но не о том речь. Если наш берег был высокий, то противоположный был ниже. А от верха плотины до зеркала воды было совсем недалеко.

Было начало лета, и водохранилище было заполнено под завязку, а потому в полную силу работал водосброс. Устье его располагалось в теле плотины неподалеку от пологого берега. Излишек воды низвергался с огромной высоты, и по другую сторону плотины всегда стояло облако водяных паров и мельчайших капель, а после водоотбойника бурлила пена, сплавляясь вниз по Вилюю.

Мы по четыре раза на день наблюдали эту картину, переправляясь по плотине на другой берег – на работу, на обед и с работы. Но это те, кто работал в поселке на строительстве теплосетей. А была у нас еще бригада монтажников, которые зачищали насыпное тело плотины. Они, экипированные касками и ломами, спускались с вершины плотины на страховочных фалах и сбрасывали вниз камни, непрочно лежащие в теле плотины – готовили ее к торжественному приему в эксплуатацию. Вот они-то и стали свидетелями последующего несчастья.

ВОРКУТА 1971

КАРЕЛИЯ 1972

Когда рубашки не жалко

Вас никогда не удивляло, что всякое сколь-нибудь значимое событие привлекает праздных зевак? И, чем событие трагичней, тем и зевак больше. При этом их не пугают неявные и явные, и даже смертельные опасности. Вспомните, сколько народа глазело на штурм Останкино или танковый и ружейный обстрел Белого Дома! Не скрою, сам грешу любопытством и с замиранием сердца наблюдаю за разворачивающимися событиями. Бывало, что и встревал в действо, но по большей части неудачно.

Помню, как-то мы с приятелем пребывали на дачном участке под местечком Уршель, что в переводе с татарского означает «змеиное болото». Змей там и вправду предостаточно, но не о них речь. Был август и полное безлюдье по причине рабочего дня, удаленности местечка от столицы и малой заселенности еще очень молодого товарищества. У нас с Серегой было по участку и по куче мыслей по обустройству, а пока стояла всего лишь палатка, в которой и прятались мы от неожиданного дождя.

Август был знойный, засушливый, и дождь был, как нельзя, кстати, но уж больно грозен он был, прокатываясь над палаткой с грохотом огромной телеги на булыжной мостовой и посверком частых молний. Молний мы не опасались – наша «низкорослая» палатка ни в какое сравнение не шла с шикарным высоким, рубленым особняком на соседнем участке. И когда грохотнуло практически над нами, а мгновением ранее где-то поблизости ударила и молния, мы не забеспокоились, а продолжали тупо пережидать непогоду.

Вскоре сверкать и грохотать перестало, почти перестал и дождь, но совсем неподалеку кто-то открыл ружейную пальбу, да так часто, что мы диву давались – когда же он успевает перезаряжать? Любопытство потянуло из палатки под все еще моросящий дождичек и показало, что не стоит слепо доверять чувствам. На соседнем участке бодро горел особняк и ружейными выстрелами трещал разогретый в пламени шифер на крыше.

Тушить разгоревшийся пожар уже не имело смысла. Более того, мы отошли подальше, зная, что хозяйка особняка держала в доме газовые баллоны. И, кстати, сделали это очень вовремя, поскольку вскорости так рвануло и раз, и два, что разметало горящие обломки по окрестностям. И быть бы большому пожару, но высохшая августовская трава теперь сочилась влагой отшумевшего дождя. Нам оставалось только уберечь от горящих обломков палатку и спокойно наблюдать, как догорает творение рук человеческих. Конечно, было жалко и хозяйку, и сгоревшее строение, но жалость эта была (как бы это сказать помягче) формальной, не принималась близко к сердцу. И всплыло в памяти свое, происшедшее всего-то года три до этого события.

Это был мой очередной – пятый и последний стройотряд. Вообще-то, к этому времени (1972 год) я уже окончил институт и никак не ожидал звонка с предложением – а не хочу ли я поработать в стройотряде? Команда в отряде подобралась молодая и неопытная, и для командира ее, Толика Югая, это был всего второй стройотряд. До этого мы с ним в одной бригаде работали в Воркуте и работали неплохо. Так что укреплял он отряд ветеранами, но, скорее всего, было это не главной причиной моего приглашения.

Причина была в другом – есть у меня закадычный дружок, Гена Леонтьев, с которым мы уже работали в стройотряде в Чернышевске. Гена врожденный плотник, с малолетства вместе с отцом рубивший дома. Так вот, в отряде ни у кого не было плотницких навыков, а в Карелии нам предстояло рубить не какие-нибудь коровники или свинарники, а настоящие большие жилые дома. Думаю, что это обстоятельство и было настоящей причиной приглашения. Геннадия долго уговаривать не пришлось. Он год как закончил МАИ и, присовокупив к полагающемуся будущему отпуску не отгулянный отпуск, вполне мог позволить себе пару месяцев уделить физическому труду в краю озер.

До места работы мы добирались отдельно от отряда – поездом из Москвы до Петрозаводска. В Петрозаводск прибыли поутру. До самолета на Сортавала оставалось полдня, и мы поддались искушению посетить остров Кижи, расположенный на Онеге в 68 километрах от города. От причала до острова ходила «Ракета» на подводных крыльях. Велик был соблазн хотя бы взглянуть на всемирно известный архитектурный ансамбль Кижского погоста и музей деревянного зодчества, расположенный прямо под открытым небом – сюда было свезено большое количество часовен, домов и хозяйственных построек из различных регионов Карелии.

Жемчужина Кижского погоста – Церковь Преображения Господня (1714год), высотой 37 метров, увенчанная двадцатью двумя главами. Имя ее строителя неизвестно, но по преданиям срублена она одним топором, который мастер потом выбросил в озеро. Поговаривают также, что сруб рублен без единого гвоздя. Действительно, здание без гвоздей, но есть они в куполах. Церковь закрыта для посещений, поскольку находилась в плохом состоянии. Вся ее конструкция держалась за счет внутреннего металлического каркаса. Зато посетили мы другое строение погоста – Покровскую церковь. (1764год) и полюбовались ее уникальным четырехрядным тябловым иконостасом из 102 икон (*).

Корабелы и негатив

Работали мы в Карелии уже более месяца. Поначалу, пока втягивались в непривычный ритм (12 часов упорного повседневного труда да еще почти при двадцатичетырехчасовом световом дне), то очень уставали. В отряде в основном были городские жители, для которых работа с землей, а, тем более, с бетоном, была непривычна. А уж плотницкая работа располагалась за уровнем повседневного понимания горожанина.

Но у нас был Гена Леонтьев, мой закадычный дружек, который с детства помогал отцу рубить дома. На нем-то и держалась вся стройотрядовская уверенность в успешном выполнении нашей жилищной миссии. Вот и учились мы мастерству и сноровке у него да еще у немногих ветеранов, к которым я относил и себя, прошедшего к этому времени школу четырех стройотрядов. А потому и был я у Геннадия за помощника, и мне в первую очередь, по-свойски, доставалось за наших неумех. Но, срубив пару домов, мы пообвыклись, пообтерлись, работа уже стала в охотку, и радовала душу. Не омрачил ее даже случившийся пожар.

Гонконгский гость 

У каждого напряженного действия почти обязательно бывают свои последствия. Вот и я связываю с этим свою необычную историю. Собственно говоря, ничего необычного в том, что я загрипповал, не было – в стране уже несколько месяцев бушевал «гонконгский» грипп. Это была настоящая эпидемия. Конечно, она ни в какое сравнение не шла с печально знаменитой эпидемией гриппа 1918-1920 годов, «испанкой», унесшей более пятидесяти миллионов жизней, но и грипп 1968-1969 годов унес почти миллион.

В Обнинске по весне заболели многие, в том числе и студенты. Хотя считалось, что грипп этот поражал в основном пожилых людей, но и молодым, «утомленным учебой», тоже досталось по первое число. Не знаю, как много заболело наших ребят, поскольку сам свалился один из первых, и весь болезненный период прошел как бы мимо меня, но реально по мне прокатился, как танк, загнав в постель, как в окоп. Обычно лихорадочное состояние при гриппе длится не более пяти дней, но дни шли за днями, а слабость и температура не выпускали меня из постели.

Ума не приложу, почему этот гонконгский гость так ко мне привязался? Думал по началу, что в связи с общим ослаблением организма после трудного «рабочего семестра» в Чернышевске. Тогда, действительно, напахались мы на славу. Работал в основном на отливке фундаментов для установления тепловых коробов на теплотрассе. Бетонные работы выматывали донельзя – песок, гравий, цемент и лопата, которой надо было основательно перелопатить эту смесь, политую водой. А потом разносить ее на носилках по трассе, нагружая последние до предела подъема. А потом еще и заливать в опалубку, которая местами достигала двухметровой высоты. Пальцы уставали так, что отказывались подчиняться приказам мозга, причем они, запрограммированные на удержание, сгибались легко, а вот, чтобы разогнуть их, требовалось немалое волевое усилие. И разгибались не все сразу, а по одному с характерным щелчком. Такое их поведение длилось еще с месяц после окончания работ, и весьма мешало при письме и еде. Однако молодой организм взял свое, и к началу гриппозной компании я, в общем-то, был здоров и весел. Так что эта версия скорее всего оказалась не состоятельной.

И, тем не менее, к тому времени, когда все уже переболели, я продолжал пролеживать бока, не имея ни сил, ни воли, чтобы выбраться из постели. Все многочисленные усилия друзей по поправке моего здоровья, как то – таблетки, чаи с медом и малиновым вареньем, успеха не имели. Вот тогда и появился тот необычный фактор, о котором я упоминал в начале. Появился он в лице сокурсника – Прохорова Юрия Петровича. Именно так, по имени-отчеству мы сначала его и звали, уважая и возраст его, и огромный жизненный опыт. Со временем Юрий Петрович сократился до уважительного «Петрович», и так и остался, и в обиходе, и в памяти.

Петрович появился в нашей комнате под вечер, по заговорчески подмигнул мне, и с порога заявил:

– Будем тебя сейчас лечить по-нашему.

После всех ранее проведенных процедур, не принесших желанного облегчения, я уже не очень доверял доморощенным эскулапам, но Петровичу поверил безоговорочно. Еще бы, его жизненному опыту позавидовал бы любой наш сокурсник. Был он из Краснодара, рано потерял родителей, и на его попечении оказались младшие брат и сестра. Чтобы содержать семью, Петрович устроился на работу комбайнером в один из совхозов под Краснодаром. Он получил отсрочку в армию, и несколько лет работал, пока не поднял младшеньких. А потом честно отслужил три года, будучи самым возрастным солдатом. Служил достойно и демобилизовался уже в звании сержанта. Сразу же после демобилизации сдал экзамены в МИФИ. Старше большинства из нас на девять лет, он пользовался и на курсе, и в институте непререкаемым уважением, но не кичился этим, а был прост и по-отечески заботлив. Так что то, что он выставил на прикроватную тумбочку, меня, конечно, удивило, но не вызвало недоверия.

А выставил он пол-литровую бутылку «Столичной» и два больших граненых стакана. Один стакан он налил до краев и предложил мне, в другой набулькал себе малость – за компанию. Я, непривычный к такому крепкому напитку, начал отнекиваться, но Петрович был тверд – надо, знаю, что делаю.

– А закусить чем?

– Это мы сейчас оформим.

Петрович запустил руку во внутренний карман пиджачка и достал маленький треугольничек плавленого сырка «Дружба», разломил его на две части и одну вручил мне.

– Пей на здоровье. До дна, до дна. Молодец! Закусывай.

Пока я вяло зажевывал выпитое, Петрович опять наполнил мой стакан до краев, а небольшой остаток брызнул в свой. Голова моя и так уже куда-то поехала вдаль, и я того и гляди мог отчалить в плавание по волнам забытья, а потому Петрович заторопил:

– Давай, давай скорее! До дна, до дна, до дна-а-а! – помогал он мне словами и руками.

– Держи! – попытался он вложить в мою непослушную руку вторую половинку закусочного сырка. Видя мою полную расслабленность перед отключкой, сам буквально вложил мне его в рот и заставил прожевать.

Все, дальше ничего из реальности не помню – сознание само вплыло в мир фантасмагории и начало вращаться в нем, демонстрируя полную независимость от своего носителя. Такого галлюцинационного бреда я ни до, ни после не испытывал. Это была ночь кошмаров и полетов наяву. Ума не приложу, как я сумел выжить и психологически, и физически. Утром, однако, я проснулся с ощущением рожденного заново. Слабость чувствовалась во всех членах, но я уже самостоятельно сполз с кровати и сходил умыться. А к обеду уже вышел на улицу и немного побродил у общежития, покачиваясь от слабости. С этого момента здоровье стремительно пошло на поправку, и через пару дней я даже приступил к занятиям в институте.

«Отбегалась, отпрыгалась …»

     Память, память, память людская, как мало тебе надо порой, чтобы вспыхнуть ярко, освещая события давно ушедшие, и, вроде как, основательно забытые. Маленький толчок и начинает разворачиваться то, о чем, вроде бы и не надо было забывать, но за рутиною прожитых лет все же забывается. Впрочем, я все больше склоняюсь к мысли, что ничего не уходит бесследно, и … вообще ничего не уходит – просто прячется глубоко-глубоко и, вроде как, недоступно в подсознании, где-то очень глубоко в мозгу – что ж хорошее хранилище. Только мне больше импонирует мысль о том, что мозг наш не какая-то, пусть и совершенная, но все же камера хранения, а тонкий инструмент для извлечения информации из вселенского информационного поля в котором есть все, что было, что есть, и, может быть, что еще только будет когда-то. Этим предположением можно объяснить многое из таинственно-непознанного, включая озарения, ясновидение, да и просто те же, казалось бы, окончательно забытые, но проявляющиеся в нужный момент воспоминания. Мы своим настроем снабжаем наш мозг-инструмент соответствующим паролем для извлечения из вселенского информационного поля нужной информации.

     Вот, так всегда – задумаешься о чем-нибудь одном, а память начинает раскручивать события к делу на первый взгляд не относящиеся, но открываемые настроением-паролем. Недавно вышла из печати книжка о годах моих студенческих, и осталось уже не в нестойкой памяти человеческой, а на бумаге все, сколь-нибудь интересное об этом жизненном периоде, и можно вроде бы и успокоиться немного. Но открылся, видимо, соответствующий портал и потекли новые воспоминания, и сам я с удивлением спохватился –  как можно было забыть такое?

     На нашем курсе я женился, наверное, первым. Завершался четвертый учебный год и первый месяц весны, которая выдалась дружной и теплой. Снег практически весь сошел, оставив после себя большие лужи. День для бракосочетания выдался теплым и солнечным. Мы так и прошагали в загс налегке, благо располагался он неподалеку.  Мы – это я с Ларисой, её (пока еще) подружки и веселая компания моих друзей – и школьных, и институтских не поленившихся нагрянуть в Орехово-Зуево из Обнинска.

     Парни припарадились по такому значимому случаю. В загсе я до этого не был ни разу и потому не могу сказать, что все протекало как обычно –

Колечко

 Вот, сижу в электричке и по привычке что-то сочиняю. В пути, когда отступают будничные заботы, всегда хорошо думается и хорошо пишется. Эта привычка к сочинительству в пути сложилась у меня давно, в далекой Монголии, и именно потому, что в переполненной впечатлениями и эмоциями голове уже не умещалось увиденное и прочувствованное, и надо было куда-то выплеснуть избыток, да так, чтобы не потерять прожитое и сохранить к тому же сиюминутность увиденного. Да и условия для этого действа были самые, что ни на есть подходящие – никаких тебе забот и волнений, трясись весь день на лавке-ящике для автозапчастей в салоне ГАЗ-66, плотно зажатый еще четырьмя попутчиками. И хотел бы вырваться из компании, да некуда – перед коленками лицевой борт и кабина, а за спиной до самого потолка фанерного фургона груз экспедиционного оборудования. Что называется – ни рукой, ни ногой, и только в голове переполненной толкутся непричесанные мысли, и всего-то забот остается – слегка их причупурить и построить в рифмованные строчки. И тогда, при очередной остановке на перекур или перекус, не разминать руки и ноги, как остальные попутчики, а лихорадочно записывать выстроенное и выстраданное в дневник, пока не забылось.

Столько лет минуло с тех блаженных пор, а привычка сочинять именно в дороге осталась, но уже без всяких сопутствующих обстоятельств в виде тесноты и тряски, и определенного вида транспорта – только сама функция движения (даже пешего), и тогда «… бумага тянется к перу, перо – к бумаге, минута – и стихи свободно потекут». Впрочем, есть и отличие от классика – частенько «течет» и проза – в зависимости от настроения.

А теперь я должен извиниться – все выше написанное и (надеюсь) прочитанное не имеет никакого отношения к предстоящему жизнеописанию. Но такой уж я человек несобранный – начинаешь про одно, а растекаются мысли по древу… как в одном очень любопытном фильме, который я видел как раз во времена повествовательные, и хотел бы пересмотреть, но его все никак не показывают. Это польский фильм «Рукопись, найденная в Сарагосе» по одноименному роману Яна Потоцкого. Собственно говоря, это такая куча историй вложенных одна в другую, и вытекающих одна из другой, что когда уже начинаешь путаться в суете и навороченности изложенных и показанных приключений, фильм сворачивает к основному замыслу, и так неоднократно.

Так вот и я, когда писал эти строчки, взглянул случайно на обручальное кольцо, будто врезанное в безымянный палец, и подумалось – сколько же лет должно было пройти, и сколько дел надо было совершить, чтобы оно приняло настоящий вид – гладкий и блестящий, без острых краев и граней. А ведь когда-то было оно совсем иным.

Мы с Ларисой так и выбирали обручальные кольца, чтобы они, как и наши с ней отношения, были не похожи на все другие – гладкие и блестящие монотонной желтизной. Лариса где-то узнала, что бывают кольца с насечкой. Тогда еще не было не только всезнающего Интернета и навороченных ноутбуков, не было даже персональных компьютеров, а те, что были, были похожи больше на набор массивных мебельных гарнитур в виде многочисленных шкафов с многочисленными перемигивающимися лампочками, и клавиатурой на базе рычажной пишущей машинки типа Ундервуд. Кстати, мы позднее приобрели такую, подержанную и перепаянную на русский алфавит. Приобрели мы ее для подработки, перепечатывая вечерами и ночами редактированные рукописи.

Это уже позднее начали появляться достаточно компактные (по сравнению с БЭСМ-6 и даже с БЭСМ-4) образцы ЭВМ, которые можно было даже втиснуть в малогабаритную комнатку. За одной такой я в свое время летал в Киев, тогда еще цветущий и гостеприимный, доброжелательный и веселый. Гулял по Крещатику и ходил в Лавру, и никогда бы не поверил, что времена и люди так повернут события, что русскому человеку (иными словами, москалю) некомфортно и даже опасно для жизни станет пребывание в братской когда-то Украине.

Так вот, получил я такую ЭВМ и разместил несколько ее невысоких (по пояс) блоков в небольшой комнатке на третьем этаже института. Называлась машина «МИР-2» (Машина для Инженерных Расчетов), и как я был горд, что освоил ее и даже написал для нее программу обработки результатов микрорентгеноспектральных (по-простому – микрозондовых) измерений. При мизерной (по современным меркам) оперативной памяти машины я умудрился запустить эту огромную программу. Помню, как отгонял от машины Володю Боронихина, коллегу по профессии и такого заядлого курильщика, что казалось – сигарета являлась органичным дополнением его добродушной физиономии. Это сейчас клавиатура повсеместно вакуумная, или сенсорная, а тогда печатная плата практически без защиты размещалась под клавишами, и Володя, не вынимающий практически сигарету изо рта, засыпал эту плату пеплом.

Кстати, о Володе. По образованию он был геологом и большим умницей, освоил микроанализатор, изучил несколько языков программирования и успешно их применял. Потом, опять же самостоятельно, освоил бухгалтерию, и, в конце концов, ушел из геологии в бизнес на высокую должность, имея в подчинении большой штат сотрудников. Но не это все меня в нем поразило – такой заядлый курильщик в одночасье бросил это занятие. Еще вечером, накануне этого эпохального события, он дымил по-черному, а с утра завязал, и больше уже не курил совсем. Оказалось, что была тому причина – «родила царица в ночь не то сына, не то дочь», так вот, в ночь супруга подарила Володе дочку.

Вы еще не забыли, о чем мы вели речь? Да, о кольце, необычном кольце с насечками, которое я при отсутствии Интернета несколько дней искал по ювелирным магазинам столицы. И ведь нашел два кольца подходящих размеров. Стоили они гораздо выше обычных гладких, но у меня как раз остались еще кое-какие средства заработанные в стройотряде. Кольцо было достойно запрошенной цены. С глубокими насечками алмазной огранки оно буквально сияло при малейшем повороте различными оттенками желтизны. Лариса таяла, глядя на свое колечко, и мое мне тоже нравилось. Но при всей своей привлекательности был у этого ювелирного чуда один маленький недостаток – острые грани. Не до такой, конечно, степени, чтобы обрезаться, или оцарапаться, но при умывании грани, все же, доставляли неприятности лицу. Вот и выработалась у меня привычка снимать кольцо с пальца при водных процедурах, благо было оно чуть-чуть велико и легко соскальзывало с сустава безымянного.

Вот и в тот раз, после успешно сданного зачета, я заскочил в общежитие, чтобы собраться перед новогодней поездкой домой. Предстояла зимняя сессия, а я готовился к ним, как правило, дома, в тишине и покое, рядом с самым дорогим мне человеком, который в этот раз был буквально на сносях. Надо было торопиться, дело шло к вечеру, а мне еще предстояло доехать от Обнинска до Москвы. Потом через всю столицу к Курскому вокзалу и электричкой до Орехово-Зуево – путь неблизкий.

Я второпях побросал в чемоданчик вещички, учебники и конспекты, умылся в туалете перед дальней дорогой и благополучно отбыл. Много раз до этого проделанный путь рутиной не являлся. При наших мизерных (хотя и повышенных по сравнению со многими другими вузами) стипендиях мы на транспорт не тратились принципиально, успешно воюя с целыми бригадами контролеров. Это особая история, о которой я когда-нибудь расскажу. В общем, добрался я весело и благополучно, но мое хорошее настроение сразу же было развеяно Ларисой одним коротким вопросом: «А где твое кольцо?».

Кольца на пальце действительно не было, и я понятия не имел, где мог его оставить или даже потерять. Это был форменный шок! И двух лет не прошло, а я уже, по мнению Ларисы, выработал привычку выглядеть холостяком. Как мог, я успокоил супругу, клятвенно заверив, что кольцо есть в наличии, а сам я верен своей милой женушке и на других женщин, ну ни краешком глаза!

Впрочем, события завертелись так стремительно, что о кольце даже и не вспомнилось до самого возвращения в Обнинск. Под Новый Год у Ларисы начались схватки, а третьего числа она родила прекрасного мальчика. Все эти дни мне было не до учебы, и в Обнинск я вернулся за день до экзамена, чтобы хоть что-то почерпнуть уже не из учебников и конспектов, а у ребят, которые добросовестно (если это и было возможно в новогодние праздники) хоть что-то, но прочли.

Потом был волнительный, но успешный экзамен, и только после него у меня заныло сердечко – где же взять кольцо, где купить, и где найти средства на эту недешевую вещицу? Первым мое удрученное состояние заметил Серега Спиченков. Казак, по природе своей наблюдательный и сердечный, он сразу просек, что у меня какие-то неприятности, и пристал с расспросами. Я отнекивался, сколько мог, не признавался, но когда наблюдательный Серега прямо спросил, как и Лариса: «А где твое кольцо?», то я раскололся, и честно признался, что не знаю, где его потерял.

Поначалу, это очень озадачило Серегу, но такой уж это человек, для которого любые проблемы решаемы – было бы время и желание. И того и другого до следующего экзамена у нас было в достатке. Вопрос покупки, как самый кардинальный и затратный, был пока отложен. А вот попытать наше общаговское сообщество стоило – «а что, а вдруг!». Каюсь, но на успех не надеялся, и тем неожиданней был визит в нашу славную комнатку (почему славную – об этом как-нибудь в другой раз) незнакомого паренька с самого первого курса.

Надо сказать, что мы к тому времени заканчивали уже последний, шестой курс, а на первый пришло много разных парней и девчонок, и не только с физическими интересами. До нас, и после нас года четыре в институт набирали только парней. И только на нашем курсе учились (наверное, в виде исключения) две местные девчонки. Да и в институте, кроме четырех кафедр, связанных с ядерной физикой, появились и новые, к физике относящиеся лишь косвенно – информатика, что-то связанное с экономикой и др. А с ними на первом курсе появились и девчонки. И если нам, упертым физикам, доверять можно было безоглядно, то новая пришедшая молодежь еще должна была заслужить наше доверие. И то, что произошло в дальнейшем, сразу же подняло мое к ним доверие до небес.

– Вот, парнишка что-то знает о кольце, – сказал приведший его Серега.

– Неужели нашли?!

– Есть одно колечко. Вот уже неделю не можем найти владельца. И объявление давали огромное, а… А как Ваше колечко выглядело?

Мне ли не знать, как оно выглядело? И я честно выложил парню всю историю моей пропажи, и всю цену его находки.

– А почему сразу не пришел по объявлению?

– Так не было меня, домой ездил, супруга рожала.

– А я вот здесь был все время, но никакого объявления не видел, – вмешался Серега.

– Оно и неудивительно, только истинный владелец пропажи смог бы его правильно прочесть.

– Так что же там такое было написано? – тут уж и я заинтересовался.

– А ничего там не было написано. Там был нарисован большой круг, а в нем большой вопросительный знак.

Да, в смекалке и честности молодому поколению не откажешь. Так потерянное колечко вернулось к своему рассеянному хозяину, а ко мне уверенность, что априори все физики существа не от мира сего. Эта уверенность живет во мне до сих пор, и каждый раз, глядя на это когда-то утерянное колечко, над которым годы и годы, дела и дела произвели столь разительные перемены, я ловлю себя на мысли, что с людьми такое происходит гораздо реже. Совсем недавно минуло пятьдесят лет с того времени, когда мы, потенциальные физики впервые встретились в Обнинске, и встречаемся до сих пор. Нас стало гораздо меньше, но не стало меньше в нас юношеского задора и веры в свои силы и в свои идеалы.

Кое-что для души

А это уже поется