Сцена четвертая

1947 год. Весна. Мария Петровна и Ленка моют в танцклассе.

Мария. Откуда столько грязи — вроде и дождя не было, вроде и разуваться заставляю, откуда грязи столько?

Ленка. Натаскали...

Мария. Оставь. Иди лучше подоконники протри!

Ленка протирает подоконники, Мария Петровна драит пол. Ленка замирает: на подоконнике лежит кирпичик хлеба.

Ленка. Мария Петровна, а куда его убрать?..

Мария. Кого?

Ленка. Ваш хлеб...

Мария. Да пусть там...

Ленка. Пусть... (Смотрит на хлеб.)

Мария. Ты отломи себе хлебца, отломи!

Ленка. Да мне и не хочется...

Мария. Отломи, пожуем вместе! Жуй, уплетай.

Ломают, едят.

Ленка. Мы с вами подъели как его... Совсем крошечный остался...

Мария. Будет день, будет и пища!.. Доедай.

Входит Марк Анатольевич.

Марк Анатольевич. Быстро-быстро! Педсовет!

Мария. У нас уборка, Марк Анатольевич — видите?

Марк Анатольевич. Ваше присутствие необходимо, я имею кое-какие претензии!

Мария. Я тоже имею претензии! Весь учебный год занимаемся без аккомпаниаторши! Сколько раз обещали нам аккомпаниаторшу из области выписать! Даже на захудалое пианино не расщедрились!

Марк Анатольевич. Будет, будет вам и аккомпаниаторша, и захудалое пианино! Быстрее на педсовет! (Исчезает за дверью.)

Мария. Какой педсовет? Зачем педсовет? Лен, длинные у меня волосы выросли? (Пытается собрать пряди на затылке.)

Ленка. Не очень...

Мария. Жалко.

Ленка. Еще вырастут вот такие, Мария Петровна! (Показывает.) У вас такие были, пока в танке не сгорели, да же? Вот досюда?

Мария. Точно-точно! Нет... Чуть-чуть короче. Вот такие. И кудрявые.

Ленка. А цветом?

Мария. Огненно-рыжие, почти как знамя...

Ленка. Когда горели?

Мария. Дура!

На весь коридор слышится крик Галины Сергеевны. Хрипло откашлявшись, она появляется: еще более полная, румяная, а из прически торчат две атласные розы.

Галина. Где платье!!! Платье где?

Мария. Дома, в шкафу, поглаженное, как померила — ни разу не надевала!

Галина. Вот балда! Мария! Твой мужик пришел! Твой мужик на вахте!

Мария. Как пришел?

Галина. Чё, я Матвея не узнаю? У Васильевны истерика! Беги скорее, там весь педсовет собрался! Жалко, платье дома!

Мария. Какое платье... Подожди... (Забирается с ногами на подоконник. Мнет папиросу, крошит ее.) А рука? У него же одна рука! Какой нет — левой, или правой?

Галина. Какой левой, какой правой! Сдурела? Целехонький! Беги! Беги!

Мария (ищет в кармане письмо). Как? Вот же — написал, что руку осколком задело — сохранить не удалось, — посмотри... Это не Матвей вернулся? Не Матвей?

Галина. Ну ты и балда! Балда счастливая! Чё побледнела? Пошли, доведу тебя, держись! Это он, Матька!..

Ленка. Что случилось?

Мария. Ничего не случилось. Жених с войны вернулся.

Ленка. Жених? Ничего себе! Марии Петровны жених вернулся? Где он?

Ленка бежит вниз по лестнице, за ней Галина, последней плетется Мария. В руке она по-прежнему держит солдатское письмо. Внизу на вахте Матвей в военной форме с медалями, три старушки-учительницы, Марк Анатольевич и Нина Васильевна в слезах.

Галина. Матвей! Матвей!

Нина Васильевна. Несите стаканы! Марк Анатольевич! Галина!

Галина. Здесь я!

Нина Васильевна. Надо отметить! Вот как бывает! Надо отметить, Марк Анатольевич!

Матвей. Зачем стаканы? Деньги есть! Могу всех позвать в чайную! Мария Петровна! Пойдем в чайную!

Мария. Матенька, Матенька... В какую чайную, Матенька, родной... Худенький, миленький... В какую чайную...

Мария обнимает Матвея, вместе они как-то странно кружатся на месте, словно Матвей пытается высвободиться из объятий, а она не пускает его. Мария Петровна видит огромный чемодан, на котором сидит незнакомая девчонка лет семнадцати. Девчонка с тоненькими светлыми косичками, злым кошачьим личиком — то вздыхает, то фыркает.

Матвей (девчонке). Шура, может, в чайную?

Александра. Марию Петровну зови, всех-то зачем?

Галина (Марии). А кто эта Шура? Знаешь ее?

Мария. Впервые вижу.

Матвей (суетится, мнет деньги). Мама! Маша! Пойдемте в чайную? Пойдемте? Я угощаю...

Нина Васильевна. Да что же это? Как это, сынок, я не пойму...

Мария (Матвею). Рука не болит?

Матвей. Надо всем пойти в чайную... Пойдемте скорее...

Галина. Куда скорее? Куда скорее-то? Ты объясни ей сначала, чё это за девица на твоем чемодане сидит?

Матвей. Не ваше дело, Галина Сергеевна!

Александра. Это мой чемодан!

Нина Васильевна. А сама-то ты чья?

Марк Анатольевич. Действительно, интересно.

Александра. В моей родословной можете не сомневаться. Я дочь Владимира Панарина, капитана...

Галина (перебивает ее). Матвей, ты ничего объяснить не хочешь?

Нина Васильевна. Матвей, сынок? Он дома все объяснит! Галя, дома объяснит!..

Александра. Чё объяснять — и так все понятно!

Галина. Ну-ка — завалила, пока старшие разговаривают!

Марк Анатольевич. Галина! Смени тон!

Галина. По-твоему, все в порядке, что ли?

Ленка. Он Марии Петровны жених!

Матвей. Галина Сергеевна, я заставлю вас извиниться!

Галина. А я тебя повеситься, щенок, заставлю! Ты чё с Машкой делаешь?

Матвей. Галина Сергеевна, тебя в штрафбат надо определить!

Галина. Я тебя, паскуда, в Казахстан на рудники определю!

Александра. Пойду курить.

Матвей. Попробуй только.

Галина. Нервы сдали?

Матвей. Мария... Я привез твой граммофон — вон он. И пластинки твои... И еще другие разные пластинки... Послушаешь.

Мария. Спасибо. А что, Костяну слушать надоело?

Матвей. Он умер. На следующий день, как ты уехала...

Мария. А с ней ты на какой день снюхался?

Матвей. Что ты сказала?

Галина. Давай, гноби его, Машка, гноби! Дави гниду!

Марк Анатольевич. Галя! Пойдем отсюда! Не вмешивайся.

Галина. Ага! Щас! Сам иди, если тебе все в порядке кажется. А я с Машкой буду!

Матвей. Галина Сергеевна, ты бы хоть при матери не возникала.

Галина. Чего ты матерью прикрываешься?

Нина Васильевна. А я думаю, это их дело, сами пусть разберутся. Ты не лезь, Галина.

Марк Анатольевич. Я с вами согласен.

Мария (видит трех облезлых учительниц, притихших у дверей актового зала, где шел педсовет). Чё столпились? Чё, заняться нечем? Марк Анатольевич! Миленький! Объясните им, ради бога, что это здесь моё, только моё единоличное дело! Уведите их! Марк Анатольевич!

Марк Анатольевич. Понятно всё... Галина!

Галина. Я-то останусь!

Учительницы пятятся в актовый зал.

Мария. И Ленку тоже!

Марк Анатольевич. Лена, пойдем. (Уводит девочку.)

Ленка. Пистолет! Мария Петровна!

Марк Анатольевич закрывает актовый зал изнутри.

Галина. Правильно, Ленок! Ну, щас Машка тебе прикурит, родословная!.. И я добавлю.

Александра. Матвей, сколько мне терпеть это всё? Мне есть куда вернуться, могу прямо щас на вокзал.

Матвей. Успокойся, я сказал...

Галина. Правильно рассуждает, чё ты ее успокаиваешь?

Мария. Матвей, такой смиренный ты... Такой шелковый... Пригладили тебя, прилизали — волосок к волоску. Полинял... Рука не болит?

Молча запихивает ему за шиворот его же письмо.

Матвей. Ты не поняла ничего... Это же я о тебе написал, как будто руку отняли... Надеялся, что почувствуешь.

Галина. Рука — вот подходящее сравнение для бабы...

Матвей. Побоялся прямо сказать — вдруг с собой что-нибудь сделаешь, малышка...

Мария. Зря боялся. Не сахарная. А вот Шурочку свою обереги — она у тебя бледненькая.

Александра слоняется по коридору, накручивает косички на пальцы.

Мария. Чистенькая такая, аккуратненькая... Не запылилась даже.

Матвей. Ее отец погиб...

Галина. Хочешь, эта родословная у меня огребет?

Мария. Оставь, Галина, пусть идут.

Матвей (Александре). Чё ты ешь?

Александра. Штукатурку.

Матвей. Штукатурку?

Александра. Ну, хочется мне!

Мария. Значит, она у тебя уже и штукатурку ест? Я тоже ела... Отколупывала в штабе. Помнишь? Безумно хотелось штукатурки... Не судьба.

Нина Васильевна. Господи!

Мария. Какой месяц носит?

Матвей. Четвертый.

Мария. Значит, давно снюхались.

Александра. В ноябрьские праздники, если вас так интересует.

Матвей. Шура, не лезь!

Александра. Скорее, Матя, я замучилась...

Матвей. Александра в положении, Маш. Ребенок мой. Я перед ее матерью за него головой отвечаю. В последний раз обнимешь хоть? (Протягивает к ней руки.)

Галина. Не надейся.

Мария. Обниматься не будем. Я все понимаю. Мы с тобой — глотки луженые, бессмертные. А она — девчонка совсем. Школу-то закончила?

Матвей. Маш, ей уже девятнадцать!..

Мария. Неважно. Завтра за вещами приду. Гимнастерка там, кружка... На костре эту кружку сколько раз коптили с тобой, пальцы обжигали... Отскоблю хорошенько — будет как новая.

Нина Васильевна. Ты у нас останься, дочка...

Мария. Нет.

Нина Васильевна. Где жить-то будешь?

Мария. Здесь. В танцклассе Дома культуры имени Розы Люксембург. Матрасик постелю.

Матвей. Чё прибедняешься, живи, пока все устаканится...

Галина. Ага, чтоб еще Машка с твоей родословной в одну уборную бегала?

Нина Васильевна. Помолчи! (Марии Петровне.) Я к тебе привыкла, дочка...

Мария. Завтра приду за вещами. Сделайте так, чтобы в дома была только Нина Васильевна.

Матвей. Хорошо.

Нина Васильевна. Я тебя ждать буду, Маша...

Матвей. Если тебе нужна будет помощь, продукты...

Конец первого действия.

Действие второе

Сцена первая

Большое окно распахнуто в ясный щебечущий весенний день. У окна курит Мария. Весна за подоконником не радует, и Мария Петровна стряхивает в нее пепел папиросы “Беломорканал”. В углу танцкласса — вещмешок, матрас и граммофон. Из коридора прибегают вспотевшие босоногие девчонки. Мария Петровна по-прежнему курит.

Дети. Мария Петровна! Мария Петровна! Вас директор ищет!

Мария. Все попили? Сходили в туалет?

Дети. — Да!

— Мы попили!

— Я не ходила!

Мария. Кто не успел — терпит. Если совсем приспичит — из танцкласса на цыпочках, и не возвращаться до конца урока. Подошли к станку!..

Входит Марк Анатольевич.

Марк Анатольевич. Добрый день, Мария.

Мария. День хорош, Марк Анатольевич, но у нас урок!

Марк Анатольевич. Мария Петровна, я попрошу вас больше не отпускать группу посередине занятия. Для этого есть перемены.

Мария. А что такое?

Марк Анатольевич. Они же галдят! Как вы не понимаете? А тут у нас хор, лепка, изостудия. Все занимаются!

Мария. Мне нужно было кое над чем поразмыслить в одиночестве.

Марк Анатольевич. И это же изо дня в день!

Мария. Да, Марк Анатольевич! Я каждый день думаю, вас это возмущает?

Марк Анатольевич. Меня возмущает, что вы курите при детях! Сколько можно делать выговоры?

Мария (курит). Не могу отказать себе в удовольствии.

Марк Анатольевич. Я все понимаю! И что личная драма, и то, что вы не простая учительница, что воевали, — но здесь вам не землянка, не блиндаж какой-нибудь, хоть вы и крепко окопались! (Задевает ногой матрас.) Здесь Дом культуры!

Мария. Я давно хотела спросить, Марк Анатольевич, а вы — почему не воевали?

Марк Анатольевич. Мы тоже воевали, хоть и в тылу! Мы объездили с агитбригадами все заводы! Я руководил...

Мария кидает в окно окурок.

Мария. Всё, хватит, мы занимаемся.

Марк Анатольевич. Знаете, что самое страшное? Вчера мы проводили субботник, и под вашим окном собрали вот такую!.. Это же ужас! Вот такую! Кучу окурков! Мария Петровна!

Мария (детям). Кому стало смешно?

Марк Анатольевич. Кстати, явитесь-ка на партсобрание. Пока я вас прикрываю, но это плохо кончится. От вас — ни субботника, ни урока боевой славы, ни участия, никакой инициативы! Зачем вы живете, вообще?

Мария. Я живу теперь только ради “гранд плие”. Девочки, “гранд плие”! И... Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь... Смотрите все на Косилову!.. Настя — тоже неплохо. Женечка! Выворотнее!

Марк Анатольевич. Мария Петровна? Вы сделали выводы?

Мария. Так дальше жить нельзя.

Марк Анатольевич. Вот именно.

Мария. Выпишите нам рояль и аккомпаниаторшу!

Марк Анатольевич. Да-да, кстати! (Убегает.)

Мария. Посмотрите на свои коленки! Это же куски арматуры покореженной, это не коленки! Мотыги мои! Вы у меня будете красивые, обязательно будете! Корявки! (Каждой ученице собственноручно ставит ноги в правильную позицию.) Замерли, я сказала! Стоим, стоим... Стоим! Щас буду бить, кто про коленки забудет! А кто про свои руки забудет — в того стрелять. Рон-де-жан партер! И... Раз, два, три... Уродливо! Безобразно! Всё враньё. Я учила вас другому.

Мария Петровна закуривает, с папироской ходит по классу. Дети молча, напряженно вздыхают. Снова вбегает Марк Анатольевич.

Марк Анатольевич (кричит в коридор). Алексей! Аккомпаниатор!

Из-за двери появляется парень лет 16-ти с аккордеоном. Парень играет туш, улыбается, видит Марию Петровну, тупо уставившуюся на него, перестает улыбаться. Прекращает играть. Длинная худая рука с браслетом повисает безвольной плетью.

Мария. И где вы его нашли?

Марк Анатольевич. В нашем дворе живет с бабушкой. В училище Чайковского провалил, а в техникум идти не хочет.

Мария. Как звать?

Долговязый парень откидывает со лба льняную челку, смотрит из-подлобья: “Алёша”...

Марк Анатольевич. Какой Алеша? Ты Алексей!

Девочки переглядываются, дергают друг друга, смеются, зажав рты ладошками. Парень краснеет, только волосы — белые как полотно.

Мария. Ну если он считает, что он Алеша, пусть будет Алешей. Инструментом как владеешь?

Алеша. Это инструмент мной владеет, а не я. Ничего не поделаешь, выходит, я слабее.

Марк Анатольевич. Клоун, Мария Петровна, каких еще поискать надо... Посмотрите его, может, сгодится вам.

Мария. А я и так вижу, что сгодится. (Протягивает руку для пожатия.) Мария.

Алеша. Это вы — сержант?

Мария. Для тебя Мария.

Марк Анатольевич уходит.

Алеша, сыграй вот это... (Напевает.)

Алеша. Что это? Этого не знаю. Давайте лучше своё сыграю! Вам не сказали, что я ведь еще и композитор!

Мария. Давай что-нибудь в две четверти. Барышни! Препарасьон! Пор-де-бра!..

Алеша играет. Мария считает вслух.

Спасибо, мотыги! Я вижу, с аккомпанементом вам больше нравится, но все равно кривые! Танечка! Что у тебя голова-то сегодня не поворачивается? Вчера поворачивалась, а сегодня подшипники полетели?

Алеша закрывает глаза, смотрит в окно, играет.

Мария. Это Бетховен! Слышите? Бетховен... Кстати, немецкий композитор.

Ленка. Немецкий?

Косилова. Мы же победили немцев, Мария Петровна!

Мария. Кто — мы? В войне люди не побеждают, и страны не побеждают. Просто наступает новый день, и он такой солнечный, что можно, наконец, вынести на улицу и высушить все подушки, валенки, перины, поставить граммофон на подоконник и услышать Бетховена. Побеждают не люди, не страны, а Бетховен. Или что-то вроде того... Что-то совсем другое побеждает всегда...

Опускается на колени возле граммофона. Ставит пластинку. Недокуренную папироску оставляет на краю подоконника и пускается в пляс, абсолютно забывая об ученицах, забывая обо всем на свете. Танцует Мария лихо и самозабвенно. Дети окружают ее, следят за ней с жадностью. По окончании танца она, счастливая, взволнованная, выдыхает: “Венгерка! Это венгерка!” Подхватывает с подоконника свою папироску и снова ее раскуривает.

Собирайтесь. Встретимся на следующем уроке. Кто опоздает, того...

Дети: Расстреляют!

Мария. Правильно. Не опаздывайте.

Девочки уходят, некоторые из них дергают на прощанье Алешу за одежду, браслетик и волосы: “Алеша!, Алеша!” Алексей дожидается, пока дети уйдут, закрывает дверь.

Алеша. Мария Петровна!

Мария. А?

Алексей вырывает папироску, выбрасывает в окно.

Алеша. Мария Петровна, венгерка ваша незабываема, а “Беломор” — это пошло.

Мария. Окурки швырять в окно — не пошло? Детям потом собирать на субботниках...

Алеша. Короче, Мария Петровна, договоримся на берегу — или я, или “Беломор”

Мария. Ну ничего себе финт ушами! Вот тебе и Алеша...

Алеша. Так что?

Мария. Это была последняя папироска, сдаюсь.

Алеша. И еще.

Мария. Еще условия?

Алеша. Нет. Я слышал, вам жить негде. Бабка моя сдает комнаты. Можете у нее квартироваться.

Мария. Спасибо, но завтра я переезжаю в рабочий барак. Директор походатайствовал...

Алеша. У нас было бы уютнее.

Мария. В барак.

Алеша. Не буду навязчив. (Забирает аккордеон.)

Мария. Инструмент можешь здесь оставлять.

Алеша. Я дома занимаюсь.

Мария. Похвально. Следующее занятие завтра в три. Народный танец.

Алеша. Увидимся!

Сцена вторая

1949 год. Длинный барак-саманка, построенный немецкими пленными: печное отопление, удобства во дворе. В бараке вечер — готовят еду, стирают, играют в карты, поют, забивают гвозди, гоняют мяч, ездят на трехколесном велосипеде по коридору.

С улицы входит Мария. На ней модный беретик, но грязные резиновые сапоги. Руки заняты бумажными кульками с танцевальными костюмами. Мария плетется в свою комнатку. Ее встречают, выбегают в коридор, здороваются:

— Вернулась! Учительница вернулась!

— Ты теперь бабенка ленинградская? Не наша?

— С гастролей вернулась!

— Ну и как там в Ленинграде?

— В Ленинграде одни ляди?

— Давай помогу костюмы постирать?

— Тебе хоть чё-нибудь дали в Ленинграде-то?

Мария. Грамоту! Грамоту наши девочки выиграли!

— А кроме грамоты, ничё не дали?

— Одно название, что Ленинград!

— Ты прямо с поезда?

— Мария Петровна, у нас самовар!

— Лясы точить будем! Самовар! Мария Петровна!

Мария. Какой там самовар — еле ноги волоку!

Две тетки — одна в муке, другая в саже — преграждают ей дорогу.

Тётка в муке. Значит, так, Мария Петровна!

Тётка в саже. Помнишь тот день седьмого числа прошлого месяца — Игорек сломал твою табуретку?

Тётка в муке. Мы этого так не оставили!

Тётка в саже. Повлияли на него, и он специально к твоему приезду сколотил табуретку новую!

Игорек (подвыпивший мужик с бугристыми венами на шее). Мужик сломал, мужик сделал, чё тут...

Тетка в муке (читает дарственную надпись прямо на табуретке). На долгую добрую память дорогой многоуважаемой соседке Марии Петровне в дни нашей совместной жизни. Мария Петровна, помни наш дружный барачный коллектив. 1 октября, 1948 год!

Мария. Спасибо, Игорь Семенович!

Игорек. Мужик сломал — мужик сделал! Нравится хоть?

Мария закрывает за собой дверь в маленькую комнатку, где из мебели койка, тумбочка и печка. Скидывает костюмы в кучу, прямо в резиновых сапогах падает на койку. Под потолком на кривом проводе светится маленькая лампочка. Мария разглядывает грязные кастрюли, пустой закопченный чайник.

Мария (бормочет). Мыши-мыши, приходите, бабе уши отгрызите, у нее кастрюли худые да грязные, пола не мытые...

В дверь громко стучит, а потом и просовывает голову пьяненький Игорек.

Игорек. Табуретка-то понравилась, Мария Петровна?

Мария. Понравилась.

Игорек. Вы хоть опробовали?

Мария. Опробовала.

Игорек. Это я сделал, молотком дубасил! Хорошо, что понравилась. От меня вам память. Хоть там и написано, что от всего коллектива... Это я сделал! Это мой сын выжигал, грамотей нашелся! Замахнешь первачка?

Мария. Не надо мне! Идите уже... К сыну своему!.. Что вы тут околачиваетесь?

Игорек. Да ты чё, Мария Петровна? Я честный разведенный мужик! Ты — добрая свободная баба! Давай посмотрим судьбе в глаза!

Мария Петровна выталкивает его за дверь, закрывается на табуретку.

Мария. Иди, иди, проспись...

В это время распахивается окно, вываливается и разбивается стекло из форточки. Мария Петровна оборачивается — в проеме окна повисает, как диковинная птица, Алеша. На нем мокрая куртка. Алеша сваливает на подоконник огромный букет побитых заморозками цветов, больше напоминающий стог сена: некоторые цветы даже с корнями и землей.

Алеша. Я не пьяный, Мария Петровна! Я не пьяный! Не хотел разбить, постучаться хотел...

Мария. Алеша?

Алеша. С приездом, Мария. (Забирается в комнату в грязных резиновых сапогах. Смеется.) За мной там гонятся, так я решил через окно...

Мария. Кто гонится?

Алеша. Стражи порядка, как говорится... Цветов им жалко. Заняться, что ли, нечем — в такой дождь за мной по всему городу бегать! Все эти цветы не выражают в полной мере, и всё-таки!.. У вас хоть вазочка есть, Мария Петровна?

Мария. Какая вазочка? Они мерзлые!

Алеша. Так ведь не месяц май! Осенний букет!

Мария. Тут скорее ведро пригодится... И лучше бы с землей, раз ты их с корнями принес...

Алеша. Я так рад, я так рад!..

Мария. Алеша! Девчонки грамоту выиграли! Какие они у меня счастливые, какие взбудораженные!.. Ты бы видел нашу Косилову Таньку! А Ленка!.. Ленку буду готовить в хореографическое поступать!

Алеша. Я совсем не пьян, Мария Петровна! Я так рад!..

Мария. С нами ансамбль народных инструментов выступал из Москвы...

Алеша. Говори, говори, Мария Петровна, я ничего не понимаю! Я так рад, что я успел! Что вы приехали уже!

Мария. Ты возьми табуретку, не стой...

Алеша предпринимает попытку снять табуретку с двери, ему это не удается.

Алеша. Я постою. А у меня руки дрожат — вот, смотрите! Можно я вас обниму? Это не то, что вы подумали, можно просто человеческого тепла, просто обнять, Мария Петровна?

Мария. Ты что, Алеша?..

Алеша (видит, что она в сапогах). Ой! А вы еще и не разувались? Только с вокзала? Можно, я вас разую? Я сам вас разую, я за вами поухаживаю! (Берет Марию за сапог.)

Мария. Оставь! Грязные!

Алёша. Это не важно, это меня не остановит! Так приятно за вами ухаживать! (Дергает сапог, сапог не снимается.)

Мария. Я на шерстяной обувала — сильнее тяни!

Алеша. Как я долго мечтал ворваться к вам, в эту комнату, увидеть, как вы тут живете... Чтобы вы заболели, мечтал, а я бы за вами ухаживал... А вы все не болеете и не болеете! Но теперь уже я не выдержал. Вы хоть поняли, когда я на перроне играл вам?

Мария. Хорошо играл.

Алеша. Хорошо? И всё? И это всё?

Мария. Божественно играл. Я даже так подумала тогда. Божественно...

Алеша. Бога, наверное, нет, Мария Петровна. Но демон есть точно — и это я! (Стучит себя мокрым рукавом в грудь.)

Мария. О чем ты?

Алеша. Во всяком случае, во мне живет демон, там, в душе, так темно — до ужаса темно, неузнаваемо! Только вы меня не боитесь, только вы меня понимаете!.. А остальные смеются, потому что боятся и чуют во мне демона.

Мария. Нет ни бога, ни дьявола, есть Бетховен...

Алеша. Мария Петровна! Я вам нужен? Отвечайте. Я нужен вам? Вам хоть кто-нибудь, вообще, нужен? Или так — главное, чтоб не мешали, чтобы в душу не лезли? Ради кого вы живете, вообще? Хоть бы скотину завела!

Мария. Это уж слишком!

Алеша. Ради кого живете, Мария Петровна?

Мария. Ради таких, наверное, как ты, оболтусов. Зверенышей наглых...

Алеша. Это я звереныш? (Поправляет мизинцем длинную челку.)

Мария. Худеньких, обстиранных, облизанных, с глазами такими насмешливыми... И злыми, и насмешливыми... Ради вас, недоумков, вся жизнь положена. Не жаловалась. Кому что выпало, — а мне это. Чтобы вы, смазливые, бегали за воздушными змеями, отращивали свои длинные челки, учились в музыкальной школе, гоняли на разноцветных велосипедах и мотоциклах без шлемов, чтобы в окна с цветами залазили, собирали марки, разглядывали их и мечтали смотаться в другой город, и чтобы никогда не стреляли в кошек! Вообще, чтобы не брали в руки оружие...

Алеша. Мария Петровна, меня забирают в армию.

Мария. Когда?

Алеша. Утром. Бабушка пирогов напекла и легла. Завтра поведет меня сдавать в военкомат.

Мария. И волосы остригут? Льняные волосы твои?

Алеша. Остригут.

Дверь под табуреткой дергается. В комнату стучат.

Голос за дверью. Милиция!

Алеша. Трындец, Мария. Они думают, что я пьяный, а я не пьяный!..

Мария. Давай в окно! Быстро. (Громко.) Милиция?

Алеша пытается вылезть через окно, но там ему преграждают путь двое.

Голос за окном. Давай, давай, в машину запрыгивай! Тебя ждем!

Мария Петровна снимает табуретку, дверь распахивается. В комнату входят два паренька лет восемнадцати — один худой и прыщавый, другой — сутулый, упитанный, с короткой шеей. У обоих на руке повязка с надписью “Бригадмил”.

Мария. Чем обязана?

Сутулый. Мы за ним вон.

Прыщавый (мокрые цветы с подоконника скидывает на койку, Сутулому.) Оформим, Серый?

Сутулый. Вещественные доказательства!

Мария. Доказательства чего?

Прыщавый. Хулиганства, порчи государственного имущества...

Сутулый. Вандализма в состоянии алкогольного опьянения...

Алеша. Трезвый я!..

Прыщавый. Щас наш политрук разберется!

Мария. Не холодно на улице?

Сутулый. Мы не мерзнем.

Прыщавый. Про погоду после поговорим, когда наш политрук рапорт составит!

Мария. И где он, ваш политрук?

Сутулый. Успеется. Саня, допросить надо.

Мария. Политрук пусть допросит.

Прыщавый (Алеше.) Имя?

Алеша. Алексей.

Сутулый. Фамилия?

Алеша. Груздев.

Прыщавый. Проживаете с кем и по какому адресу?

Алеша. С бабушкой... Меня завтра в армию забирают... Может, отпустите?

Сутулый. Кто тебе виноват — сам заварил.

Прыщавый. Расхлебывай теперь!

Сутулый (Марии). Ваше имя и фамилия, гражданка!

Мария. Меня зовут Мария.

Сутулый. В каких отношениях состоите с подозреваемым?

Мария. В самых нежных.

Прыщавый. Вас просили фамилию назвать!

Мария. Мария. Для вас этого достаточно.

Сутулый. Лучше сразу все делать, как мы скажем, гражданка!

Алеша. Не надо так с ней! Мария Петровна — учитель!

Стук в дверь. Входит человек с повязкой “Бригадмил”. Это Матвей Кравчук.

Прыщавый. Вот, полюбуйтесь, Матвей Григорьевич — поймали.

Сутулый. Гражданка отказалась давать показания. Учительницей прикидывается, сама с ним заодно.

Матвей. Маша?

Мария. Олухи у тебя в бригаде! Где набрал таких?

Матвей. А ты вообще хулиганов по ночам укрываешь. Что он тут делает? (Сутулому.) Пьяный?

Сутулый. Отрицает.

Прыщавый. Но знаете, похоже на то.

Матвей. Оборвал клумбу возле совета депутатов, скрылся от преследования... Поехали. Клумбу прихвати, Саня. (Указывает Прыщавому на цветы.)

Мария. Вы в своем уме? Пацану завтра в армию. Это музыкант, Алеша Груздев, у нас в Доме культуры аккомпаниатором... Цветы мои положите! Это мне!

Прыщавый. Это доказательства!

Алеша. Мария Петровна! Обещайте, что дождетесь меня, откуда бы я ни вернулся!..

Мария. Ты вернешься из армии, сразу из вагона к нам на репетицию придешь, как будто и не уезжал, понятно?

Алеша. Значит, дождетесь?

Мария. Дождусь.

Матвей. Вот как? Долго ждать придется.

Мария. А я умею долго.

Матвей. И как долго?

Мария. Могу всю жизнь.

Матвей. Давайте-ка, отвезите его...

Сутулый. Отвезти? Слушаю, Матвей Григорьевич.

Прыщавый. А куда, Матвей Григорьевич? В участок, да? В участок?

Матвей. Нет! Отвези его по адресу, куда попросит. А я пешком вернусь.

Прыщавый. Ну, Матвей Григорьевич! А как же рапорт?

Матвей. Потом обсудим. Выполняйте.

Мария. Спасибо, товарищ Кравчук...

Сутулый. Есть. (Алексею.) Повезло тебе...

Алеша. Цветы оставьте!

Матвей. Всё, свободен.

Алеша. Пусть тогда над душой не стоят, если я свободен! Я и сам дойти могу! Я сам дойду, зачем меня отвозить?

Мария. Алеша, завтра встретимся у военкомата, иди. Я приду провожать.

Алеша. Я вас с этим вдвоем оставлять не собираюсь!

Прыщавый. Ну ты и клоун.

Сутулый. Шуруй вперед!

Мария. Алеша... Не переживай, я хорошо знаю товарища Кравчука. Дело в том, что мы воевали вместе...

Алеша. Ну, если вы так решили... (Поправляет длинную челку.) Прощайте, Мария. Можно, я завтра отдам вам все свои волосы? Я свои волосы в тряпочке принесу, на память?

Мария. Не надо, не стриги, жалко...

Алеша (Прыщавый и Сутулый ведут его под руки). Я принесу, они же вам нравятся! Нравятся?

Мария. Нравятся. Приноси.

Матвей закрывает дверь. Дверь снова распахивается: заглядывает Игорёк.

Игорёк. Мария Петровна? Это чё у вас милиция, я не понял?

Матвей. Пошел вон! Милиция! (Закрывает дверь.)

Игорёк (кричит за дверью). Мария Петровна? Никто ничё понять не может — чё это у вас милиция?

Мария (Матвею). Представляю, сколько там за дверью слушают... Чего стоишь? Садись.

Матвей (читает на табуретке). “...Помни наш дружный барачный коллектив”. (Садится.) Не ожидал увидеть тебя вдруг...

Мария. Это мне подарили сегодня табуретку...

Матвей. Весь барак на ушах — гулеванят ваши... В честь приезда твоего?

Мария. Если бы! Каждый день так!

Матвей. Не скучно живешь... В окна с цветами... Понаглее поколение растет, чем наше... Не боишься? Будут потом болтать про тебя — ты же учительница.

Мария. Болтовни бояться — давно удавилась бы. Зачем остался?

Матвей. В Ленинград на гастроли катаешься... Мамка мне все уши прожужжала. Ну и как там, в Ленинграде?

Мария. Сало в шоколаде! Зачем остался? Про Ленинград спрашивать?

Матвей. Выгонишь?

Мария. А если нет?

Матвей. Покорми меня, малышка...

Мария. Не сварено.

Матвей. Ты — мой хлебушек. Забыла совсем? Куда им понять? Куда им всем? Вспомни — ты мой фронтовой хлебушек. С лебедой, коноплей, клевером, дымом и порохом, с песком, степным ветром и чёрт знает с чем еще, самый вкусный, самый черствый, самый желанный... Самый желанный. Мальчишескими слезами моими посоленный, мальчишескими слезами... хлебушек фронтовой... Иди ко мне, малышка. Только твой буду... только твой...

Целуются. Голос из-за двери

Игорёк. Мария Петровна! Что случилось! Мария Петровна!

Мария. Отстань! Иди спать!

Матвей. Что он, крепко любит тебя?

Мария. Меня такой любовью весь барак любит — набузгаются и ломятся, знают, что баба одна.

Игорёк (кричит). Табуретка моя нравится, Мария Петровна? Мария Петровна!.. Я свободный абсолютно разведенный мужик!..

Мария. Я не одна, Игорь!..

Матвей. Поговорить с ним?

Игорёк (входит в темную комнату Марии Петровны). Я спросить, насчет моего изделия... Насчет табуретки...

Матвей. Какой табуретки? Какой еще табуретки? Тебе голову, что ли, проломить твоей табуреткой, чтобы дошло до тебя! Смотри на меня! Мужик в доме, ясно! А ты кто такой здесь? Чё ты ломишься? Ты кто, а? Маша, объясни, кто это ломится к нам в два часа ночи!

Игорёк. Я нормальный разведенный мужик... А ты кто здесь?

Матвей. Я ее мужик, уяснил? Дошло? Я тебе щас голову твоей табуреткой!

Игорёк делает шаг назад. Матвей запирает дверь на табуретку. Игорёк остается под дверью, долбит в дверь ногой.

Игорёк. Открой, собака! Открой дверь! Открой дверь — выломаю! Паскуда! Выходи, паскуда! Разговаривать будем!... Выходи разговаривать! Паскуда! Паскуда!

Сползает на пол, поет равнодушным, охрипшим голосом старую народную песню на блатной мотив.

Прощайте все, назад мне не вернуться,

И жизнь моя загублена.

Кирка, лопата — это мой товарищ,

А тачка — верная, верная жена!

На голых нарах мне не повернуться,

Я по ночам совсем не сплю,

А надзиратель даже и не скажет:

Вставай, сынок, соломки подстелю!

Жена Игоря то бьет его тряпкой, то обнимает. Игорёк поет и ни на что не реагирует.

Жена. У тебя есть и картошка, и суп, чего тебе еще, скотине, надо! Куда ты уходишь вечно! Куда ты от детей уходишь, скотина! Чего тебе не хватает!

Комната Марии. Матвей курит, лежа в койке. Большие мозолистые ноги торчат из-под одеяла. Мария прижимается к нему, ерошит ему волосы, дует в ухо. Матвей недовольно дергается.

Матвей. Ну не надо, Маш... Ну, бесит... Ну, щекотно...

Мария. Столько тебя ждала... Столько каблуков истоптала... Как за всю войну, поди...

За дверью по-прежнему раздаются крики жены Игорька.

Жена. На столе и суп, и картошка, чего тебе еще надо! Чего тебе не хватает!

Мария. Детям мозги пудрю — так и развлекаюсь. Они думают, что их учительница — это такая военная машина на пенсии, у которой пистолет на каждой ноге, а волосы в танке сгорели алым пламенем... А жених бросил, потому что его ведьма приворожила... Ведьму, ты же знаешь, из пистолета не убить...

Матвей. А я, бывает, вспомню что-нибудь наше, смеюсь так, что Шура с матерью на меня косо поглядывать начинают. Я им давай рассказывать: как мы с тобой кур воровали, как валенки сушили, я прожег, и ты мне свой натягивала. Помнишь? А кашу с песком? Рассказываю им, но только смешное.

Мария. А они?

Матвей. Сашка, бывает, заплачет, а мать ворчит: “К чему ты вспомнил опять?” А я довольный — вспомнил, и хорошо...

Мария. А вообще — как она, Шура твоя?

Матвей. Что Шура? Плачет всегда... И обои новые поклеила, и абажур... И все ей не так... И мне тоже. Все не так... По-дурацки тебя потерял. Увидал ее чистые ногти в Севастополе... И влюбился. Серьезно тебе говорю — в ногти в ее... Из-за ногтей все. Море — и она: чистая, из другого мира. Я с ней ходил — себя не узнавал: я ли с такой иду? Как будто не со мной, как будто войны не было, как другая жизнь... Они со своей мамкой быстро меня скрутили... Щас-то понимаю, мог бы отбрехаться...

Мария. У тебя же сын растет...

Матвей. Как я — такой же будет крокодил. Часы немецкие мы так и не продали — ему останутся. От меня...

Мария. А наш “крокодил” не выжил... Башмаки не носит — по небу ходит, да?

Матвей (одевается). Такие духи у тебя крепкие... Слушай, даже рубашка теперь... На, понюхай. Вся рубашка пропахла!

Мария. Ты уже все? Уходишь? Зачем? Тебе пора?

Матвей. Маша, давай я тебе картошки приволоку — у нас наросло: завались!

Мария. А когда ты придешь?

Матвей. Ну и духи! Долго выветриваются, да?

Мария. Это я в Ленинграде купила. Эти вообще не выветриваются. Не должны выветриваться. Никогда не выветриваются. Это ленинградские духи. Натешился, да?

Матвей. Чё ты, Маш?.. Чё глаза блестят?

Мария. Натешился, да?

Матвей. Дура моя, хорошая... (Целует ее в макушку.)

Мария. Натешился? У меня сифилис, Матвей. Сифилис. Сифилитичка. Сифилитичка! В бараке нахватала — сифилиса! Сифилитичка! Думаешь, я тут потерялась без тебя? Думаешь, один такой? Знаешь, сколько таких в бараке? Любого спроси — с кем только не путалась, теперь я сифа! Натешился с сифилитичкой? Чё такое? Чё такая неподвижная личность сделалась, а, Матвей? Иди домой теперь, иди! (Похлопывает его по плечу.)

Матвей хватает Марию за горло, она шипит: “Сифиличка!.. Сифиличка!..” Он бросает ее на пол, бьет ногой в живот, находит на тумбочке тупой нож для масла, бьет ей в живот ножом. Мария остается лежать неподвижно.

Матвей. Маша!.. Машка...

Подходит к приоткрытому окну, выглядывает в темноту, полушепотом словно зовет кого-то: “Эй!..” Но за окном тихо и безлюдно. Вдруг слышатся голоса в коридоре: это Марк Анатольевич, Алеша и Галина. Матвей накидывает на Марию Петровну ее пальто, сам надевает шинель, садится на койку. Снимает шинель. Причесывается.

Марк Анатольевич. Почему ты решил, что она провожать пойдет? Она же с поезда, спит, наверно!

Галина. Марк! Голова кружится...

Алеша. Пойдет провожать, пойдет! Разбудим!

Марк Анатольевич. Я вообще удивляюсь, что ты годен к армии... Ты лучше вспомни, какой степени грамоту она упоминала!..

Алеша. Опять вы про свою грамоту, Марк Анатольевич! Кажется, первой степени упоминала...

Марк Анатольевич. Царица Небесная! Первой степени! Что она со мной делает!

Галина. Марк!

Марк Анатольевич. Что она с моим Домом культуры делает! Первой степени! Праздновать! Немедленно праздновать! Алексея проводим — и к нам! До утра загудим!

Останавливаются перед дверью Марии, возле которой спит Игорёк.

Галина. Ты где улегся-то? Пьянь.

Марк Анатольевич. С дороги уйди.

Игорёк (просыпается). А у ней милиция.

Алеша. Чё, до сих пор, что ли?

Игорёк. Я пробовал взломать, но это крепкая табуретка...

Галина. Чё он несет, Марк?

Марк Анатольевич. Сейчас я во всем разберусь!

Матвей открывает дверь. Все входят в комнату.

Алеша. Что с ней? Что это?

Галина. Машка!.. Мне нельзя на это смотреть, Марк, я беременная... (Выходит за дверь, остается у входа, прислоняется спиной к косяку.)

Игорёк бьет Матвея в висок. Матвей не отвечает на удар.

Алеша. Это же Мария Петровна! Как вы не понимаете! Это Мария Петровна! (Укрывает Марию одеялом, обнимает.)

Игорёк. Пацан, не трогай ничего, не трогай, тебе сказано... Он чё, глухой?

Галина. Хотела я его сразу повесить, когда он тут нарисовался...

Алеша. Мария Петровна, милая, хорошая, посмотри на меня, проснись! Проснись! Это же Мария Петровна...

Марк Анатольевич. Надо звать милицию.

Игорёк. Я мужиков разбужу, мы сходим... Этого попридержите...

Матвей. Я бежать не собираюсь.

Алеша обнимает Марию, плачет.

Марк Анатольевич. Алексей. Тебе нужно идти в военкомат.

Алеша. Я никуда не пойду.

Сцена третья

В Доме культуры имени Розы Люксембург — ремонт. Вахтерша Нина Васильевна перемешивает известь в ведре деревянной палкой, Галина моет пол, три старенькие учительницы прыгают с одной газеты на другую, штукатурят, затирают деревянными мастерками. Зойка закрывает газетами окна. Все в запачканных известью косынках, только Галина с непокрытой головой — ее стриженые поредевшие волосенки скручены на затылке в куцый хвостик. Марк Анатольевич отпустил бороду, в ней засохшая краска. Марк Анатольевич прибивает новый плинтус к прогнившему полу.

По всему Дому культуры летает тополиный пух.

Марк Анатольевич. Форточки закройте — пух лезет!

Галина. Лучше сразу тополя вырубить.

Нина Васильевна. Как закройте! Мы угорим тут!

С улицы входит высокий мужчина в плаще и шляпе. Перед ним взлетает облако тополиного пуха. В руках у мужчины аккордеон.

Галина. Вообще-то головные уборы снимают в помещении! В Дом культуры пришли! Идите, на дверях прочитайте.

Марк Анатольевич. Да, я сегодня прибил такую табличку...

Мужчина (бормочет, не снимая шляпы). Столь мало значу в вашей жизни, какая разница, в шляпе или без...

Галина. Что?

Марк Анатольевич. Правила есть правила.

Мужчина. Марк Анатольевич, вы меня не узнаете? Я Алексей Груздев. Работал у вас аккомпаниатором.

Марк Анатольевич. Алеша?

Нина Васильевна. Не узнать... Посмотри, Галь...

Галина. На кого там любоваться?

Марк Анатольевич. Ты... Давно отслужил?

Алеша. Да. Нет... Только что с поезда... Служба вся... По музыкальной части больше... Где Мария Петровна?

Марк Анатольевич. Ну и ботинки на тебе! Невозможно, чтобы после службы в таких ботинках... Это не наши?

Алеша. Из командировки привез. (Смеется.) Вроде правительственной награды, что ли, вышло... Мария Петровна где? Я к ней.

Марк Анатольевич. А Мария Петровна уехала. Давно.

Алеша. Как уехала?

Марк Анатольевич. Сразу же, через месяц после суда.

Алеша. Куда уехала?

Марк Анатольевич. Черт ее знает.

Нина Васильевна. Если бы она сама знала, куда она едет! Трезвая, а как будто под хмельком. Легка на подъем. Ну и слава богу. Матвей из лагеря вернется — спокойней спать будет.

Галина. На Дальний Восток она поехала. Завербоваться в строительную бригаду.

Алеша. Куда именно на Дальний Восток?

Галина. Чё, найти думаешь?

Алеша. Как найти?.. Просто поеду... На Дальний Восток...

Хочет сеть на лавку, но Нина Васильевна одергивает его.

Нина Васильевна. Стой! Куда садишься в грязь плащом?

Подстилает газету. Алеша садится.

Алеша. Ла шансон де адьо! Песня прощанья! (Играет.)

Сцена четвертая

Переполненный вагон. Едут штатские и демобилизованные, молодые и старые: все забито людьми, чемоданами, тюками, мешками, узлами, платками, портянками, шинелями, фуфайками. Мария Петровна лущит яйца с другими бабами. На ней гимнастерка, сапоги, волосы коротко острижены. Ее спутницы Светик и Танюха — молодые, но по-мужицки сложены, веселые, но с глубокими морщинами на лбу. Одеты в рабочие куртки, ситцевые блузки и брезентовые штаны. На боковом сиденье старуха в ватнике разматывает и заматывает больные ноги грязными тряпками. Мария изо всех сил всматривается в сумерки за окном.

Мария. Прощай-прощай, вонючий край! Надоело нам тут?

Светик. Не то слово — надоело...

Танюха. Чё надоело? Везде все одинаково...

Светик. Ехал бы наш паровоз к самому океану...

Мария. До Владика довезет, а там хоть пешком готова! О, ходу прибавил. Щас у меня крылья вырастут!

Танюха. Там на попутках.

Светик. На рыбоконсервном рыбой отъедимся, а то чё эта стройка.

Танюха. Ой, девки! На путях работала — шпалы таскала, на стройке работала, кирпичи, бревна таскала!.. Ну не до старости же?

Мария. Какая старость, девочки! Дойдем до океана — отмоемся, найдем себе рыбаков, нарожаем...

Танюха. Этого счастья не надо. У меня уже есть один спиногрыз в Иркутске.

Мария. Да я тоже вряд ли, с кишками перерезанными... но помечтать-то можно... Будем консервы закручивать, еще и в клуб на танцы время останется. Интересно, как там бабы танцуют...

Танюха. Чё выдумывать. Как везде, танцуют...

Мария. Давай, Танюха, поспорим.

Танюха. На чё спорим?

Старуха с бокового сиденья. Ой, да замолчите вы! Прорвы!

Светик. Спи, мамаша.

Мария. Время не ваше! На бутылку спорим.

Танюха. Красного или белого?

Мария. Белого. Я говорю, вот так вот!.. (Показывает.) Там бабы не танцуют. А вот так!.. (Размахивает руками, кружится, прыгает, изображает птицу, взвизгивает.) Так большинство! Влияние коренных малых народностей надо учитывать, Танюха!

На третьей полке просыпается небритый мужик в военной шинели, он повисает над столиком, размахивает замызганной пачкой денег.

Военный. Девушки! А разрешите вас пригласить в вагон-ресторан? Вино? Водка? Чем вас угостить?

Мария. Мы сами угостим, чем хочешь!

Светик. Чё, водкой закадрить решил?

Танюха. У нас своих полмешка денег.

Военный. Да просто поговорить захотел. Вы звонкие — на весь вагон слышно...

Старуха с бокового сиденья. Будут особенно звенеть, когда из вагона вылетят!

Бабы заливаются смехом.

Мария (протягивает военному очищенное яйцо). На, съешь яичко, лейтенант!

Военный. Небылица! Не узнаешь? Целуется, потом в лицо не узнает!

Мария. О! Черт синеглазый! Откуда ты здесь, Илюха?

Илья. Синеглазый еще?

Мария. Слегонца!

Илья. Сильно постарел?

Мария. Выглядишь на свой сороковник!

Илья. Обижаешь, нет мне еще сороковника!

Мария. Это Светик, Танюха...

Илья. Илюха! (Марии.) Чё, волосы так и не отросли?

Мария. Отросли, да на субботнике обгорели! А ты чё? Мотоцикл сломался?

Илья. Продался. На татарской ярмарке! Смотри-ка! В гимнастерке гоняешь!

Мария. А ты, гляжу, и медали нацепил!

Илья. Матвей твой где?

Мария. Матвей в Казахстане на рудниках.

Илья. Опа. Как вышло?

Мария заголяет живот, Илья проводит пальцем по красному рубцу от ножа.

А нож-то кривой, что ли, был?

Мария. Сто лет не точенный. И рука у Матвея тряслась.

Илья. Почему тряслась?

Мария. Да я взбрехнула, что у меня сифилис, он и перенервничал. Пырнул ножом для масла. Только я живучая.

Светик. Пропадать не в наших интересах!

Мария. Точно, Светик! (Илье.) Чё улыбаешься?

Илья. Вспоминаю, как ты к нему торопилась. “Моё будущее, моё будущее, Матенька, Матвей!..” Чё торопилась? Всё там осталось. Помнишь клеверовое поле? А щас ты куда опять?

Мария. Мы едем океан смотреть.

Илья. Значит, совсем тебе делать нечего. Поехали со мной на золотой прииск завербуемся.

Мария. Иди ты.

Танюха. Видели мы твои золотые прииски.

Илья. Вы бабенки бывалые, как я погляжу!

Бабы смеются.

Илья. Всё, давай, Небылица, поцелуемся. Мне сходить на станции.

Мария. Опять?

Илья. Ну что ты! Раз в пятилетку, и то выпрашивать приходится!

Танюха. Всех баб не перепробуешь, но стремиться к этому надо.

Илья. Последний раз видимся. Щас выйду — и привет!

Мария. Светик, подержи стакан. (Целует его.) Ну как?

Илья. Так и не доучилась...

Светик. На рыбаках натренируется!

Мария (смотрит в окно). Твоя станция-то?

Илья. Не, моя утром будет. Я заранее попрощался.

Старуха с бокового сиденья вдруг затягивает песню на блатной манер.

Прощайте все, назад мне не вернуться.

И жизнь моя загублена.

А где-то ждут меня и не дождутся,

Да только молодость былая отцвела.

Скажите, люди, куда едет этот поезд,

Наверное, на самый край земли,

А я сложусь на маленькую полку

И попрошу, чтоб чаю принесли...

Через неделю проводник меня разбудит,

Он скажет мне: “Приехали, вставай!”

И я увижу корабли и в синей дымке город,

И прошепчу: “Да здравствует, мой край...”