С

 первых дней и до половины августа небо нудилось назойливыми, по-осеннему вязкими дождями. Временами оно так изнемогало от самому ему опостылевшего занятия, что, казалось, выжимает из себя уже через силу последнюю влагу. Ждалось, что вот-вот, ну, может быть, еще один раз, напоследок, сыпанет мелкой невесомой изморосью, и выдохнутся эти  «разверзшиеся хляби небесные», выглянет, наконец, солнце, и отменит святая канцелярия свою потопную экзекуцию. Ан не тут-то было!.. В тот самый момент, когда небесная вода, похоже, должна была иссякнуть, усталыми порывами ветра нагоняло со стороны леса, угрюмо повисшего над рекой, новые клубы моросящего месива, и только что вспыхнувшая надежда увидеть, наконец-то, солнце, тут же гасла, а в голову неотвязно лезли апокалиптические  страсти о конце света. Библейский потоп воспри­нимался уже не забавной сказкой, а вот-вот готовой осуществиться реальностью. Жутковато становилось от такой перспективы.

- А что, - невесело пошучивали мои соседи, - вот еще недельку-вторую польет – и поплывем…

Как тут было не вспомнить Иону: «Объяли меня воды до души моей…» и вслед за ним не  помолиться перед концом света о спасении души грешной…

 Деревенька наша Ураза, хотя и угнездилась на высоком берегу реки Пры, и заняла, выражаясь военным языком, господствующую высоту, но отразить наступление стихии, если уж действительно польет, да еще все «сорок дней и ночей», ей вряд ли удастся, - думал я. А дело близилось к этому. Вода в реке поднялась настолько, что стала выходить из берегов, а земля, хотя и сплошь песок, так насытилась влагой, что больше не вбирала её в себя. Образовавшиеся в ложбинах и впадинах то тут, то там лужи переполнялись, объединялись в озерка, которые, в свою очередь, сливаясь воедино, создавали настораживающие водоемы, местами настолько глубокие, что, оступившись, можно было оказаться по пояс в воде. Теперь пройти к реке через луг можно было не напрямую, по протоптанной стежке, а только замысловато извивающейся линией, обозначенной чуть заметно выглядывающей из-под воды травой. Но к реке теперь уже никто и не ходил. Даже рыбаки. Рыба не шла в сети, а об ужении в такую непогодь  и говорить не приходилось. Дачники же, в жаркую погоду не выходившие из воды, днями скучали в своих домах, и только изредка выходя в дождевиках на берег, глазели на залитый помутневшей водой пляж, вздыхали и сожалели об испорченном отдыхе.

 И только один человек каждый день в одно и то же время – к вечеру, выходил на берег. Стоял недолго, глядя  не на реку, а куда-то за нее, вдаль, поверх леса, в мокрую, седую бездну, потом спускался с кручи и бесцельно, как казалось мне, шел к  реке. Бесцельно - потому, что, дойдя до того места, где неразличимо для глаз, вода, покрывавшая луг, сливалась с руслом реки, он останавливался, поднимал глаза к небу, недолго смотрел вверх, будто там, над ним, могло быть какое-то ведомое только ему одному отверстие к свету, но не найдя его, опускал устало голову и понуро возвращался назад, в свою полуразвалившуюся избу, в которой, как я узнал уже после всего случившегося, было голо и неуютно, как в монашеской келье. Стояла, прислонясь к упирающемуся в потолок столбу неровно сложенная печка, а рядом с ней - железная кровать с поржавевшими дугами спинок и панцирной сеткой, выглядывавшей из-под рваного тюфяка, а у одного единственного окна, (было, правда, еще одно, без стекол и наглухо забитое досками) раскорячив толстые ноги, упирался в прогнившие половицы крепкий, почерневший от давности стол. На столе – аскетическая посуда: закопчённый снизу до половины чугунок, алюминиевая миска с множеством вмятин и такая же кружка, из которой торчал загнутый конец деревянной ложки. Посуда эта была покрыта долгое время оседавшей на неё пылью: похоже, что хозяин дома ею никогда и не пользовался. Чем жив был этот странный человек,  Иван Урускин, а по-уличном, попросту Ванёк, приходилось только удивляться. Было ему на вид то немного за тридцать, а то далеко за сорок: возраст его трудно давался определению, и зависело оно от настроения Ваньк`a, которое, в свою очередь, обусловливалось объёмом «принятого на грудь»… Чем больше принимал он - невесть чего, лишь бы жидкость содержала спирт, - тем светлее становилось его вечно неумытое, совсем без возрастных морщин лицо, тем увереннее звучал голос, а речь то и дело украшалась прибаутками, свидетельствовавшими о том, что её владелец не лыком шит… Но таким «молодым» Ванёк становился обычно к середине дня. Утром же он казался всегда мрачным и намного старше. Хозяйство он никакое не вёл, хотя и был у него немалый участок под огород, а питался, и вправду, как говорят, чем  Бог послал. Грешили на него, что ворует. Шастает ночами по дачам, да порой и по хозяйствам односельчан: где что, как говорится, не так лежит или не там в огороде растёт, мог умыкнуть. И делал он это, можно было предполагать, с чистой совестью, потому что считал всё окружавшее его если не совсем своей собственностью, то, по крайней мере, коллективной. А поскольку, кинь-не выкинь, он справедливо считал себя членом коллектива, то, стало быть, и имел право на некую долю из общественных материальных благ. Так, или примерно так  философствовал он о своём участии в распределении общественного продукта потребления…  «Нельзя только о себе думать - нас так в школе учили», - отвечал на возмущения сельчан Ванёк. И непонятно было, шутит ли он с издёвкой, или и вправду так думает. Потому что ни  в интонации голоса, ни в «дипломатическом» выражении его лица нельзя было угадать, какой иной смысл кроется в таком нахальном и в то же время справедливом его ответе. Говорили-грешили, но никто никогда не поймал его на краже, однако обвинения предъявлялись, как считалось, бесспорные, и, что было принято испокон веков в  русской деревне, - били… Били Ваньк`a беззлобно, больше для порядку, чем с целью наказания или перевоспитания: «горбатого могила исправит…», но чтобы убить или утопить Ваньк`а в реке, чем иногда его стращали, то это были только угрозы, пустые слова, которые, произнеся, тут же и забывали. Всерьёз не принимал  их  и Ванёк, тем более - в последнее время. Потому, что наступал ЕГО ЧАС, как он сам сказал.

- Вот, пришёл мой час, скоро освобожусь я, уйду от вас, - угрожающе показывал он отставленным пальцем в небо, - ещё пожалеете…

  - Да пропади ты пропадом, придурок!- отмахивались от него бабы, - уж скорее бы! Только пора тебе не туда, на небо – ишь, чего захотел! -  а в мать – сыру землю.

 - Гляди ж ты, святой он, в рай отряживается…

 - А что, - гоготали при этом мужики, - он и впрямь стал  как святой, монах: до девок ему дела совсем нет, даже тоскующих дачниц, и тех не щупает. Давай, дуй в святые, Ванёк! Устроишься – про нас не забудь.

- Да уж припомню, - то ли грозясь отмщением за побои, то ли согласно отвечал им  серьёзно Ванёк, и, глядя на него, нельзя было  удивиться странности его словам: так естественно они звучали и так непосредственен оставался при этом он сам.

Таким уж был он: Ванёк-Ваньк`ом, - как с досадой отмахивались уставшие от  его проделок и чудачеств односельчане. И действительно, с одной стороны, ничего странного, казалось, в Ваньк`е и не было: ведь любую русскую деревню, если это по-настоящему  р у с с к а я  деревня, во все времена «украшали» такие вот похожие на Ваньк`а чудаки. Глупые-не глупые, юродивые-не юродивые, а так – бездельники, пьяницы, не совсем безобидные, чтобы не раздражать вечно хлопочущего на земле трудягу-хлебопашца, но и не настолько уж вредные и опасные для общины, чтобы она отвергала их, прогоняла прочь, а то и, как со злодеями всегда принято было поступать, «урыть» могла…

 С другой стороны, если считать Ваньк`ову придурь напускной, то странность его поведения выглядела несомненно вредной, если не преступной. Особенно в те моменты, когда мне, как стороннему наблюдателю извечного конфликта села с его беспутным злым гением в образе Ваньк`а Урускина, удавалось иногда поймать его взгляд в тот момент, когда он в очередной раз нес «чушь несусветную» про всеобщее равенство людей и справедливое распределение жизненных благ – «так, как нас в школе учили», или в последнее время про то, что вот- вот наступит  ЕГО ЧАС, и оставит он село на произвол судьбы.  «Посмотрим, как вы взвоете без меня! - грозился он. – И Бог вас накажет. Да!»

 И вот в такие моменты гневных «социальных» обличений Ваньк`a я научился  ловить, (а может быть, думаю теперь, Ванёк умышленно позволял мне, постороннему, увидеть и «раскусить» его) научился ловить его постоянно ускользающий взгляд. Оказалось, что  его тёмно-серые на вечно небритом лице глаза были вовсе и не тёмно-серыми, а светло-голубыми! Первый раз, когда я заметил такое, то подумал, что мне так показалось. Но когда это повторилось снова, мне оставалось только удивиться. И ещё удавалось мне улавливать в такие мгновения на кажущемся всегда хмуром лице Ваньк`a всполох такой же удивительно чистой и лукавой, как его глаза, улыбки. Теперь я подозреваю, что и это было результатом не моей проницательности, а намеренными действиями Ваньк`a, потому что однажды, когда он в очередной раз совершал свой странный выход к реке, а я стоял у своего дома, и подобно остальным дачникам, таращился на вышедшую из берегов Пру, он  как-то необычно для него серьёзным тоном сказал мне:

 - Вот что, писатель:  вода иссякнет через три дня.

 Необычно сказал как-то, да еще слово такое подобрал… Не сказал «дождь прекратится» или что-то в этом роде, а  «вода иссякнет…» Словно это говорил библейский пророк. И посмотрел при этом на меня прямо, не пряча глаз, открыто  и  уверенно. Да, тогда я убедился окончательно: глаза у него были, действительно, светло-голубыми, и неумытое лицо, наверное, от этого казалось чистым и ясным. Он сказал и добавил, словно читал мои мысли  и чувствовал мое состояние:

 - Не пугайся. Так сказано было… Сам знаешь. Для того, чтобы предупредить всех. Но они,  - он показал в сторону деревни, - разве они читают  Писание? Ты-то понимаешь, что к чему… Вот и растолкуй им мой Апокалипсис, и то, что видел, напиши в книгу.

 Наверное, я, действительно, тогда замешался, охватила меня оторопь, или не знаю уж как охарактеризовать свое состояние, которое было понятным скорее не мне, а Ваньк`у, смотревшему на меня непривычно открыто, в упор. Этот взгляд, но ещё более того – фраза из Апокалипсиса в устах Ваньк`a, произнесённая им таким возвышенно-назидательным тоном, каким, наверное, и надлежало бы говорить пророку, гипнотически создали в моём воображении известную ситуацию, случившуюся некогда, согласно библейскому повествованию, на острове Патмос с апостолом Иоанном. «Тоже – тёзку нашел!..» - Я поймал себя на том, что раздражаюсь, хотя до этого умел, как казалось мне, принимать все чудачества Ваньк`a с достойным юмором. Но здесь то ли юмора у меня недостало, то ли Ванёк хватил через край…Однако я  тут же успокоился, заключив для себя, что если и было у Ваньк`a что-то общее с апостолами, так это лишь то, что, как и многие из них, он был «рыбарём» – по крайней мере, Ванёк так иногда называл себя – именно так: не «рыбаком», а «рыбарём». Но в отличие от апостолов, мрежи в реку Ванёк не забрасывал, а только вытаскивал. Чужие мрежи, и – по ночам… За что и бит бывал. «То, что видел, напиши в книгу» – это же надо!.. Я, действительно, не один раз уже принимался к описанию похождений этого злого деревенского гения Ваньк`a Урускина, - так я и хотел вначале озаглавить свой рассказ о нем. И то, что он, оказывается, знал об этом, хотя я ни с кем, а уж тем более с ним, не делился своими планами, удивило меня мистически. Во всём этом контексте было отчего  пасть в оторопь…

Ванёк сказал это, повернулся и, спустившись с кручи, пошёл к тому месту, где обычно и останавливался. Ненадолго, чтобы только посмотреть  в небо. Воды прибавилось, и последние островки травы, которые еще недавно были ориентирами для идущего, теперь исчезли, но Ванёк шагал уверенно, не оступаясь, не проваливаясь, словно шёл по суху. «Так шёл Христос по морю», - подумал я. И это кощунственное сравнение словно ударило меня током. «То, что видишь, напиши в книгу»... – всё не выходило у меня из головы. Ну, не пророк же, наконец, этот придурок!», – взбесился я, не осознавая, к кому относится мой гнев – к Ваньк`у или ко мне самому. «А может быть, в Откровении и не так написано?», -  промелькнуло у меня спасительное сомнение, и я кинулся в дом,  схватил Библию и, раскрыв её наугад, попал сразу же на это место: глава первая, стих одиннадцатый - «…то, что видишь, напиши в книгу»… Это было даже подчёркнуто. Но, как мне показалось, подчёркнуто не в моей манере. Однако свою Библию я не даю никому… Некоторое время, охваченный непонятным чувством, близким, наверное, к помешательству, я просидел над Книгой, уставившись в неё, не читая. Теперь я уже был ошарашен не столько тем, что сказал Ванёк, а тем, что Библия раскрылась в нужном месте. Мистика? Случайность? А если нет? И Ванёк того?.. Ну, существует же, говорят, сверхсенсорика какая-то, ясновидение и ещё другие разные чудеса…. В последнее время очень модными стали разговоры на эту тему. Периодику заполнили публикации о сверхъестественных возможностях человека, на телеэкранах – кудесники, «дипломированные» колдуны, даже ведьмы. Ко всему такому можно, конечно же, относиться с пониманием, с юмором. Но так сделать легко, когда ОНО не касается тебя… Ко всему Ванёк изрёк своё пророчество «Вода иссякнет через три дня» так уверенно, что я всей кожей почувствовал ужас прикосновения к какой-то страшной тайне. Словно бы это сказал Христос о том, что, дескать, иду на заклание, но в три дня воскресну… И в обострение моих страстей, когда я,  движимый лихорадочным беспокойством, спохватился, оставил книгу и побежал к берегу, Ванёк, возвращаясь, шёл по воде, казалось, не разбирая дороги, но не проваливаясь... словно некогда Христос… «Ну, это уже лишнее!» – самокритично ударил я себя кулаком в лоб и, стараясь выбросить из головы «дурь», вернулся в дом. Однако как ни старался я  отвлечься работой, мысли то и дело возвращались к моим мистическим сравнениям и пророчеству Ваньк`a. Да к тому же припомнилось, что совсем незадолго до наступления этого «потопа» Ванёк, по своему обыкновению, бесцеремонно навестив меня, вошёл в дом, как это умел делать только он: неслышно, «яко тать в нощи…», прошлёпал босыми ногами с вечно налипшей на них землёй в «красный» угол, и, сияя физиономией, сказал:

 - Ну, писатель, опохмели, и я расскажу тебе космическую новость.

 Опрокинув стакан водки, с жадностью, с какой пьют в жару воду, он, как и обычно, вместо закуски вытер грязным кулаком рот и стал рассказывать о том, что накануне ночью наблюдал, как в Уразу прилетали инопланетяне, а он пытался с ними говорить, просил забрать его с собой, «потому, что, по правде говоря, мой дом совсем не здесь, в Уразе, а там, на свободе…», но те каким-то странным языком – и не русским, и в то же время понятным пообещали взять его в другой раз: когда вода смоет проклятье с деревни. И заметив моё недоумение, пояснил:

 - А разве ты не знаешь? - Проклятье лежит на Уразе. С тех пор, как сломали церковь, ту, что у кладбища. Вот и обходят дожди нашу деревню стороной. А порушенный фундамент, - ты заметил? - не заростает бурьяном. Почему? А-а… Вот то-то… Теперь вот потоп – очистительный. Нечего бояться. Это они мне сказали. А церковь поставьте так, как и стояла!

 В Уразе, деревне когда-то богатой, действительно, стояла в старое время, как рассказывают, кирпичной кладки церковь, с тремя золочёными куполами, а рядом – деревянная часовенка, украшенная резными работами местных умельцев – прапрадедов нынешних обитателей Уразы. Но в пламенные годы богоборчества часовенку спалили, а церковь разобрали; хотели, в прямом смысле – по кирпичику, стройматериал для колхозных  амбаров понадобился, да не получилось: больно уж цепко держались друг за дружку кирпичики – не отделить. Кусками-глыбами  раскрошили мужики церковные стены, сложили из них амбар, но он простоял недолго, начал давать трещины, которые, сколько их ни замазывали, все увеличивались, пока амбар одним разом не развалился вовсе. Случилось это в грозу. Говорят – от удара молнии. Старые люди так и  сказали: знак это с небес. За грехи, значит. Теперь быть беде… И вот с тех пор, -  многие годы прошли, - выродились хлеба в Уразе. Говорят, от недостатка влаги. Дожди, раньше выливавшиеся на поля со сбалансированной природой регулярностью, стали обходить  Уразу стороной чётко по границам её угодий, будто и впрямь в отместку сельчанам за грехи, содеянные их родителями. И чтобы хоть как-то загладить свою вину перед Богом, или природой – это уж как кому… а скорее, - перед своей совестью, соорудили люди в лесу нечто вроде креста, прибив к стволу сосны поперечину. Под ней в виде шалашика из трёх досочек устроили келейку, в которой стоял, опершись то ли на посох, то ли на топорик согбенный старец. Нельзя было понять, была ли это икона, или светское живописное изображение старца Саровской пустыни Серафима. А в уголке келейки приютилась значительно меньших размеров картонная иконка Спасителя. Такое масштабное несоответствие, по моему соображению, никак не сочеталось с иерархической этикой в святых чинах. Ну, действительно: Господь Бог -  и у чьих-то ног… Пусть  у ног Преподобного, пусть и Чудотворца… но всё-таки…  Хотя Христос единожды и умывал ноги своим ученикам, но то была только иллюстрация смирения и уничижения…

  Сломать такую «церковь» безбожникам стало не под силу, потому что мало было  срубить одну сосну - пришлось бы, пожалуй, вырубать лес… Поэтому молельный крест так и оставался многие годы не порушенным. Приходили к нему старушки и молились. И, наконец, они вымолили – случилось чудо: у креста из-под земли забил «животворный» источник!

- Да какое там чудо! - насмехались над бабками мужики, - болото рядом: вот вам и разгадка «чуда»… Но попробовали воду – на вкус не болотная была это вода, холодная такая, что аж зубы ломило, и на  вид – чистоты «херувимской», - хвалили богомолки. Не стали мужики перечить: хотят бабки «херувимскую» воду пить – ну и на здоровье!.. Вырыли на этом месте что-то вроде неглубокого колодца, даже срубик соорудили, и стало место это называться с тех пор Святым Колодцем. Но почему у Святого Колодца – Серафим Саровский? Именно он? А не святой Илия, например? – гадал я. Илия-то более сочетается с громами, молнией и водой… Или пусть бы это был Иоанн Креститель, деятельность которого была напрямую связанная с водой. Пусть, наконец, находилось бы здесь изображение Моисея с его чудо-посохом, которым патриарх добывал воду из скалы – и то, рассуждал я, смотрелось бы оно более понятным. Хотя почему бы и не Серафим Саровский? - пытался я, сознавая свою религиозную неграмотность, хоть как-то понять логику обустройства Святого Колодца. Святой Чудотворец ведь пятнадцать лет подвигался в пустыни, устроенной им  в таком же вот глухом лесу, как этот. А рядом с пустынькой был  и родничок… И к нему приходили за исцелением. Может быть, этим и было мотивировано посвящение молельному кресту изображения Серафима Саровского? «Роясь» в житии Преподобного, я припомнил и его подвиг тысячедневного моления на камне, когда перед ним вот так же, как здесь, на сосне, была укреплена икона Святой Троицы. Может быть, и этот факт был учтён местными «крестовоздвиженцами»? И, наконец, будучи ещё послушником Саровской пустыни, он три года тяжело болел водянкой: может, этот факт как-то переосмысливается? Ведь прямая связь с водой... – продолжал я находить мотивы  действий устроителей Cвятого Колодца. Но тут же, положа руку на сердце, признавался себе, что все эти мотивы, как говорится, притянуты за уши. Ещё более нелогичным казалось мне то, что импровизированный молельный крест был сплошь увешан всевозможными фантиками: полотенцами, шнурками, косынками, шарфами, лентами, бусами и прочей мишурой. Вдобавок ко всему у ног старца Серафима всегда лежал ломоть хлеба и горсть мелких монет, которые даже Ванёк не решался реквизировать… Представить, конечно, что такому «неканонизированному» кресту могли бы поклоняться православные, было нельзя. Со старообрядчеством вся эта атрибутика тоже не гармонировала. А с язычеством – и подавно.

 Размышляя, я пытался хоть как-то понять смысл веры земляков Ваньк`a Урускина, но правильной отгадки не находил. Спросил об этом однажды Ваньк`a: как-никак он с ними одной крови и должен бы знать, как расшифровать все эти загадки. Ванёк, прежде чем ответить, пристально посмотрел на меня, – похоже, удивляясь моей примитивной непонятливости, - и пренебрежительно сказал:

-А…разве они понимают хоть что-нибудь в своей вере? Какая картинка была, ту и повесили…

Ответ его показался мне убедительным…И когда  «небесная канцелярия» слишком уж надолго забывала пролить хотя бы небольшой дождичек на Уразу, все, кто верил в «чудо»,  приходили к Святому Колодцу, молились. Говорят, помогало. А вот теперь намолили, наверное, лишнего: дождь, похоже было, зарядил навсегда. Хотя Ванёк сказал, иссякнет в три дня…«А церковь поставьте, как и стояла!», - потребовал он. Но чьи это были слова: инопланетян, которые с ним беседовали, или он сказал их от себя, потому что говорил назидательно, как пророк, имевший право так говорить?

 Ванёк строго посмотрел тогда на меня, будто это я был виноват в том, что мужики еще за тридцать лет до моего рождения сломали в Уразе церковь. И что было странно, я, действительно, почувствовал себя виноватым, и мне стало как-то не по себе. И не только от его слов: на первый взгляд, порол он, как и всегда, чушь несусветную, но обратить его слова в привычную шутку или насмешку в этот раз не получалось.

 - Так что не сиди тут в своём чулане, - снисходительно ухмыльнулся он в заключение своего известия о «космической новости», - а почаще выходи вечером да поглядывай на небо.

 Довольный произведённым на меня эффектом, - а, наверное, повергнутый в удивление, я выглядел предурацки, - Ванёк, сияя всей своей немытой физиономией, так же неожиданно и неслышно, как и вошёл, исчез, окончательно обескуражив меня. «Как та летающая тарелка», - подумал я о нём, и сам удивился такому неожиданному сравнению. В нём, Ваньк`e,  действительно было что-то космическое, не от мира сего, как говорят. Словно христианин-прозелит, ещё не до конца избавившийся от язычества, я, в суеверном смятении, боясь поверить себе, обнаружил, как показалось мне, разгадку тайны происходящего вокруг: и ничем не новой чудаковатости Ваньк`a – этого «домового» российской деревни, и проклятия, повисшего над Уразой многолетней засухой, и теперь вот – очистительного потопа и даже того, что я ощутил себя виноватым совсем не за свои грехи. Хотя как можно чувствовать себя непричастным к этим грехам, когда недалёкие предки твои натворили непотребных дел, - пусть и говорится в Писании, что не отвечает отец за сына и сын за отца. Так-то оно так, но генетическую связь запросто не прервёшь, и не может дерево худое приносить плоды добрые – это из того же Писания…А в том, что мы - плоды добрые от дерева доброго, не подвергнуть сомнению было бы очень уж самолюбиво и самонадеянно... Но, ведя свою генеалогию от  воинственных скифов, кто из нас, скажите, смог бы рассудительно умалить в себе степень обладания известным  «русским духом», тем, который приводил в трепет самого Змея Горыныча? Может быть, благодаря этому, мы и оставались многие столетия сильны? И почему это Ваньк`у Урускину, рождённому на земле, пропитанной «русским духом» и вскормлённому ею, пусть его и держат в деревне за последнего придурка, почему не быть ему хотя бы в самой малой степени носителем этого «духа»? На каком основании и кто имеет право отказать ему в этом? Так философствуя в защиту Ваньк`a, я напал на корень самой что ни есть  его «русскости». Она была уже в  его фамилии – УРУСкин. Мне припомнилось, что «УРУС»  в древности означало «младший брат», «УРУТА» – «сородичи». Память моя, напичканная  нужными и ненужными знаниями, стала выдавать мне обрывки исторической информации о «русском духе», запечатлённой в словах с истинно русскими корнями: «рус», «урус», «ур», «ра»… Древнерусская письменность  называлась «УРУНА», река Волга именовалась «РА» - рекой, «РА» называли Лунного бога славян, древнерусские города  носили имена «УР», «СУР». Русское звучание есть и в названии истинно русских гор – УРАЛ и в самой божественной  ТРОЕ… И в конце - концов, наша речка ПРА  и деревня  УРАЗА, и озеро УРЖИНСКОЕ, что неподалеку -  разве не божественным  русским духом пропитаны эти слова?

А спустя два дня - на третий, как и пророчествовал Ванёк, случилось чудо: в одночасье прекратился дождь, и прямо на глазах из хмуро-серой бездны туч показалось солнце. Точнее было бы сказать: оно явилось!.. Всем своим  величием и мощью оно выплеснулось на землю – светом и теплом. Светом – настолько ярким, что поначалу слепило глаза, как бывает, когда выходишь на свет из темноты, а теплом - таким интенсивным, что от вод, покрывавших землю, тут же стал подниматься пар. Настолько густой, что казалось, он способен был  снова закрыть солнце. И охватил суеверный испуг: что же это -  действительно, конец света, о котором кощунственно пророчествовал Ванёк? Но, видимо, небесная канцелярия решила миловать окончательно и в помощь солнцу спешно сотворила радужную полуарку – радугу, эту Дугу Бога Ра. Сколько раз, ещё в детстве, я пытался уловить момент образования этого «цветного коромысла, что через реку повисло», но всегда попытки были безуспешны. Всегда радуга возникала  неожиданно, как появляется Нечто в руках ловкого фокусника. Вот и теперь она вспыхнула так неожиданно, что невозможно было понять, то ли она упала с неба на разные берега широко разлившейся реки, то ли вырвалась из-под земли в двух местах одновременно и воткнулась семицветными полудугами в плотную пелену тумана,  пронзив насквозь его толщу и устремившись в ясное и высокое небо. Но это «ясное и высокое небо» можно было только представить… Хотя туман тут же начал редеть, и небосвод становился всё светлее: могущественный РА стремительно уничтожал мрачную влагу. Казалось, ему нетерпелось взглянуть, как там, в подвластных ему владениях – ужаснулись людишки, представив свою скорую кончину? Оценили силу Бога? Образумились? Пали ниц пред его величием? И луг открылся взору так внезапно, словно не вода ушла в землю, а он всплыл, поднялся над  водой спиной диковинного гигантского чудища, покрытой лоснящейся под лучами заходящего солнца красно - зелёной прилизанной шерстью.

 Солнце в тот раз садилось, как показалось мне, необычайно быстро, как будто спешило укрыться за горизонтом, чтобы не видеть, что произойдёт здесь через какие-нибудь несколько минут. И оно произошло. В это нельзя было поверить, и я не верил.  Видел и не верил, что солнце – возвращается!.. Я видел, как оно поднималось - в том же месте, где только что садилось. Только теперь это был не тяжёло-красный круг угасающего светила, а яркий, до голубизны светлый овалообразный диск, скользивший над лесом с невероятной скоростью, и что было удивительно – беззвучно и не тревожа затаившуюся природу. Затаившуюся настолько, что даже листья деревьев, как мне показалось, перестали шевелится. Oшарашенные явлением такого чуда дачники и оторвавшиеся от работы сельчане, высыпавшие на берег, замерли, не решаясь сдвинуться со своих мест. Хотя в глазах каждого из них можно было в то же время прочесть ребячье желание кинуться с крутого берега вниз, к реке, на луг, где остановилось и зависло совсем не высоко – рукой достать - возвратившееся солнце. Сейчас уже понятно, что это было не солнце. Неужели, действительно, летающая тарелка, о которой твердил Ванёк?

 И только теперь я заметил его. Ванёк стоял впереди всех, у самой кромки кручи, рискуя, при неосторожном движении свалится вниз. Он косился по сторонам и торжествующе улыбался. Так мог бы, наверное, улыбаться тот, кто способен был приготовить вот такой ошарашивающий сюрприз. Потом он поднял голову, провёл насмешливым взглядом по лицам зевак:  «Ну, так кто был прав? Что я вам говорил?» – Это или что-то в таком роде выражал он всем своим видом. Так постояв некоторое время, не отмеченный ничьим вниманием, он повернулся, поднял руки, словно собирался взлететь, и прыгнул вниз.

 - Ванёк... глядите - Ванёк!.. Чего это он надумал? Неужели к тарелке подался? Вот придурок... - загомонили  столпившиеся.

- Эй, Ванёк, вернись! – уже осмелело закричал кто-то.

- Вернись, дурень, сгоришь ведь! Вишь, как полыхает- то?

Все загипнотизировано стояли на своих местах и только вытягивали шеи, стараясь  проследить взглядом за  Ваньк`ом. А тот, не оборачиваясь, хотя, конечно же, и слышал несущиеся вдогонку ему крики, все быстрее шагал в направлении светящегося диска. На какое-то мгновение он пропал в  темноте, потом ослепительный луч света, метнувшийся от тарелки, выхватил Ванька из мрака и распластал его длинную - через весь луг, слегка покачивающуюся - наверное,  при каждом  его шаге, тень. Люди заворожено смотрели теперь на эту тень, которая с каждым таким покачиванием становилась всё светлее, прозрачнее, пока, наконец, не исчезла вовсе. Тарелка так же неслышно, как и появилась, поднялась в небо и, скользнув беззвучно над лесом, исчезла. Мы молча переглядывались, и каждый, наверное, решал про себя, верить в то, что он видел, или это ему пригрезилось. Но тогда пригрезилось и остальным, а такого не бывает…

 Однако в реальность случившегося пришлось поверить тут же.

- А Ванёк? Ваньк`a-то и нет!

 - И вправду пропал! Улетел!? -  всполошились стоявшие на берегу, и все, словно по команде, кинулись вниз, к тому месту, над которым только что висела тарелка.

 Ваньк`a искали долго. Кричали, тыкали шестами под коряги: «Авось свалился в воду да утоп…ведь опять во хмелю был…» Некоторые в поисках перешли даже по мелководью на другой берег: «Могло унести течением, оно тут быстрое…» Однако Ванёк, вот уж действительно! – как в воду канул…

- Да куда он денется, придурок? - разыгрывает, поди…

- Ему всё шуточки, - слышались успокаивающие возгласы.

- Или уснул. Проспится – придёт, не впервой.

 Ванёк, и вправду, мог уснуть в том месте, где его одолевал хмель – неважно, было ли это на раскалённом солнцем песке пляжа, на валке свежескошенной травы у чьего-нибудь огорода, где он только что  «реквизировал» для закуски какой- то овощ, а то и просто среди дороги. Тогда, беззлобно матерясь, - более для порядку, а не для того, чтобы выразить, так сказать, справедливый гнев, шофёры объезжали его и требовали непонятно у кого, чтобы у Ваньк`a, когда он «почивает»  на проезжей части, выставлялся дорожный знак «прочие опасности» или «объезд», а то, не дай Бог, кто-нибудь с «бодуна» или заезжий какой не заметит его, задавит.

 Успокоенные этим «придёт-никуда не денется», сельчане и дачники, шумно обсуждая диво дивное – визит летающей тарелки, ещё долго не расходились по домам. О Ваньк`e, похоже, забыли тут же. Вспомнили только на следующий день, когда он не появился поутру у магазина, чтобы, как обычно, попросить у продавца «загасить трубы: горят - мочи нет…». Деревня всполошилась. Искали и день, и второй, и третий… Напрасно…

-А и вправду улетел... - вздохнула деревня.

 И было в этом вздохе и удивление, и облегчение, и… сиротская печаль...