.  Возбуждение постепенно улеглось и каждый из нас, должно быть, не раз пожалел о том, что не смог удержаться от грубости. И что же? А то, что эта ссора вполне даже может развернуться во враждебное противостояние. Я по-прежнему упорствовал в своем нежелании подчиниться,  тихо ее ненавидел и… боялся до такой степени, что считал нужным избегать с ней  случайных встреч. Вот тому  пример: это было между обедом и вечерним чаепитием, - я слонялся без дела, ходил от одной двери к другой, от одного окна к другому. Когда я приблизился к лестнице, сверху донесся стук каблуков. То была Эбигейл. До меня донесся ее кашель. Не раздумывая, я метнулся в сторону и спрятался за портьеру. Когда на лестнице затихли ее шаги, я вышел из укрытия и побрел в противоположном направлении. Эта сцена показывает, что как бы я не пытался противостоять экономке, вознамерившись укротить ее, все же я был слаб духом. Ведь спрятался  вместо того, чтобы встретиться с ней лицом к лицу. Все идет к тому, что скоро я буду трепетать перед одним ее именем.  У меня  развилось  уже состояние страха.  Разве не поэтому я избегаю ее? Понятно, разумеется, что это устремление  в значительной степени является бессознательным. И еще одна сцена, по-моему, заслуживает подробного изложения. После обеда я пошел в дальнюю гостиную, сел в углу и какое-то время старался читать в тишине. Почему старался? Да потому, что отвлекали от чтения меня разные мысли, а тут еще Джейн пришла полировать мебель. Минуту-две мы не разговаривали, а только переглядывались и улыбались. Приблизившись, она посмотрела на книгу, потом подняла на меня глаза и сказала:

-Эту книгу я читала м-сс Годвин.

-Именно эту?

-Да, это «История Тома Джонса, найденыша».

-Откуда ты знаешь?

-Она в коричневой обложке.

-Ну, да. Тебе понравилась?

-Нет, книга скучная. Мне нравится читать любовные романы, про то, как рыцарь спасает девушку от опасности. А вообще мне приятнее слушать, чем читать.

Говоря это, она обратила внимание на мои руки, которые я сложил поверх раскрытой на коленях книги.

-У вас красивые руки. Такие нежные, - сказала она.

-Руки художника, - ответил я, - показывая их.

Джейн села рядом и взяла мою руку в свою. И тут в комнату вошла Эбигейл. Узрев меня не иначе, как флиртующим с девушкой, что по ее понятиям означает распутство, она пронзила меня негодующим взглядом. Джейн отпрянула в смущении, стремительно встала и ускользнула в угол. Там, старательнее обычного, она принялась полировать боковую поверхность зеркального шкафа. Между тем Эбигейл пялилась на меня, как на врага человеческого. Я выдержал ее взгляд не без некоторого внутреннего содрогания. Как и следовало ожидать, происшествие это послужило поводом к разговору между нами.

-Итак, м-р Маршалл? – сказала она, встав в позе деспотической властительницы, и продолжила так: - Право, ни полезные наставления, ни увещания на вас, похоже, не действуют.

-О чем вы говорите?

-Разве вам не вменяется в обязанность держаться  на расстоянии от прислуги.

Я попал в неловкое положение и как обычно бывает, бессознательно улыбнулся.  Улыбка обыкновенно изменяет  выражение лица в приятную сторону и как-то связана с желанием угодить, чтобы избежать ответственности за действие, которое внушает чувство вины. Таким образом, улыбка, особенно если она не соответствует серьезности ситуации, играет  роль защитной функции.

 - Вы что же и дальше будете противиться нашим порядкам?

-Ах, вот что! Позвольте спросить, а не вы ли автор этих, так называемых, «наших порядков»?

-К делу это не имеет ни малейшего касательства.

-Боюсь показаться грубым, но я считаю себя вправе откровенно сказать вам, что режим, который вы установили в этом замке и который уже столько лет лелеете определенно смахивает на диктаторский. Мне жаль людей, которые имеют несчастье быть вам подвластными.  Видит бог, то же относится и к герцогу.

-Несчастный! – вскричала Эбигейл, сверкая глазами. – Что вы говорите!

С трудом сохраняя самообладание, но не в силах подавить все нарастающий соблазн сказать грубость, я ответил:

-Вы не хуже меня знаете, что никто не дорожит вашим присутствием.

-Что? Ах! – вслед за этим возгласом, исторгнутым из глубины ошеломленной души, последовало словесное извержение ее истерического ума:

-Я убеждаюсь с несомненностью, что сам сатана привел вас сюда.  Кто вы такой, скажите на милость, чтобы так себя вести? Почему позволяете себе пренебрегать правилами благоразумия?  Нет, так дело не пойдет! Эта дерзость, а я веду им счет, пятая. Немыслимо! Возникает естественный вопрос, отчего же это происходит?  Приемлемое объяснение состоит в строптивости духа, усугубленной несдержанностью и безответственностью. Это часто случается с мальчиками на пороге юности, но вы уже перешагнули этот порог и должны нести ответственность за распространение идей мятежа.

Обрушив на меня поток грубых и презрительных слов, она ушла. Я могу ошибиться в определении степени невменяемости Эбигейл, но ее умение говорить поэтическим языком разумные вещи, глубоко проникающие в душу,  свидетельствует о возвышенной натуре, которая будучи агрессивной, решительной и малочувствительной, имела склонность к неистовству. Примечательно, что ее неистовый возглас, по сути дела, всегда был критическим суждением.  На ходу она сделала знак и Джейн раболепно последовала за ней. Провожая ее взглядом, я снова  отметил ее умение говорить гладко и сильно. При этом у меня возникло впечатление, что ее личность имеет свойство делиться на две, в зависимости от того, что она говорит и с кем.  Отсюда у меня сложилось представление, что она является индивидом невротического типа и возможно страдает шизофренией в какой-то форме. Склонность к психозу указывала на это. Ее неспособность соответствовать действительности  и разделять чужие взгляды вела ее к отрицанию их. И отношение Эбигейл к миру  можно охарактеризовать одной фразой: « А мне нет дела». Я много говорил о ее характере, и, кажется, ничего не сказал о ее личности – это разные понятия.  А личность ее была подавляющей, - вот, легко дал ей определение. Следует принять во внимание, что Эбигейл имела манеру утверждать правила исключительно из-за их  пользы и надежности, но не следует воспринимать их, как обязательное приложение к  ее жизненным условиям.  Хоть Эбигейл представлялась мне деспотической личностью, все-таки  нельзя сказать, что ее мрачная индивидуальность не имела положительных качеств; она была справедлива, честна, великодушна. Принято считать агрессию движением к чему-либо, но для меня она имеет психическое представление. Именно такое представление и будет изложено в моем суждении, что люди с неразвитым половым чувством обычно эмоционально несдержанны и часто с кем-то ссорятся – отрицательное отношение, как правило, скрывает обиду.  Впечатление, словно Эбигейл  впадает в агрессию – совершенно ошибочное ощущение. Она не умела расслабляться, функции энергетической разрядки были сильно ослаблены. Отсюда ее гипертония, биоэнергетические нарушения, чувство ненадежности. Однако, достаточно рассуждений.   Немного озабоченный неприятным разговором, который сильно на меня подействовал,  я закрыл книгу: оставаться в этой комнате мне не хотелось, и  самым решительным образом я  направился в свою спальню, раздумывая по пути, что часто теряю контроль над собой, когда нервничаю. Интересно, почему раньше я отождествлял себя с покорностью?  Выходит такое поведение не типично в мучительных для меня обстоятельствах. А может моя покорность имеет истерический характер?   И почему – вот тоже важный вопрос -  задавшись целью заручиться благосклонностью экономки, я постоянно затеваю ссоры, которые того и гляди могут перерасти в конфликт? С тех пор как я видел Дина прошло довольно много времени и, нуждаясь в его обществе,  я направил свои шаги к нему.  От Джейн, которая приносила Дину еду,  я узнал, что он прятался в южной башне. Когда я пришел туда мой кудрявый маленький друг был без рубашки – он снял ее, чтобы надеть чистую. В этом виде он был очарователен.  Его тело обладало необыкновенной нежностью, было  довольно тонким и изящным. Я, как и Чарльз пленился нежностью Дина, в которой есть что-то притягательное, зовущее меня к нему. Но если Чарльз был перед ней  бессилен, то я хоть и испытывая к нему влечение противился, просто я был ориентирован на другие отношения. Тем не менее, борясь с искушением, правда не без основательных душевных усилий,  я чувствовал, что мое влечение набирает силу и уверенность. Я кое-что знал об однополой любви, но это не вело меня к лучшему восприятию и пониманию таких отношений  и даже по мере возрастания напряжения  у меня увеличивалось любопытство, но не половое чувство. Связанные с ним  переживания были частью чужого  эротического опыта, и пока  я не тяготился желанием добавить их к своему.  Среди прочих мыслей, подумал, что Чарльзу свое желание приходилось подавлять, но вспомнив, как ласково он  смотрел на Тома, в характере которого  типичными являются чувства отверженности и безнадежности, предположил, что потребность в любви удовлетворяется с ним и что их близость не менее важна для Тома, поскольку служит ему некой успокоительной гарантией защищенности. Дин ревновал к нему Чарльза и нашел возможность заявить о себе, когда  избавился от Тома. Я согласен с мнением Чарльза, который сказал: « Я не стану сочетать любовь и вину. Они не совместимы. Удовольствие всегда благо».

Общая особенность – характерная как для башни, так и для всего замка заключалась или, следует сказать, проистекала из глубины веков, быта и английской культуры и находила выражение в духе древности, который мы извлекаем из мест связанных с историей страны. В этом смысле замок хранил какую-то тайну, единственную в своем роде, связанную с историей рода Гулдов, которую время, прокрутив свои жернова, смололо в пыль, и развеяла по ветру. Глядя на стены замка и роскошь внутреннего убранства можно вообразить, что это был великий и славный род и, проникнутый романтическим чувством, вызванным  видами, я наполнился желанием исследовать все его части. Я находился в угловой башне, к которой примыкало южное крыло. Необитаемая, поверженная  в упадок она нависает над каналом, заполненным наполовину мутной, застоявшейся водой с увядшими листьями на поверхности. Вдоль канала пролегает песчаная дорога. Сейчас безлюдная она сворачивает за башней и, окаймленная с одной стороной каналом, а с другой садом ведет на фермы Элсмир и Холборн-плейс, отстоящие друг от друга на несколько миль.

-Дин ты был в южном крыле? Что там?

-Там давно уже никто не живет. Пустые комнаты, некоторые закрыты. Хочешь пойти туда сейчас?

- Почему нет.

Мы немедленно спустились по полутемной  лестнице вниз, и вышли наружу. Башню опоясывала узкая терраса с разрушенным парапетом. В конце ее разрушенные  каменные ступени вели к углублению, закрытому кустами смородины. В тот ход, согнувшись, я пролез за Дином и по приставной, расшатанной лестнице, которая покачивалась под тяжестью наших тел, спустился вниз. Внутри царил непроницаемый мрак, от стен веяло холодом. Мы были в подвальном помещении. Под ногами плескалась  вода. Дин вел меня за руку. Мы поднялись по ступеням и остановились перед дверью, Дин нащупал  ржавый засов, с трудом отворил его, но открыть дверь у него не было сил, и я надавил на нее. Из подвала мы попали в узкий и длинный коридор. Окна были забиты досками, но сквозь щели сочился свет и залетал ветер. Над головой свисала изодранная в клочья запыленная  паутина. Легко можно допустить, что в сонном безмолвии здесь прошли века. Сломанные стулья, тряпки, истлевшие книги, бутылки и прочие вещи во множестве были разбросаны на полу. Мы прошли по коридору, свернули направо и стали подниматься по узкой лестнице ступени, которой толстым слоем покрывала пыль. Преодолев подъем в два этажа, мы вскоре оказались в еще более узком коридоре, куда выходили двери всех комнат. Окна напротив закрывали изнутри ставни, сквозь щели в них проливались тонкие лучи тусклого света. Было в этом месте что-то волнующее, какая-то тайна связанная невидимой нитью с  событиями, свидетелем которых я был. Я уже дал, со всеми подробностями, которые от меня требовались,  на этих страницах им описание.

-Ты был раньше здесь? –  шепотом спросил я Дина.

- Был, а что? Говори громче, нас никто не услышит.

-Любопытно, что в этих комнатах?

-Здесь три пустых и одна запертая на ключ.

-Давай проникнем в нее! Я хочу увидеть что там.

-Но как? Ключа нет. Его потеряли.

Мне все время хотелось обследовать  весь замок. И вот теперь, когда я находился в наиболее глухой и отдаленной его части, откуда жизнь ушла, ибо те, кто жил здесь уже умерли, меня захватило неуемное желание  попасть в комнату, которая, по-видимому,  на протяжении ста лет стояла запертой. Под нажимом дверь дрогнула и чуть-чуть подалась внутрь. Сверху посыпалась пыль. Я на деле убедился, что ее можно открыть. От этого у меня захватило дыхание. Еще немного усилий и ветхая дверь, издавая  скрип, наконец, приоткрылась. Трудность состояла в том, что дверь просела и каменный пол, в который она упиралась, ее сдерживал. Образовался проход. Дин взял меня за руку и сжал ее в своей с такой порывистой радостью, что мне, глядя на него, сразу стало понятно, что он взволнован, быть может даже больше, чем я сам. Он потянул меня за собой и я, протиснувшись в узкий проход, шагнул в темноту. Постепенно глаза стали различать предметы и силуэты мебели. Пока я всматривался в темноту, разные мысли теснили мою голову – сами знаете, какие.  Я был возбужден тем, что вторгся в помещение, которое не знало света и человеческого присутствия много и много лет. Странно это, быть живым в мертвом царстве.

-Что теперь будем делать? – с чрезвычайным оживлением произнес Дин. Мне как и ему тоже было свойственно  влечение ко всему таинственному и непонятному.

В ответ я опустил руки на его плечи, и мы стали вглядываться в окружавшие нас предметы, вдыхая почти бальзамический воздух.

На противоположной стене находилось окно: зеленые  шторы были опущены, но темнота не была полной, так как  по бокам пробивался бледный свет. Окно с потускневшими стеклами выходило на крышу.  Сама комната была маленькой, со сводчатым потолком, все пространство было заставлено различной мебелью. Стенные часы с маятником остановились когда-то в прошлом в девять часов и двадцать шесть минут. Я сложил эти цифры и получил сумму  35. Не знаю, как к этому отнестись, но мысль, что это число совпало с годом, меня поразила. Мы разошлись в разные стороны. Под окном стоял сундук, свет из окна падал на выпуклую крышку с густым слоем пыли. На внутренней поверхности была наклеена пожелтевшая довольно-таки ветхая карта Новой Англии. Оговорюсь, в середине 18 века ее составляли шесть штатов США расположенных на северо-восточном побережье Атлантического океана;  Коннектикут, Вермонт, Мен, Род-Айленд, Нью-Гемпшир и Массачуссетс. Внутри собственно сундука в запыленных кожаных папках помещались кипы деловых бумаг самого разного содержания, как то счета, расписки, оплаченные векселя, договоры об аренде, письма. На некоторых бумагах  датируемых 1847 годом имелись пометки, сделанные синим карандашом. Среди прочего я обнаружил пару книг квакерского толка и литографию немолодого мужчины – рыцаря ордена подвязки. Под левым  коленом он носил бархатную ленту. Удовлетворив свое любопытство, я поднялся  с пола  и открыл зеркальные створки буфета. На  полках стояли чайные чашки с блюдцами, молочник, глубокие тарелки, плотно закупоренный хрустальный графин, в котором к моему удивлению  имелось немного темно-коричневой жидкости и сахарница с серебряной крышкой с окаменевшими и пожелтевшими кусочками сахара. На нижней полке я нашел  шкатулку из слоновой кости, увы, пустую. Зато в круглой жестяной банке из под кофе « Эль Сальвадор» были медные монеты, которыми я завладел. В левом ящике буфета лежали потемневшие и слоившиеся от высыхания свечи, ключи, чернильница, пуговицы, овальное зеркало в деревянной раме, ножницы, фарфоровая безделушка и стопка писем, перевязанных бечевкой.  Верхнее  письмо, отправленное неким м-ром Николасом де Вере из Лярошеля, помечено апрелем 1851 года.  Меня не покидала надежда найти что-либо ценное и одна мыль об этом повергала меня в трепет. В правом ящике я нашел чайную серебряную ложку с вензелем «G» и внимательно рассмотрев ее, положил в карман. Собираясь порыться в нижней части буфета, я обратил внимание на картонную коробку и поднял ее с пола. В ней лежали сложенная кружевная лента отличного качества  и женский кошелек из пурпурного бархата с серебряным замком. Боже! Я все-таки нашел клад! В кошельке были восемь серебряных шиллингов и четыре гинеи. Поясню, гинея – золотая монета, которую начали чеканить в 1663 году из золота, добытого в Гвинеи. Отсюда и название монет. Сжав гинеи в ладони я в величайшем волнении, ведь было от чего прийти в волнение, посмотрел на Дина. Он нашел чемодан, сломал замок и рылся в вещах, которые составляли его содержимое. Там были одни тряпки и ничего ценного. Тем не менее, надежда обнаружить клад тоже держала его в напряжении. Не буду вдаваться в подробности, замечу лишь, что здесь все было одинаково интересно.  В каждой веще имелся дух былой жизни, и скудные  ее остатки будоражили ум великолепием и основательностью прежних времен.  Взгляд упал на углубление в стене. Там, наваленные один на другой лежали тяжеловесные  тома фолиантов. Я сдул пыль с обложки и раскрыл первую попавшуюся мне книгу, полистал и отложил в сторону. Я хотел было отойти, но взгляд задержался на книге в поврежденном  кожаном переплете  с тиснением и тускло поблескивающей медной застежкой. Это было сочинение Шарля Дреленкура « О страхе смерти», четвертое издание, переведенное на английский язык и вышедшее в 1706 году. На этой же полке в самом углу я обнаружил перевязанную бечевкой кипу  литературных журналов «Атлантик Мансли» издававшихся  в Бостоне в 1863 году. Я выбрал  несколько наименее поврежденных  журналов, учитывая их антикварную ценность, чтобы увезти с собой в Америку. Разглядывая обстановку комнаты я постарался вызвать в воображении  ту действительность, которая окружала все эти вещи. Но тщетно. В голове проносились разобщенные мысли, никак не связанные с прошлым веком. Когда-то здесь была жизнь, что-то происходило. Но что?  Снова и снова я возвращался к тем вещам, которые уже трогал, и до которых никому не было дела. Дин так и не нашел ничего стоящего, В качестве возмещения я подарил ему  два шиллинга и гинею. Когда комната была тщательно исследована, мы прекратили поиски и покинули ее.  Путешествие по заброшенной части замка поглотило не один час. Я получил единственное в своем роде впечатление от посещения южного крыла. Уходили мы на закате дня.  Обратный путь был короче. Когда мы вернулись в башню, Дин из окна увидел, что во внутренний двор въезжал новый Кадиллак.  Его лицо просветлело. Он бросился в направлении лестницы, я последовал за ним. С Чарльзом приехал высокий немолодой человек с таким благородным лицом и манерами, располагавшими к откровенности, что я не смог скрыть вдруг возникшее расположение, которое сам чувствовал к нему и которое встретил с его стороны. У него были живые блестящие глаза, говорившие о возвышенной и благожелательной натуре  и какая-то почти юношеская свежесть.  Он  был в сером в полоску костюме и лакированных туфлях. Амброз шедший позади, нес чемодан. В этот памятный день гостем герцога был лорд Рессел.

Я был  ему представлен и лорд, на ухоженном лице которого проступали следы красоты, благосклонно улыбаясь, сказал:

-Я к вашим услугам. Представьте себе, герцог так много говорил о вас лестного, что мне захотелось отнять вас у него. Считайте, что получили приглашение в мой замок, значит, в любой день можете приехать. У меня сейчас гостит племянник, можно почти с уверенностью сказать -  беспечный молодой человек. Славный наш Мартин, которому даже в его ранние годы недостает серьезности,  имеет манеру исчезать, не сказав куда.

-А как же я? – напомнил о себе Чарльз.

-Я про то и говорю.  Сиятельная милость ваша не останется без пары, - заверил лорд, и с интересом посматривая на меня, сказал: - Теперь, когда я имею удовольствие видеть вас своими глазами, скажу, что действительно вы не такой, как Чарльз говорил. Краски, которыми он нарисовал вашу наружность, оказались недостаточно яркими. Он  скрыл от меня.

-И что?

-А то, что вы в самом деле  замечательно красивы, - сказал старый лорд, глядя на меня с какой-то нежностью и вместе с тем с грустью.

-Вы мне льстите.

-Несомненно, спокойное и умное ваше лицо  вызывает мое восхищение.  Но не будем впутываться в излишние любезности.

-Хотите прогуляться, Артур?- спросил герцог лорда, когда тот с задумчивым видом стал осматриваться.

-Пожалуй, нет, - учтиво раскланявшись со мной, сказал  лорд. - У меня еще не прошла та головная боль, которая, как я вам говорил, мешала мне разговаривать с вами. К тому же, видите ли, я имею обыкновение в это время пить  чай.  И дайте мне немножко отдохнуть.

Мы шли медленным шагом, а когда стали подниматься  по лестнице увидели на пороге входной двери Амброза. Он унес чемодан, потом поспешил к себе и, как водится по случаю прибытия важного гостя, облачился в жилетку из переливчатой тафты. Внутри герцога ждала Эбигейл. Он протянул ей муфту.

-Леди Гулд прислала вам этот подарок, - сказал он. – Она так же сказала несколько добрых слов в ваш адрес.

Эбигейл с волнением  воскликнула:

- Какой замечательный подарок! – и радость отразилась на ее лице. - Миледи, благослови ее Господь за то, что она снисходит к слабостям своих скромных слуг, знает чего я стою. Надеюсь, Ее светлость, за которую я так горячо молюсь, здорова и вы тоже. Какие новости, расскажите.

-Вы меня спрашиваете об этом?

-Ах, да. Лесток ожидает вашу милость – деловым тоном сообщила Эбигейл. - Утром звонила Маргреэт, справлялась о вашем местоположении. Я сочла уместным сказать, что Вы отбыли в Лондон по неотложному делу. Из Блекуэлла прислали  утиный паштет с апельсинами. Квакеры привезли два мешка овса. Я заплатила им четырнадцать фунтов. Они просили больше, но я все же не дала. Что до ремонта восточных ворот, то рабочие, которых нанял Лесток, уже начали укладывать камни и  вроде готовы обсудить, что следует делать дальше. Вы как-то сказали, что не будите  продлевать с Кроффордом договор,  он вчера принес последние сто сорок фунтов и я выдала ему расписку о полной выплате, так вот, вместо него вполне подходит м-р Лелли. Лесток знает откуда он родом и ручается за него. Я была удивлена, что ему так быстро удалось найти подходящего арендатора, согласилась поговорить с ним и нашла, что м-р Лелли человек разумный и трудолюбивый, да к тому же видно, что он образованный. Из близких родственников, с которыми он живет, у него имеется только мать, а она у него женщина тихая.  Боже правый, разве это главное! Ох, ну и дела! Вчера мы подверглись возмутительному вторжению отпетого бандита, впрочем, убытка не понесли. Мне и без того хватает дел и забот, а тут этот каторжник; одним небесам известно, что я претерпела! Говорил, что в конце концов решил стать порядочным  человеком, а сам рассыпался в угрозах и требовал денег. Представьте себе, я накормила и обласкала этого злодея, а потом прогнала его, как нищего. Относительно м-ра Маршалла, скажу, что он по-прежнему ведет себя неподобающим образом и на каждое мое внушение отвечает какой-нибудь дерзостью. Молодой, наглый, - от избытка сил бесится!  Жить бы ему спокойно – нет, куда там! Конечно, он ваш гость, ему все можно.  Но позвольте мне донести до вас, что он  поставил вверх ногами  весь замок, впутывает в свои дела Дина, а тот, мало того, что  стал приспешником дворецкого, который не устает разыгрывать из себя святого Антония в пустыне,  возле него все время крутится; разорил птичье гнездо и в угоду ему  принес  лягушку в замок.  Я взялась устыдить  вашего гостя, особенно принимая во  внимание, что он, м-р Маршалл виноват не меньше, чем Дин, раз позволил ему сделать то, что тот сделал, но м-р Маршалл заявил, что совершенно не повинен во всем случившимся. Я все равно не поверила.  Ах. И что был за переполох такой с этим грабителем? Он угрожал мне!

-Кто, он? Мне сказали, что вы его обидели.

-О господи! Что я ему сделала? Может, еще скажут, что я с ним дурно обращалась? Что  вдоволь насладилась тогда его стонами? Пусть отведут меня к нему! Сами спросите у бандита. Коли я была к нему не милостива, пусть меня поразит гром! Скажите мне, ради бога, скажите, кто вам сказал, что я его мучила?

-Лесток. Он сообщил, что вы отделались от бандита весьма унизительным для него способом, а именно, вам удалось повлиять на него, сказав, будто кто-то, кого вы оставили взаперти,  уже позвонил в полицию, и  этому  несчастному волей-неволей пришлось  бежать от вас.

-Вот как? У Лестока  злое сердце, - проворчала Эбигейл и запнулась, как бы собираясь с мыслями.  Потом посмотрела на меня - я заметил промелькнувшую нерешительность во взгляде, перевела взгляд на герцога и более решительным тоном продолжила: - Сама удивляюсь, как  могла ему  прийти в голову подобная глупость!  Бог мне свидетель, я ничего плохого бандиту не сказала.  Больше того, он даже собирался взять меня к себе, и он, воздавая должное рвению моему к защите  вашей собственности,  стал уверять, что нет обстоятельств, которые могут оказаться сильнее моей добродетели. Так вот,  я была милосердна до конца: я накормила  того обездоленного бродягу, напоила,   успокоила, понудила себя  развеселить его немного. Вместе с тем я  облегчила ему душу, выслушав его  несчастную историю.   Оставалось только уложить его в постель, и я бы уложила. Уж вы мне поверьте, но он сказал, что привык спать на полу.

  Герцог сделал знак рукой, давая понять, что ее монолог в этом месте может закончиться и сказал:

 -Ну, хватит, успокойтесь, ведь Лесток  всего лишь пошутил.  Вы довольны?

-Разве можно быть довольной  сейчас, после стольких волнений?

- Ну, как хотите! – махнул рукой герцог, он  с усмешкой посмотрел  на экономку, которая была в таком смятении чувств, что казалась неистовой,  и добавил - Пришлите Марту или сами принесите нам поесть в библиотеку.

- Я велю ей пожарить куропаток. А вино-то, какое?

-Пару бутылок портера.

Произнеся эти слова, Чарльз взял меня под руку,  и мы направились к входу. Как раз в эту минуту со стороны южной башни  показался Дин. Избегая смотреть на Эбигейл, он хотел было  пройти мимо нее, но она, сделав шаг, встала у него на пути. Не поднимая глаз, он стиснул губы и сжался, покорно ожидая удара.

-Сын, достойный отца, - тихим, но злобным тоном  проговорила Эбигейл. Потом повысила голос почти до крика и, потрясая пальцем, прибавила  – Он  был животное, и бог его знает, сколько он наделал грехов.  Очень может быть, что его окружают мрак и безмолвие уже много лет.  Взгляни на небеса: там твоя мать. Оттуда она наблюдает за тобой и сокрушается безгласно, видя, какой ты бессовестный.  Благодари Бога за то, что у тебя в заступниках ходит Его светлость, не то я вышвырнула бы тебя из замка как собаку.

Ударить она не решилась, так как мы с герцогом не успели далеко уйти. Спустя каких-нибудь полчаса сменив дорожную одежду на льняные брюки и кардиган брусничного цвета, Чарльз спустился в библиотеку с видом неутомимым и довольным. Он сел рядом со мной на диване и протянул мне золотой браслет.

-Небольшой подарок от меня, - сказал он, порывисто обнимая меня, - браслет сделан в египетском стиле.

-Это дорогой подарок, мне неловко, - ответил я, не сразу надев его на левую руку.

-Красивые вещи для красивых людей. Конечно,  тонкие и изысканные руки не нуждаются в украшении,  и тем более такие, как твои, но  мне очень хотелось порадовать тебя, - вот я и купил его. У меня это называется просто капризом. Ты опять разозлил Эбигейл.  С Дином у вас какая-то тайна?

-Да нет. Дин поругался с Эбигейл и чтобы отомстить сунул ей в постель прудовую жабу. А она ни с того ни с сего решила, что я с ним в сговоре и меня впутала во все это. Накинулась на меня с упреками, затем дошла до того, что стала угрожать. Я даже растерялся в том потоке грубых и оскорбительных слов, смотрел на нее с выражением глубокого замешательства от сознания, что я ее терплю ради того, чтобы получить двадцать бутылок твоего вина. И как это я не сдержался!  Не мог. Она смотрела на меня во все глаза и кричала: « Вы человек без стыда и совести! В Турции, такие как вы встречаются на каждом повороте дороге. Но вы образованный молодой человек, цвет общества, приехали из  великой страны, которой эти низкие существа, известные своими злодействами,  низко кланяются».

-Почему она вознеслась к мыслям о турках? – произнес Чарльз с глазами, блестящими от смеха. – Нечего сказать, хорошее бичевание для новообращенного. Это уж слишком!

-И ты еще спрашиваешь почему?  Ведь она ненавидит турок, а их, подумай только, она ставит в один ряд с французами.

-Что за женщина! Что мне делать с ней?

Я пожал плечами  и хотел было что-то сказать, но  в библиотеку вошла Эбигейл. Герцог позвал ее. Она  как-то странно посмотрела на меня, поставила на стол две бутылки вина и подошла к нам, должно быть, уверенная в том, что он даст ей какое-нибудь поручение. Следуя знаку хозяина села на кресло и устремила глаза в окно, на облака, рассеянные по небу.

-Хочу у вас спросить, - начал Чарльз с видом серьезным. – Почему в моем доме Обри должен сносить грубости со стороны слуг, причем слова были все такие особенные? Как вообще могло такое случиться?

Тут беспокойство овладело ею. Такой вопрос поставил ее в затруднительное положение.

-Кто это себе позволил, - спросила она,  понимая, что нельзя уклониться от ответа и взгляд у нее стал такой удивленный. – Если Огастин, то завтра утром  духу его здесь не будет.  Будьте уверены я приму  самые решительные меры для выяснения этого дела. Что, быть может, кто-то другой с ним дурно обращался? Скажите, кто. Я его накажу.

- Послушайте, выкиньте вы из головы всех других.

-То есть?  - чуть слышно проговорила  встревоженная Эбигейл. Она, казалось, не могла уразуметь  смысла этих слов.

-Я о вас говорю. Перестаньте притворяться, будто не понимаете меня.

На смену удивлению, которое она выразила пристальным взглядом, пришло недоумение: она всматривалась в лицо хозяина –  не даст ли он знать, что расположен к шутке, но серьезный тон так мало вязался с усмешкой в его глазах. Потом подумала, может он имеет какую-нибудь причину сердиться на нее и сразу приняла озабоченный вид.

-О господи,  призываю тебя в свидетели! – простонала она, не вдаваясь в дальнейшие рассуждения - что, я искренне чту любого вашего гостя, причем  м-ра Маршалла, если можно так выразиться,  особенно  - в самый момент встречи с ним я склонилась к мысли, что он хорошо воспитанный юноша и хотя он не раз противился мне, что, впрочем, не привело ни к каким особым последствиям, кроме  легкой ссоры, я  до сей минуты  уверена в благоразумии его. Помилуйте, что я ему сделала?

-Почему вы настроены против него? Что он вам сделал?

-Бога ради, - ахнула бедная женщина, окончательно убедившись в том, что герцог не шутит. Его упрек развеял последние остатки ее  сомнения, и она снова изменилась в лице, - что все это значит? О, горе мне!  - и обращаясь ко мне голосом, дрожащим от волнения,  вопросила: - Разве я чем-нибудь обидела вас, м-р Маршал, скажите? Какие вы имеете основания на меня жаловаться?

Что я? Наступил момент, когда я пожалел, что участвую в этом разговоре. Я был так растерян, что вопрос Эбигейл оставил без ответа. Между тем она  подняла глаза, в которых была мука и, стараясь не показывать охватившего ее безнадежного  отчаяния, пристально посмотрела  в лицо герцога.

-Я в вашей власти – прогоните меня,  - с видом усталым и разбитым сказала она.  Потом, придя немного в себя,  более решительно продолжила: -  Можете по своей опрометчивости  назначить Розамонд моей наместницей, смею вас уверить, что она уже давно занята приготовлениями к этой должности и  хоть я не благословляю ее, все же  буду приятной в обхождении и передам ей свою власть.   Все знают, что она рассчитывает на высокое положение, какое  могло бы ей доставить мое увольнение. Таким образом, все устроится естественным путем.  Раз вы хотите  вместо строгой домоправительницы, какой  я всегда была для вас, иметь  куклу в кружевах… вы ее получите. Потом не удивляйтесь, если слуги, которых она распустит, выйдут из повиновения.  Не удивляйтесь, если однажды, садясь за стол, обнаружите, что она поселила в замке всех своих родственников.  Я не виновата ни перед  кем, но чувствую свою вину перед леди Гулд. Ведь надеялась быть опорой и утешением ее старости. Как же мне не огорчаться.  Я уже больше не экономка. Тем лучше,  завтра утром уйду в изгнание: вернусь в Уилтшир обездоленной и несчастной, быть может, там, в глуши вересковых пустошей  в душу мою снизойдет успокоение.

-Все это  глупости, вы не уйдете от меня неизвестно куда. Здесь ваш дом, - сказал герцог.

Эти слова  звучали для нее теперь не  попыткой примирения, какой возможно казались, а властным  утверждением и бедная женщина заметно приободрилась. На минуту я почувствовал облегчение.

-И все – таки, я готова бросить ваш замок и уйти в дальние края. Я не одна. У меня есть брат. Он живет в  деревне  Саутхамленд, там все заняты одним делом – треплют коноплю.

-Перестаньте возражать, - начал было герцог, не испытывая к ней  ни иронии, ни гнева, только из желания угодить, но внезапно он почувствовал грусть перед женщиной, которую втянул в разговор, которым хотел развлечь себя и меня. – Зачем вам куда-то уезжать?  Оставим все как есть, дорогая Эбигейл, за вами нет никакой вины, поэтому постарайтесь успокоиться  и ради бога не придавайте значения тому, что я сказал.

Мог ли он  себе представить, какие мрачные мысли теснились в голове этой, казалось, несокрушимой женщины, которая твердо стояла на стезе добродетели и своим великодушием могла уподобиться ангелу.  Сетования и упреки на этом не кончились.

-Будущее ничего мне не сулит,  - тихо произнесла она, вся поглощенная этой мыслью. - Я вдруг почувствовала  такую пустоту, которую только долг и заботы мешали обнаружить; от года к году, от суеты к суете, от злобы, которую ко мне питают те, кто готов восстать для суда надо мной к отчаянию, которое  не раз внушало мне порыв  броситься в реку, я  смиренно жду наступление дня, который принесет свет в мою усталую душу. Я живу без цели, без желаний:  сомнения и тревоги одолевают меня. Какое значение имеет то, что я делаю?

Она умолкла и, окинув взглядом комнату, опустила глаза, как бы говоря: « Посмотрим, что скажет мне герцог».

Но Его светлость совсем остолбенела в каком-то хаосе чувств. Я смотрел  на него, а он в глубокой задумчивости смотрел на меня и был необычайно растерян. Я тоже не мог найти слова утешения для Эбигейл и чувство, которое владело мною то ли вторило, то ли сливалось с его растерянностью, ибо слова сказанные бедной женщиной  и меня повергли в трепет.  Так говорить, подумалось мне, может только несчастная женщина. Минута прошла в молчании. Я переглянулся с Чарльзом и понял, что его уже тяготит присутствие Эбигейл, которую следует отпустить до того, как она разразится очередным длинным монологом. Так вероятно и было бы, но тут как раз Марта внесла  жареных куропаток и Эбигейл, которая вполне успокоилась,  поднялась, чтобы ей посодействовать. Когда появился сиятельный лорд Рессел, мы уселись за стол. Сказав о толпе, собравшейся вокруг его нового Кадиллака на  Амен-корнер, Чарльз воздал должное техническому совершенству машины и заключил:

-Так вот, из всех машин Кадиллак не имеет себе равных по своим достоинствам.

-Обри,  полагаю у вас есть машина? - обратился ко мне лорд, как только в потоке восторженных излияний герцога возникла пауза. – Позвольте полюбопытствовать, какую марку вы выбрали из множества разновидностей машин?

-Мне нравится Бьюик, - отвечал я.

-О, эта прекрасная машина, разумеется, мне хорошо известна. Идеально подходит для молодого человека с утонченным расчетом. Достойный выбор.  Уже по одному этому видно, что у вас есть вкус. Ах, да что уж там…вы и впрямь неподражаемы и, так сказать, положительно направлены. Учитывая, что плод созревает от семени, - прибавил он с глубокомысленным видом, - вы вполне можете один олицетворять вашу прекрасную страну.  А вы знаете, я был  в Америке, пять лет назад.

-Джордж,  - оживился Чарльз, - а про вашу поездку я бы еще раз с удовольствием послушал.

Старый лорд приложил руку к губам, затем отвел ее в сторону, сделал красивый жест и  взглянул на меня – я так пришелся ему по душе, что  он готов сделать все возможное, чтобы мне угодить и с этим побуждением в душе он вернулся к первоначальной своей мысли, очень изящно изложенной мне.

- Я считал Америку грубой страной, но к великому своему изумлению, вскоре по приезде в Нью-Йорк я изменил свое мнение. У американцев множество достоинств, которые я высоко ценю -  они люди совершенно нового типа, красивые, одухотворенные, великодушные.  Вместе с тем они простодушны сами по себе и славятся своей щедростью. К тому же если доход их значительно превышает то, что  им потребно для обеспеченной жизни, они охотно жертвуют деньги музеям, театрам, библиотекам и университетам. В жизни моей я так много не радовался. Удивительно, в Америке царит дух вечного детства – это страна чудес.  Англия – конченая страна. Будущее за Америкой. Там поклоняются красоте, ценят талант, а здесь интеллектуалов пытаются низвести.   Мне не потребовалось много времени, чтобы полюбить Америку, а когда я увидел ее совершенства, я стал сентиментальным настолько, что в духе  Шелли сочинил небольшую элегию. Под влиянием восхищения, как вы понимаете. В самом деле,  восторженные впечатления навели меня на мысль, что если бы Бог вздумал спуститься на землю, он обязательно поселился бы в Америке; так от восторга к восторгу я пришел к заключению, что когда это случиться, я сразу последую за ним – ни о чем лучшем мне и мечтать нельзя.

Слова лорда вызвали у нас с герцогом смех.

-Помнится, вы восторгались Россией, Джордж, -  шутя, напомнил Чарльз.

-Ну да, было такое. Право, не знаю, что вам сказать в свое оправдание.  Разве только то, что я был по молодости глуп и романтичен. Я  опрометчиво превозносил Советский Союз лишь до тех пор, пока не отправился в деловую поездку в Москву и не обнаружил на месте, что все их приобретения – миф. Русские уничтожили лучшую часть своего народа, изгнали из страны самых умных и талантливых, разрушили и сожгли церкви и монастыри, разграбили дворцы ради одного сомнительного приобретения – равенства. И они  вроде бы добились своего – уровняли всех в нищете. Сомневаюсь, что социализм вообще чего-нибудь стоит. В экономике сплошные дыры, а русские пытаются их закрыть песнями и парадами. В общественных отношениях много нелепостей, от которых меня чуть не стошнило. Люди доведены до отчаяния  бесправием и страхом перед властью, но это, впрочем, не мешает им  волей-неволей обманывать  государство. Правительство скрывает от людей правду и всеми средствами старается уверить  их в том, что у них нет оснований жаловаться на жизнь. Такое бессовестное внушение значительно умеряет их гнев.  Собираясь в эту страну, будьте готовы к тому, что могут  возникнуть самые дурацкие осложнения по причине от вас не зависящей, к тому же русские так грубы и алчны, что ставят себя выше той деликатности, какую мы англичане проявляем в  своих чувствах. Я окончательно убедился в том, что Советы – порочная страна. Я самого низкого мнения о ней. Мне по душе Европа. Здесь есть преуспевающие люди, поскольку ничто не препятствует их успеху, демократия, кое-что настоящее, хоть чрезвычайно мало нового.  Увы, в Европе наблюдается застой. Ведь заметьте, что французы вырождаются, немцы болеют антисемитизмом, русские страдают манией преследования, а англичане надрываются шовинизмом. Бедная, старая Европа.

-Стоит ли вести разговор о том, что может нас привести в уныние? – сказал Чарльз, как только в монологе лорда возникла пауза.

-Прошу обратить внимание на то, что я совершенно невосприимчив к пессимизму, хотя мне близок по духу Шопенгауэер, чья философия содержит пессимизм с примесью мистицизма, - ответствовал он.

-То же самое со мной: иногда я впадаю в легкую грусть, хотя духом выше этого, - начал было Чарльз, но тут же прервал себя. – Обри, как ты? От последней беседы с тобою у меня осталось впечатление, что грусть часто трогает твое сердце, что ты в некотором роде несчастен…

Теперь (немного удивляясь этим словам) лорд прервал его:

-Вот как! – воскликнул он, обратив свой взгляд на меня. – Решительно гоните от себя прочь все грустные мысли! Вы молоды и красивы. Ваше великолепие от Бога! В Англии я не видел более прекрасного юноши и признаюсь, к вам я чувствую все большее расположение, - с этими словами лорд устремил на меня пристальный взгляд – глаза серые, глубоко ушедшие под  лоб смотрели спокойно, грустно и вместе с тем непринужденно.  Мне пришло в голову, что этого влиятельного и в высшей степени благонравного старого лорда тяготит неспособность удовлетворять свойственное ему влечение к юношам. – Старость слишком суровое наказание для каждого, а для меня так особенно, ибо мало найдется людей в такой мере восприимчивых к красоте. В какое жалкое положение старость меня поставила!   Всем от нее одни только неприятности. Я ощущаю себя где-то в стороне от всего, что происходит вокруг, будто посторонний, что так и есть на самом деле. Вот еще - наблюдаю  жизнь с тоскливой мыслью, что не могу в ней участвовать. Старость, к несчастью,  вытеснила меня из жизни. Из-за этого жизнь лишена  для меня всякой прелести. Впрочем, я дал донельзя грустную направленность беседе, - спохватился лорд и, помолчав, прибавил. – Дошло до меня, что вы Обри весьма озадачены одним престранным случаем.

Я с любопытством  посмотрел на говорившего не ожидая такой поворот. Тут в разговор вступил герцог:

- Не далее как два дня назад, когда мы встретились в клубе, я рассказал Джорджу  историю с ламбетской почтовой открыткой.

-Вы обяжите меня, если расскажите об этом, - подхватил лорд.

-Лорд Рессел состоит членом Общества психических исследований, - пояснил Чарльз. – Узнав от меня о загадочном случае, он выразил горячее желание провести по этому поводу тщательное расследование. Возможно, вместе  нам удастся пролить свет на эту тайну.

- Этот случай, как вы сами понимаете, нельзя назвать  иначе, как  странный. Я не верил своим ушам, герцогу пришлось дважды рассказывать. И вот,  моим первым и естественным желанием было выяснить, что за всем этим кроется.

-Наконец, тебе одному едва ли по силам разобраться в этом деле, поэтому  тебе совершенно необходима помощь  столь умного и компетентного советчика, как лорд Рессел.

-Я много доволен, что вы обратились ко мне, - ответил тот. – У меня нет полной ясности, а поскольку нельзя считать сообщенное мне вторым лицом достаточным, я прошу пересказать сей случай  самым подробным образом. При всем том, я бы хотел взглянуть на открытку раньше, чем вы начнете.

Герцог дотянулся до медного колокольчика и позвонил. Эбигейл не замедлила явиться.

-Не окажите ли вы нам одну любезность.

-Извольте, а какую?- спросила она тоном, который был скорее недовольным, чем угодливым.

- Принесите почтовую открытку с видом ламбетского аббатства. Ту, которая висит на стене в людской.

Пока шел разговор, Эбигейл попеременно смотрела то на хозяина, то на гостя, избегая смотреть на меня.  Но перед тем как удалиться, она не удержалась и все-таки на меня посмотрела.

-Незаурядная особа, - заметил лорд, когда экономка вышла. – Прошло два года, но я до сих пор не встретил с ее стороны такого доверия, на которое рассчитывал. В конце концов, чего можно ждать от   ирландки низкого происхождения. Моя экономка, надеюсь Обри, вы будите иметь удовольствие увидеть ее, шотландка. У нее скверный характер, и с какой стороны на нее не посмотри, она бездушная, неотесанная простолюдинка.

-По-моему шотландские и ирландские женщины между собой родные сестры. В том смысле, что  уродство и грубость распространяется на них всех  без различия.

-Ну, не скажите, - возразил лорд. – Мнится мне, что шотландцы обладают более мягким нравом, не так упрямы и ограниченны, как ирландцы. Хотя и те и другие подвержены непостоянству. К тому же не забывайте ирландскую склонность к фанатизму.  Мое собственное сердце выступает на защиту шотландцев, которые при всей  душевной грубости все же одареннее, чем ирландцы. В. Скотт,  Р. Стиветсон, Байрон являются тому доказательством.

-Боюсь, лорд Рессел вы пристрастны.  Пусть ирландцы и не отличаются большой широтой души и живут не так бездумно, как шотландцы, не такие умные и добропорядочные, однако этот маленький народ, живущий однообразной жизнью,  дал миру двух гениев; Б. Шоу и О. Уайльда. Как бы то ни было, каждый, кто  лелеет их образ и питает хоть какой-то интерес к литературе, находится в неоплатном долгу перед Ирландией.

-И даже теперь я не могу согласиться с вами. Вы хорошо знаете, что их талант развился в цивилизованной среде, какой была и остается Англия и какими бы яркими ни были их таланты, они обязаны  могучей Англии больше, чем родной стране. Само собой, что между этими двумя  бедными странами лежит бездонная пропасть, но я никогда не соглашусь, что Англия, которую та и другая бранит последними словами, еще более отягчает их бедствия.  Обе страны находятся в объятиях Англии, которую рады растерзать на клочки, глупо считая, что пожертвовали ради этой любви своей независимостью.  В таких мыслях я вообразил, что вы Чарльз  преувеличиваете интеллектуальный уровень ирландцев.

-Припоминая некоторые выражения, позволю себе сказать, что вы идеализируете шотландцев, - спокойно сказал Чарльз, упорствуя в своем мнении.

-На это, мой друг, я поспешу возразить: возможно, пусть немного, я переоцениваю их, ах, если бы  вы знали все… Право, согласитесь: их лень не потакает праздности.

-Что вы хотите этим сказать?

-Постойте, Чарльз. Пусть Обри рассудит кто из нас прав.

-Изволите ли видеть, джентльмены,  мои знания не идут так далеко…

Я не успел ничего прибавить к этому, так как принесли почтовую открытку. Чарльз передал ее лорду. Тот надел очки  и принялся ее рассматривать с большим любопытством. Наконец, он посмотрел поверх очков на меня и перевел взгляд на герцога.

-Что скажите, Джордж?

-Я так очарован этим видом. Слишком он старомоден. Мне кажется я чувствую дух того времени. Верьте слову: я испытываю тоску по тем временам, когда можно было выйти на порог и вдохнуть запах луговых трав. Я хочу видеть крестьянок, которые выпалывают сорняк в огородах и их мужей, которые удобряют землю, но вместо них я вижу недобросовестных людей потерявших способность к физическому труду, несостоявшихся писателей и художников, нечестных адвокатов, продажных женщин и бездельников, что слоняются без дела по улицам. Да уж что хотели, то и получили.  Раньше знатное происхождение было связано с богатством и высоким положение в свете. А теперь что? Не имея видов на будущее, обедневшие аристократы продают свои титулы разбогатевшим на спекуляциях проходимцам.  И правда, теперешняя жизнь при всем ее внешнем блеске кажется пошлой и искусственной. Где теперь настоящие аристократы, солидные буржуазные семьи? Их почти не осталось, вот и все. Сын  славного лорда Ранела мот и распутник, а  сын  графа  Витфильда мошенник и тоже предается разгулу. Оба, тяготея к городской жизни,  после смерти родителей, распродали имущество и родовые поместья и устремились в столицу, где по сей день  ведут беспутный образ жизни  и развлекаются, пуская деньги по ветру. Мортимер  Шефтсбери уже разорился. Этот сукин сын, не имеющий совести и достоинства,  явился ко мне просить денег. Но ничего не получил от меня,  я ломаного гроша ему не дам!  Пусть просит милостыню на улице.  И потом, таким как он, сколько денег не давай, все будет мало. Так и сказал ему.

Слушая лорда, я  то и дело смотрел на Чарльза, глаза которого  никогда не блуждали без цели, а смотрели прямо на того, кто говорил. От моего внимания не ускользнуло, что его лицо  не меняло своего иронического выражения. Было очевидно, что беседа с лордом дарила ему приятные минуты, а что до того состояния, в котором он пребывал, то тут можно подумать, что ухмылка была вызвана  не рассказом о былом величии, но скорее манерностью, к которой тяготел старый лорд. Однако он, продолжая развивать свою мысль, и полагая, что с нас еще не достаточно нескольких  глубокомысленных фраз, продолжил говорить о падении нравов, при этом он был так тронут моим вниманием и так недоумевал, видя иронию Чарльза, которую находил не вполне пристойной,  что казнил его за легкомыслие, а меня одаривал в полной мере благодарными взглядами, как бы давая понять, что очарован мною.

- Дорогой мой друг, ради бога, что означает эта ваша блуждающая улыбка, - обратился он к герцогу. И голос его и взгляд были полны недоумения. – Вы не согласны со мной?

-Что вы! – отвечал он. – Глубина и тонкость ваших суждений удивили меня. Вы, Джордж большой романтик.

-Вот как. Я чуть было не рассердился на вас  за то, что вы про себя посмеиваетесь надо мной.

-Поверьте,  ничто не может умерить почтительность и восхищение, которое вы мне внушаете.

-Я уж было вообразил, что мои старческие вздохи стали причиной иронии вашей.

-Я сам ее причина, - сказал Чарльз.

-Ах, вы оба не знаете, какая ужасная вещь терзает мою душу, - воскликнул лорд. – Я безутешен в своей участи. Мне без малого шестьдесят четыре года и в таком дряхлом возрасте я остаюсь романтиком. Да, в этом потрепанном и ревматическом теле живет восприимчивая душа. Дай бог, чтобы она всегда  была такой. Но на что я могу надеяться, идя навстречу собственной смерти? Вот что для меня невыносимо. Но я не сдамся. Я готов пойти на все, лишь бы только быть здоровым. Для чего же я живу, как не для радости.

-Вы не боитесь, что старость, которая потрепала ваше тело рано или поздно возьмется искалечить вашу романтическую душу?

-Представьте себе, я не отдам ей того, что в моей власти не отдавать. Нет, не отдам! Милый Обри, более чем вероятно, что вас тоже привлекает романтика.

-Да, наверное. Я люблю путешествовать, мне нравятся старые вещи, все красивое и возвышенное, - сказал я, помолчал и закончил таким добавлением. –  Счастье мое, что судьба послала меня в Англию. Я рад быть здесь, с вами, в избранном обществе.

-Вы и впрямь найдете  романтику здесь, в замке Дорвард, - сказал лорд. – Достанется и вам впечатлений от его красоты и роскоши. Однако, позволю себе перефразировать Уайльда и так  скажу, что для романтичного человека нет обстановки хуже романтической.

-Полагаю, что Уайльд подразумевал продолжительное влияние такой  обстановки на романтичного человека.  Замок Дорвард для меня волшебная страна, однако его красота меня  не испортит. Я не задержусь здесь больше, чем на месяц и тем избегну опасности врасти в романтическую среду.

 - Сдается мне, что эта побочная тема, как обычно,  далеко уведет нас от главного предмета, - сказал Чарльз. -  Мы должны хоть немного считаться со временем.  А между тем скоро уже полночь. Давайте поговорим об открытке.

 Мы перебрались из-за стола в кресла возле камина. Коль скоро лорд Рессел горел желанием услышать от меня историю о ламбетской почтовой открытке, я подробно пересказал имевший место случай, упомянул Джейн, а Чарльз засвидетельствовал ее слова. Не могу сказать в каком свете  представлялось лорду эта странная история – на две-три минуты он погрузился в размышления. Наконец, он поднял глаза на меня, вздохнул и перевел взгляд на Чарльза.

-Что скажите, Джордж?  Тут кроется  какая-нибудь тайна? – с нетерпением поинтересовался он.

-Есть одна вещь: ребенок всегда забывает свои впечатления. В силу каких то причин часть их стирается из памяти, часть угасает до тех пор, пока какое-то событие не вызывает их в сознании уже взрослого человека. Вопрос в том действительно ли Обри никогда не бывал в Шотландии, близ Ламбетта?

-Говорю вам, мое детство прошло в Нью-Йорке, а мои родители никогда не были в Европе.

-Что бы значило все это? – спросил Чарльз у лорда.

-А каким будет ваше предположение?

-Я целиком полагаюсь на ваше разумное  суждение. Лично я верю, что мы найдем простое объяснение этому случаю.

-Почему бы вам Чарльз не поверить в то, что существует связь между нашим телом и событиями наших прошлых жизней, тогда  не придется ломать голову до умопомрачения. У меня есть основание полагать, что в данном случае  воспоминания Обри относятся к предыдущей жизни. Мне доподлинно известны два похожих случая. Они тщательно задокументированы и хранятся в архивах нашего Общества.

-Уже за полночь, - сказал Чарльз. – Давайте продолжим завтра.

Он поднялся и пропустив лорда вперед пошел рядом со мной.