Деревня Ширино Сталиногорского (сейчас Новомосковского) района Тульской области. Начало пятидесятых, мне лет 7-8 – совсем пацан, почти беспризорный весь световой день, скорый на ногу и любознательный донельзя. Таких в деревне немало, чуть старше, чуть младше, зараженных жаждой приключений и духом предпринимательства. Приключений хватало с избытком – в лесу, на стрельбище, в личных и общественных садах и огородах. С предпринимательством было гораздо хуже, и сводилось оно по причине почти полного отсутствия наличных к натуральному обмену.

     Незатейливые наши деревенские игры просто жаждали какого-то интеллектуального начала. Кино было редко, телевизор к нам еще не добрался, но были диафильмы! В железных, или пластмассовых баночках с крышечками проживали чудесные 36-ти миллиметровые пленки с рисованными кадрами фильмов на самые разные темы. Были здесь и сказки и героические былины, и фильмы по рассказам известных детских писателей. Была даже редкая тогда фантастика. Кадры были цветные, с сопроводительным текстом. Фильмы можно было проектировать на экран через проектор, но о таком способе мы и не помышляли. А был у нас самый, что ни на есть простецкий кинескоп, умещавшийся на детской ладошке. Небольшой кубик с матовой задней панелью и увеличительным глазком на передней. Сбоку  - колесико для ручной прокрутки фильма и устройство приема-передачи пленки. Через глазок мы открывали для себя красочные сказочные героические миры. По сути дела это были комиксы на целлулоиде. Американские комиксы, столь поносимые в нашей идеологии, в российском варианте были красочны, познавательны и  увлекательны. Продавались они в небольшом магазине канцелярских товаров на окраине Сталиногорска.

      Компания наша из трех пацанов в силу ограниченности средств каждого, организовала складчину. Сейчас бы это предприятие назвали обществом с ограниченной ответственностью (ООО), а тогда мы просто заключили устный союз и на общие теперь карманные деньги и деньги, под разными предлогами выпрошенные у родителей, купили мини-кинескоп и дюжину диафильмов. На несколько дней мы окунулись в фантастический и красочный мир приключений. Мы по нескольку раз просмотрели  наши небольшие запасы диафильмов и решили, что надо расширять предприятие, но на новые диафильмы не было средств. Случай помог нашему проекту осуществиться и просуществовать почти два месяца. В то время по деревням ходило много старьевщиков, собиравших всякий бытовой хлам - вышедшие из употребления вещи и предметы домашнего обихода. На большой телеге у такого старьевщика были навалены горой скупленные за бесценок вещи, и стоял сундучок с всякими поделками-безделушками. Для ребятишек он был как сундук Али-Бабы. В нем было все, чего так жаждало детское сердце: самые разнообразные глиняные и деревянные свистульки, игрушки «уйди-уйди», или «тещин язык», мячики на резинке, бусы и колечки (конечно, самые простые, медные, но горящие золотым блеском), ножички и гребни, заколки и иголки, и много-много всяких других мелочей. Чтобы заполучить что-либо приглянувшееся, из дома тащили зачастую самое нужное. На это и рассчитывал старьевщик, получая вместе с тряпьем и вполне приличные вещи. Лучшее из добытого он сразу же припрятывал, а ребят одаривал всякими безделушками.

      У нас в семье в это время жила собака, маленькая лохматая сучка по кличке Дамка. И как раз в день приезда старьевщика притащила она откуда-то высушенную, но еще не выделанную шкуру кролика - вопрос, что отдать старьевщику, отпал сам собой. Старьевщик, старый армянин долго и придирчиво осматривал добычу Дамки, ворчал на наличие нескольких маленьких дырочек (может от зубов, а может от дробинок), стараясь всячески сбить не назначенную нами цену, а потом предложил целую кучу столь привлекательных в другой ситуации игрушек, но мы стояли твердо – нам были нужны деньги. С большой неохотой (и видимым удовольствием) он расстался с назначенной самим собой суммой в размере десяти рублей – такой щедрой добычи мы и не ожидали. Так, случай в лице (то бишь морде) Дамки принес нам оборотный капитал.

      Значительную часть капитала мы почти тут же раскатали на закупку новых диафильмов. Но нельзя же было и дальше полагаться на случай в виде Дамки, надо было изыскивать источник пополнения нашего постоянно уменьшающегося капитала. И такой источник вскоре был найден. То, что у нас появилось «ручное кино»,  скоро узнали многие. Мы охотно давали посмотреть всем желающим наши фильмы. Но когда у нас в очередной раз случился кризис наличности, то возникло предложение - взимать за каждый просмотр по пять копеек. Деньги небольшие, но желающих было много, и у нас вскоре появились вполне приличные наличные средства. Когда в кассе набиралось рублей пять, меня обычно отправляли за покупками в Сталиногорск.

      Небольшая лавочка канцтоваров на окраине таила настоящие сокровища.  Поначалу меня интересовали только диафильмы, но когда появились свободные средства, то я стал заглядываться и на другие товары. А поглядеть было на что. Какие там были ручки - и простые в виде деревянной палочки с устройством для перышка на конце - самых разных размеров и расцветок, и складные, в виде железной трубочки, в которую с двух сторон вставлялись железные же трубочки-перевертыши – на одном конце ручка, а на другом карандаш. Были и запрещенные в школе ручки-самописки, заправлявшиеся чернилами. А сколько там было перьев самых разных размеров и форм, почти сплошь запрещенных к употреблению в школе по причинам чисто- и правописания. Каждое перышко под своим номером. Мне особенно нравилось перышко «утиный носик», с утолщением на конце. Оно не царапало бумагу, не делало клякс и очень мягко писало. Но буквы, написанные таким перышком, получались одинаковой толщины, что по школьным правилам категорически не допускалось.

      А какие здесь были наборы карандашей разных размеров и цветов, кохиноры разной твердости, двуцветные красно-синие, карандаши с линейкой на одной из граней. А какие ластики! Мечта школьника – красный жесткий ластик для стирания клякс, мягкие карандашные ластики разных размеров, форм и цветов. А точилки! А какое разнообразие тетрадей и блокнотов! И все это можно было купить, что мы и делали. Со временем у нас собралась вполне приличная фильмотека. Кроме того, наша компания была отлично экипирована канцелярскими принадлежностями. Через нас поставлялись в школу запрещенные к употреблению ручки, перышки и ластики, которыми можно было очень аккуратно подчистить неугодную оценку.

      Предприятие набирало обороты, но длилось наше благосостояние недолго. Не знаю, на чем мы «прокололись», может быть, жалобы учителей, зависть других, не приобщенных подростков, но нам строго-настрого было приказано прекратить нашу коммерцию. На нас нажали на всех уровнях, от взрослых парней, до родителей и школы, и мы свернули столь успешно начатое и процветающее дело. Однако страсть к предпринимательству осталась и вылилась со временем совсем неожиданно для меня, в игру на фондовой бирже.

      Дамка, первоначальный спонсор нашей компании, окончила плохо. Спустя некоторое время после своего щедрого вклада она заболела. Ее и несколько других дворняг покусала бешеная собака. Дамка стала выть, кружиться на месте, гоняясь за собственным хвостом, прятаться от людей. Это была первая стадия болезни, но лечить  ее никто не собирался. Бешеную собаку пристрелили, и, чтобы не рисковать, решили истребить всех покусанных ею собак. У отца рука не поднялась самому застрелить почти члена семьи, а потому позвали соседа, у которого было ружье. Сосед наш частенько поддавал, вот и в тот день он был уже на взводе, и по этой причине, скорее всего, перепутал патроны. Свою двустволку он зарядил не жаканами, а патронами с мелкой дробью. Дамка с изрешеченным задом умирала долго. Она сначала визжала, потом только скулила и плакала,  пытаясь только на передних лапах утащить свое уже не служившее ей тело подальше от таких жестоких людей. Ружье перезарядили и ее добили. Я об отстреле собак ничего не знал.  Как раз в это время я был в школе, но, услышав многочисленные выстрелы в деревне, поспешил к месту событий. Застал я самый последний акт этой кровавой драмы и был потрясен до самых глубин своей ребячьей души. Людям в этом возрасте свойственно ударяться в крайности, а потому я почти месяц не разговаривал с отцом, виня его в убийстве своего друга. Со временем душевная рана затянулась, но еще долго мы не пытались даже завести себе нового верного члена семьи.

     Не перестаю удивляться братьям нашим меньшим, которых мы с подачи Павлова продолжаем считать существами неразумными, подчиняющимися только инстинктам.

     Я уже писал, как выбрал себе друга Анри (1), хотя и говорят, что друзей не выбирают. Получается, что иногда и выбирают, выбирают партнера для совместного времяпровождения, а вот дружбу его приходится завоевывать. Вот и Анри я приобрел месячным щенком и очень сожалел, что не успел завоевать его дружбу, поскольку вскоре улетел в экспедицию на Камчатку и Курилы.

     Экспедиция предполагалась месяца на два, но как писал Твардовский: «Было гладко на бумаге, да забыли про овраги, а по ним – ходить». Вот и наши все расчеты поломались  из-за погодных условий и жизненных обстоятельств, и двухмесячное предполагаемое турне по маршруту – Камчатка, Приморье, Сахалин, Курилы вылилось в пятимесячный круиз с множеством приключений и впечатлений.

     Домой я вернулся только в середине ноября, и очень опасался, что за время такого долгого моего отсутствия Анри забудет своего несостоявшегося друга-хозяина, ведь знакомство наше было недолгим, да и Анри был тогда совсем молод. Ан, нет – вспомнил меня сорванец мгновенно, и, как только я открыл входную дверь, то сразу бросился мне на грудь и облизал лицо, и так и стоял, пританцовывая на задних лапах, передними упираясь мне в грудь и вращая неистово своим длинным пушистым хвостом. Это был уже не маленький щен, а великолепный почти девятимесячный пес-подросток.

     Как мне потом жаловалась Лариса: «Вот, пестовала его почти полгода, кормила мясом свежим шесть раз в день (достать свежее мясо тогда, в начале восьмидесятых, было тяжело, и пришлось познакомиться с мясником), выгуливала каждые три часа, творожком собственного приготовления потчевала, чтобы косточки были крепкие, холила и лелеяла каждый Божий день, а таким счастливым вижу его впервые. Тебя он почти полгода не видел, а столько радости!».

     Что мне было сказать любимой супруге? Что одно дело хозяйка – добрая и заботливая, и совсем другое дело – друг, которого сам же и выбрал в свое время (1). Так что я благоразумно промолчал. Теперь заботы о друге перешли на меня. Я был не против – общаться с умным другом было одно удовольствие. И на прогулки он меня вытаскивал регулярно. И все бы хорошо, но сказались мои экспедиционные похождения.

     На Курилах, на острове Кунашир, приходилось мне часто забираться на вулкан «Менделеев». Вулкан считается спящим, но спит он весьма активно – пыхтит парами и фонтанами гейзеров, а ближе к кратеру земля местами просто горяча, и надо весьма осторожно выбирать маршрут, чтобы случайно не провалиться в пустоту. Практически, от подножия до самой вершины склоны вулкана покрыты зарослями бамбучника, стебли которого растут так густо, что через них практически не пробиться. И остается одна возможность подняться наверх – подниматься прямо по ручьям и речушкам, стекающим по склонам. Вот так и приходилось шагать практически день за днем в высоких резиновых сапогах да по холодной, а, зачастую, и ледяной воде. А в октябре нас замело метелью прямо у кратера вулкана, и хорошо, что на этот раз мы догадались взять с собой двухместную палатку и запас продовольствия. Так и провели вчетвером две ночи в палатке на двоих, и только на третий день, когда стаял снег, мы только к вечеру по ледяной воде ручья спустились в погранотряд.

     Такие «ледяные» вылазки не прошли даром, и к зиме у меня так разболелись колени, что каждый шаг давался с трудом. Я старался не напрягать ноги, но на работу все равно приходилось ходить и с Анри гулять. Такое бережное отношение к конечностям ни к чему хорошему не привело, и к весне дело стало совсем швах  – каждый шаг давался с болью. И решил я тогда, что клин надо выбивать клином, а боль – только болью – через «не могу». Я решил боль лечить бегом. Так и начали действовать вместе с Анри, и поначалу он был мной весьма недоволен, поскольку даже пробежка в несколько шагов давалась мне такой болью, что прогулки наши пришлось очень урезать по времени.

     Но время шло, и к лету я уже пробегал сотни метров. Дом наш располагается на самой границе Национального парка «Лосиный остров» – собственно, между домом и лесом тогда пролегала лишь неширокая полоска травы. А в лесу была масса исхоженных дорожек. Которые я ранее, во время прогулок, промерял шагами, и теперь, наращивая объемы пробежек, я всегда знал – сколько пробежал на этот раз.

     Анри всегда бегал со мной, то отставая, то забегая вперед, успевая при этом обнюхивать и метить кусты по сторонам. Когда расстояния еще исчислялись километрами, то я старался максимально разнообразить маршрут. И это было интересно нам обоим. Но когда объем нагрузок перевалил за десять километров, то мне стало трудно запоминать – сколько и по каким маршрутам я бегал, и я перешел на один – самый протяженный маршрут. И теперь считал только количество его пробеганий.  Это было не так интересно, но зато позволяло контролировать наращивание нагрузок и время по кругам. Такая тактика Анри явно не понравилась – пробежав один круг, и прометив маршрут он терял интерес к последующему следованию по нему раз за разом. А потому он стал сам со временем разнообразить его, срезая углы маршрута, и поджидая меня впереди. А то и вовсе пропадал надолго по своим собачьим делам, но неизменно возвращался и встречал меня впереди.

     Я по-настоящему увлекся бегом, и даже успел забыть про причину его начала. Но поведение Анри стало меня смущать все больше и больше. Когда объем пробежки переваливал за полтора десятка километров, он отставал от меня и возвращался в начало маршрута. Может молодой еще пес уставал к этому времени? А, может, не понимая необходимости бега раз за разом по одному и тому же маршруту, считал это занятие бестолковым и не отвечающим его собачьим интересам. Впрочем, это было неважно, но бегать в одиночку мне стало, откровенно говоря, скучно. Была у меня идея фикс – пробежать дистанцию марафона. Ноги уже ничуть не болели, и даже не уставали после пробежек, и, как-то раз, я решился устроить им экзамен на выносливость.

     Все было как обычно – Анри сначала бежал со мной, но километров через пять начал хитрить и срезать углы, а после десятого километра отстал, но неизменно встречал меня в начале каждого круга, немного провожал и опять отставал. Видя его, я успокаивался и продолжал бег, но к двадцатому километру его не оказалось и в начале маршрута. Видно не рассчитал время моего прибытия, подумал я, и продолжил бег. Но его не оказалось и на следующем круге, и на следующем, и меня все больше стало охватывать беспокойство. С каждым кругом оно нарастало, но я терпел – уж очень велико было желание пробежать сорок два километра сто девяносто пять метров – классический марафон, благо усталости почти не чувствовал, и очень надеялся на успех. Однако, к тридцатому километру, не встретив Анри после очередного круга, беспокойство пересилило желание – я сошел с привычной уже дистанции и начал розыски пропавшего пса.

     Домой он не возвращался, не было его и возле домов в ближайшей округе, и возле домов в отдалении. И тогда начался мой повторный забег по многочисленным парковым дорожкам с посещением лесничества, пруда, поляны сказок и, тогда еще существовавшего, собачьего тренировочного лагеря. Добрался в забеге даже до отдаленного кладбища, но все без результата. Я совсем отчаялся, а потому повторил поиск опять, посетив все примечательные места, и побегав по всем дорожкам. Таким образом, больше часа пробегал я безрезультатно в хорошем темпе в поисках беглеца, но его и след простыл. От огорчения я даже и про усталость забыл, и готов был длить и длить поиски, но уже стемнело, и я повернул к дому.

     У подъезда сидел понурый, но вполне довольный собой, Анри. Он так и побежал ко мне – поджав хвост и улыбаясь вовсю пасть, выражая всем своим видом и раскаяние, и радость. Ну, и как было ругать этого повесу? На радостях я простил его безоговорочно. Он, конечно, был виноват в том, что убежал, но, в конце концов, проступок его привел к тому, что я все-таки осуществил свою идею-фикс – пробежал классический марафон, а, может и больше. Конечно, по кругам я преодолел всего тридцать километров, но потом, как ошалелый мотался по окрестностям  еще более часа, и за это время я вполне пробежал больше, чем недостающие двенадцать с хвостиком километров.

     Вот так и не знаешь – где найдешь, а где потеряешь, ведь не факт, что я смог бы преодолеть намеченное без этой своеобразной «помощи» Анри.

     На этом, собственно говоря, и закончились мои забеги. Ноги поправились полностью, идею-фикс я воплотил, а Анри проявил стойкое нежелание тратить собачьи силы на какие-то бесполезные забеги, отвлекающие его от насущных собачьих проблем. Про историю с побегом вскоре забыли, а зря – позже она аукнулась мне в Хибинских горах, но это уже совсем другая история.

     Вот говорят: «Не делай добра не получишь зла», так я с этим совершенно не согласен – добро это основополагающая концепция всего живого и разумного, ее принимают и поддерживают не только люди, но и братья наши меньшие. Многие скажут – но они же неразумные. Еще какие разумные, просто интересы их лежат в другой плоскости мировоззрения. Но зачастую те, кого мы приручили, поневоле перенимают привычки и порядки своих хозяев. Впрочем, ближе к делу.

     Кошек в семье никогда не было. Даже когда мы въезжали в новую квартиру, мы так и не нашли кота, чтобы запустить его первым, и судьбе видимо было суждено исправить это упущение. Однажды, когда жена моя Лариса, разговаривала на лестничной площадке с соседкой, мимо них и в открытую дверь квартиры прошествовала кошка. Лариса было вознамерилась прогнать непрошенную гостью, но соседка остановила: – «Кошка в дом счастье приносит». Против такого аргумента не возразишь, и кошка в одночасье была признана членом семьи. Но, Господи, каким же голодным и запущенным оказался этот член.

     Все предложенное съестное сметалось моментально, а потом уже пополневшая гостья жадно лакала молоко из блюдечка. Поев, кошка потянулась, замурлыкала и легла отдыхать на коврике у двери – видимо еще не очень веря, что уже утвердилась в правах.

     Вечер ушел на приведение ее в порядок – мытье со специальным противоблошиным шампунем в семи водах, сушка феном и причесывание. По окончании всех процедур миру предстала весьма симпатичная классическая сиамка с элитным хвостиком-помпончиком – настоящий бобтейл.  И у кого поднялась рука выгнать на улицу такую красавицу?

     Вопрос об имени решился на удивление легко и быстро – Ника, только Ника, богиня сама определяющая свою судьбу. Имя понравилось всем, в том числе и Нике, которая приняла его с гордостью и стала практически сразу на него откликаться. И кто сказал, что сиамцы злые и необузданные – Ника была сама доброта и ласка, тянулась к людям, всячески показывая свою благодарность за добрый приют.

     Но видимо она долго прожила на воле, и ее неудержимо тянуло на улицу. Часто она сидела у окошка, глядя на знакомый двор, а то шла к двери и тоскливо лежала на коврике у выхода. Делать нечего – Нике купили ошейник и поводок и стали выводить на улицу. Миниатюрной коротколапой кошечке прогулочные аксессуары не понравились – она предпочла восседать у меня на плече, когда мы шли по двору, а в Лосиноостровском парке, примыкавшем к дому, я отпускал ее пощипать травку и поохотиться.

     И все бы ничего, но как-то однажды мы переходили двор. Ника сидела у меня на плече, смотрела  с высоты с достоинством на проходящих собак, а на самых наглых угрожающе шипела – видимо были у нее в дворовую бытность стычки с ними. Обычно собаки, остерегаясь сердитой кошки, находящейся еще и под защитой человека, сторонились нас. Но тут во двор выпустили погулять сеттера. Этот интеллигент собачьего мира повел себя явно не по интеллигентски. Видимо, натаскивали его на кошках, а потому он сразу бросился мне на грудь. Тут уж перепугалась Ника, соскочила с плеча и юркнула в подвальное окошко соседнего корпуса – сказалась видимо ранее приобретенная сноровка.

     Вот так новость – только приютили кошку и вот опять потеряли? Счастье, стало быть, ушло? Так мы не договаривались. Я походил вокруг дома. Покричал в каждое подвальное оконце, подождал, Ника не вышла - ладно, проголодается и придет, как в первый раз. До вечера кошка не показалась, не было ее и утром, не было и в обед. Лариса расстроилась ужасно - счастье надо было возвращать.

     Бомжей в те времени было несравненно меньше и о террактак мы еще и не слышали, а потому двери в подвал тогда еще не закрывались на замок. До этого я в подвале не был и плохо представлял себе, сколько же там всего наворочено из труб, и сколько закоулков. И какая темнота сплошная – пара маленьких, в размер кирпича, окошек под потолком света не прибавляла, а служила только ориентиром для кошек. А кошки здесь были, грелись на теплых трубах и шарахались из-под ног. Коробок спичек, взятый по наивности, скоро опустел, а я нисколько не продвинулся в поисках – пришлось возвращаться за фонариком. В доме фонарика не нашел, а потому возвращение свелось к поездке в магазин, где и куплен был «жучек»  - ручная динамо-машина, удобно умещающаяся в кулаке и дающая свет только при непрерывном нажатии рычажка. В детстве у меня был такой, и мне нравилось, что он не требует батареек, а при нажатии упоительно жужжит.

     Кошкам в подвале жужжание и свет не понравились, и они кидались врассыпную при моем приближении. Каких только хвостатых здесь не было – всех пород, мастей и размеров, не было только Ники. Я был настойчив и стал последовательно обходить все закутки, заглядывая под все трубы, и в самом дальнем углу подвала нашел-таки беглянку. Она сидела на пристеночке, вжавшись в угол, и я очень боялся, что она испугается и убежит. Но все обошлось, Ника узнала мой голос, узнала свое имя и подпустила меня. Возвращение было радостное и хлопотливое. Пришлось повторить все водные и косметические процедуры первого знакомства. Ника все смиренно терпела, а потом с урчанием насыщалась свежим мясом и напивалась теплым молоком – жизнь опять виделась ей в розовом свете.

     Она по-прежнему посиживала на подоконнике, глядя во двор, но у дверей на коврике уже не лежала и на улицу не просилась, а стремилась чем только можно  выразить свою благодарность. И чувствовалось, что хочется ей сделать для нас что-то большее, но что? И ходила она задумчивая, но потом видимо пришла к какому-то решению, и с тех пор все в доме завертелось колесом. Ника ходила возбужденная, отирала все углы и напрашивалась на ласку, но, ни ласка, ни обильное питание возбуждение не снимали. Отчаявшись от такой людской непонятливости, кошка приступила к более решительным действиям – стала кататься по полу и орать «нечеловеческим» голосом. Тут только мы и узнали, какой неприятный, громкий и скрипучий голос у прекрасной сиамки. Такое поведение нас изрядно переполошило – физически Ника была в прекрасной форме, но физиологически …. В общем, вспомнили мы, что на дворе-то уже весна, и дочка для которой весенние настроения были более понятны, чем нам с Ларисой, пообщавшись с подругами у которых тоже были кошки, решительно заявила: «Ей нужен кот!».

     И кот нашелся у одной из дочкиных подруг – огромный, замечательный сиамский котяра, чемпион Москвы. Его одолжили на пару дней, доставили в переноске, и Вини (Вениамин) тут же начал наводить в доме порядок, строить всех согласно собственным представлениях об иерархии в прайде. Тут-то нам и припомнились все разговоры о сиамском характере. Первым делом Вини прошелся по всем комнатам, потом вспрыгнул на новенький «Panasonic» (с которого мы пылинки сдували), стал выше всех в доме, и свысока стал наблюдать за поведением членов своего временного прайда. Лариса попробовала согнать его тряпкой, но он ощерился, зашипел, а потом так заорал, что нас сковал ужас - сразу стало ясно кто на ближайшие дни в доме (то бишь в прайде) хозяин.

     После отбытия Вини Ника ходила умиротворенная и усиленно питалась, а вскоре начала и полнеть. Месяца через два стало ясно – на днях будет приплод. Мы заранее приготовили ей домик с мягкой теплой подстилкой, и она с благодарностью в него переселилась. Поутру каждый раз мы заглядывали к ней, но она не торопилась. А окотилась она, по всей видимости, ночью, вылизала своих слепых крошек, накормила их и по одному перетаскала к нам на постель, а конкретно – мне подмышку. Вот оказывается, что она задумала за наше доброе к ней отношение – подарить нам самое дорогое, что у нее есть - свое потомство. Двое из этого помета, чистопородные и очень добрые красавцы Максимилиан и Алиса так и остались жить с нами, и от Алисы потом пошло наше многочисленное кошачье поголовье. Больше Ника уже не рожала.

     Я совершенно не суеверный человек, но общение с братьями нашими меньшими нет-нет, да и наводит на мысль – а может быть и правы в чем-то индийские мудрецы, говоря о реинкарнации. Так вот, наш кот Тимоша в одной из прошлых своих жизней, скорее всего, был хозяйственником – обстоятельным, добротным, вникающим в каждую жизненную мелочь. Чистокровный сиамец, бобтейл, у которого в дедушках был чемпион Москвы, Тимоша пошел явно не в дедушку.

     Когда наша дама неопределенного возраста, Ника (я как-нибудь поведаю Вам ее недолгую, но увлекательную историю), начала по весне кататься по полу и истошно вопить (а голос у сиамцев далеко не благозвучный), то мы поначалу испугались, что она заболела. Но аппетит у кошки был отменный, глазки горели, а все ее поведение просто источало крайнюю степень влюбленности, а потому мы быстро сообразили, что у нее весенний рецидив потребности в любовном партнере.

     Кошачья какофония затянулась на несколько дней и, в конце концов, растопила наши ледяные сердца. Предпринятые поиски привели к замечательному результату – знакомые принесли нам на двухдневный постой роскошного кота, чемпиона Москвы, голубоглазого, длинноногого и длиннохвостого сиамца Винни.

     Кот, как и положено настоящему чемпиону, сразу же повел себя гордо и независимо, и стал строить обитателей нашей трешки, сообразуясь с собственными представлениями о прайде. Незадолго до описываемых событий мы купили прекрасный по тем временам (начало девяностых) цветной телевизор «Panasonic». До этого нам приходилось довольствоваться маленькой черно-белой «Электроникой» с экраном размером с поздравительную открытку, купленной в эпоху тотального дефицита. Тогда на работе на всю лабораторию (18 человек) спустили право покупки одного транзисторного мини-чуда, и я, никогда в лотереях не побеждавший, вытянул вожделенный билетик. «Электроника» долго и честно служила нам (кстати, она сейчас на даче и до сих пор в рабочем состоянии), но со временем захотелось чего-то более солидного. И вот роскошный цветной «Panasonic» с 21-дюймовым плоским экраном и автоматической настройкой каналов. Можете себе представить, как мы гордились такой покупкой – водрузили ее на высокий комод и старались сдувать с нее каждую пылинку.

     Так вот, Винни, познакомившись с обстановкой, деловито подошел к комоду и одним прыжком с пола перелетел на обожаемый нами «Panasonic», поставив себя, таким образом, по положению выше всех обитателей квартиры. Ларису, которая как раз направлялась с тряпкой протереть наше сокровище, такое беспардонное поведение постояльца крайне возмутило. Сделав серьезное лицо, она попыталась тряпкой смахнуть наглеца. Но тут Винни показал, кто глава этого, пускай временного, но прайда. Подняв практически вертикально свой длинный узкий хвост, выгнув спину и вздыбив шерсть, он зашипел, а потом и заорал таким устрашающим голосом, что Ларису как ветром сдуло – на два дня наш прайд обрел своего главу.

     Вы, наверное, уже поняли, что это был знаменитый дедушка нашего Тимоши. От него Тимоша и унаследовал полную независимость и способность постоять за себя, все остальное же от своей мамы, Алисы – коротколапость, хвост помпончиком (бобтейл), а также крайнюю доброту и любознательность, которые впоследствии неоднократно ввергали его в различные жизненные приключения. Но об этом уже совсем другие истории.

     Каждый раз, глядя на поведение братьев наших меньших, вспоминаю Павлова и поражаюсь – как можно было объяснять поведение животных только рефлексами? А они ведь думают, соображают и согласовывают свои действия с обстановкой и обстоятельствами. И у каждого свои черты характера и свои особенности поведения, так что и к ним применимо понятие личности.

     Про Тимошу я уже неоднократно писал, и вы могли убедиться в его уникальности. Попробую немного рассказать о другом нашем питомце – о Лакки. Это был один из первых наших полусиамов, и появление его на свет прямо связано с нашим желанием уберечь его маму Алису от очередного потомства.

     Как-то уже очень глубокой осенью, в самом преддверии зимы, когда у Алиски наступил очередной любовный период, мы с Ларисой решили поберечь ее от наших доморощенных котов, взяв с собой на недельку на дачу. Уже подмораживало, дачный сезон завершился, и, кроме сторожа, на участках уже никто не жил, так что мы с чистой совестью верили в свою спасательскую миссию.

     Почти трехчасовую поездку в электричке Алиска перенесла вполне хорошо, но за  получасовое путешествие в переноске от платформы до дачи ее основательно укачало.. По дороге мы действительно не встретили ни души – поселок был пуст, тих и явно готовился к зиме. Под ногами похрустывали первые льдинки, изба была выстужена, и мы первым делом стали растапливать печь, а укачанную Алиску выпустили проветриваться во двор. Когда же, минут через пять, уже затопив печь, я выглянул в окошко, то изумлению моему не было предела – по дорожке рядом с домом прогуливалась наша миниатюрная Алиска бок обок с огромным черным котом.

     Как говорится, от судьбы не уйдешь, и в нашем прайде вскоре появился выводок абсолютно черных зеленоглазых котят, в которых сиамская половина практически никак не отражалась. Котят со временем раздали (оказалось, что именно черные пользуются повышенным спросом), но себе на счастье оставили одного, у которого хоть что-то свидетельствовало о сиамской родословной, и назвали его Лакки – счастливчик по-английски. От мамы Алиски унаследовал он лишь ломаный хвост, но если у Алиски он был сломан в нескольких местах и представлял собой в результате пышный помпон, то у Лакки его длинный хвост загибался только на самом кончике, делая его похожим на небольшую кочережку.

     Во всем же остальном он был копией своего безвестного папаши – такой же рослый, сильный, предприимчивый и очень сообразительный.  По любознательности он очень походил на небезызвестного Тимошу. Но, если Тимоша специализировался  по хозяйственной деятельности, то у Лакки был прирожденный талант по открыванию всяческих дверей. Вкупе сообразительность и сила способствовали тому, что он вырос настоящим кошачьим «медвежатником».

     Он прекрасно знал - какую дверь надо толкнуть, чтобы она отворилась, а какую для этого надо подцепить коготком снизу и потянуть на себя. Одно время была у него проблема с дверьми, где надо было нажимать на ручку, но и тут он не подкачал – подсмотрел, по-видимому, как это делают люди. И вот однажды, когда его случайно заперли в туалете, он подпрыгнул, повис на ручке двери, и торжественно выехал на ней вместе с дверью в коридор.

     После этого случая отгородиться от кота можно было, только закрыв дверь на ключ. Также на ключ надо было закрывать и дверцы шкафов, поскольку Лакки доставляло удовольствие их вскрывать, и тогда остальная кошачья братия располагалась в шкафах на отдых – у каждого по своей полочке. В этом отношении особенно им нравился платяной шкаф, где можно было понежиться на стопочках чистого белья – шкаф Лакки проверял на предмет открытия в первую очередь.

     На этом наш «медвежатник» не остановился. Обычно мы прятали пакеты с сухим кормом для котов в выдвижной ящик внизу электроплиты. Коты об этом знали, и, если хотели поесть, то собирались у плиты и терпеливо ждали, когда выдвинут ящик и их угостят вкусненьким. Но это было до Лакки – с его появлением пришлось нам для хранения кошачьих припасов подыскивать другое место, поскольку теперь коты обращались уже не к нам, а к Лакки, и он с легкостью выдвигал ящик и угощал своих родственников всем разнообразным ассортиментом сухопродуктов.

     Освоив процесс выдвижения на малых формах, Лакки пошел еще дальше. Как то, вернувшись поздно вечером с работы, дочь прошла в свою комнату, но вскоре выбежала оттуда – «Кто-то скребется там, в темноте» - сказала она с испугом. При таком наличии котов мышей в доме не водилось, и тем более странным показались эти скребущиеся звуки. При включенном свете выяснилось, что скребется кто-то в комоде. Тяжелые ящики комода начали с осторожностью выдвигать снизу, и уже во втором обнаружили нашего неугомонного красавца – Лакки, возлежащего на спине на чистых выглаженных простынках. Видимо, выспавшись вдоволь, он пытался отворить свое убежище, упираясь когтистыми лапами в днище верхнего ящика (вот ведь вопрос – и почему это коты так любят отдыхать именно на чистом и выглаженном белье?).  Такого от Лакки даже я не ожидал – надо же было открыть дверь в комнату, потом закрыть ее, выдвинуть тяжелый ящик комода (выдвинуть, дергая за ручку), забраться в него, а потом еще ухитриться задвинуть его за собой – просто какой-то Копперфилд, а не простой черный кот.

     Если вы думаете, что это был верх «профессиональной» карьеры Лакки и приключения счастливчика на этом закончились, то вы глубоко заблуждаетесь, но это уже совсем другая история.

     Как я уже говорил, Тимоша при рождении был, по-видимому, наделен душой бывшего и весьма предприимчивого хозяйственника. Он еще с детства отличался от всех котят крайней любознательностью, а когда немного подрос, то подросла с ним и его любознательность. Он досконально изучил все наше столичное жилище, зафиксировал положение каждой вещи, и каждое утро совершал инвентаризационный обход. Он всегда оказывался самым первым, встречая приходящих, и всегда участвовал с хозяевами при разборе покупок, за что и вознаграждался всякий раз чем-нибудь вкусненьким – от того он и рос самым подвижным и упитанным.

     Но много ли можно узнать интересного и нового хотя и в трехкомнатной, но, все же, такой ограниченной по площади квартире для такого любознательного коротконожки? Однако, подошло время, и мы переехали по весне со всей живностью на дачу. Вот уж где было раздолье для любознательной натуры – двухэтажный деревянный особняк, летняя кухня, недостроенная баня и обширный, не огражденный еще забором участок, подступающий почти вплотную лес, и многочисленные домики дачных соседей. А какое разнообразие живности - от мух и бабочек до лягушек, кротов и вкусных мышей. Алиса, прирожденный мышелов, научила свое потомство этому увлекательному и полезному со всех точек зрения занятию. Любознательный Тимоша быстро освоил домашние окрестности и в поисках хвостатого лакомства повадился ходить к соседям. Там было где разгуляться – масса построек и кучи строительного материала видимо изобиловали мышиными гнездами, и Тимоша редко когда возвращался без добычи. Было, правда, одно препятствие – высокий без единой щели забор, но, видимо, он для Тимоши не служил большой проблемой. Забор был поставлен не зря – хозяин в Москве разводил охотничьих собак, и, когда наведывался на дачу, всегда привозил с собой несколько разновозрастных сеттеров. Он, не стесняясь, хвастался, что натаскивает их на кошках. Тимоша старался охотиться в отсутствие соседа, но и на кота бывает проруха, и в один из дней, когда из-за забора доносился визгливый лай щенков, он долго отсутствовал, а потом приполз к крыльцу на одних передних лапах, таща за собой парализованную заднюю часть.

     Став «не выездным», всегда добродушный и общительный Тимоша замкнулся, лежал в избе на подстилке и не притрагивался ни к одной из многочисленных мисочек с разнообразной едой. Большой любитель поесть (за эту  особенность мы прозвали его «пылесосиком»), всегда упитанный кот потерял интерес и к пище и к жизни, он чах буквально на глазах, и мы уже не верили поговорке, что на кошке все заживет, и думали, что вскорости потеряем его.

     Однако, есть по всей видимости у Тимоши хороший ангел-хранитель, который оберегает его от фатальных несчастий, и раз за разом предоставляет возможность жизненного спасения. Вот и на этот раз он в моем лице дал ему такой шанс. Была самая напряженная огородная пора – пора посадок, и я буквально пропадал на грядках. В этот день я перекапывал участок под картошку и выкопал мышиное гнездо с 6 или 7 маленькими мышатами. Никогда ранее, да и позже тоже, я не выкапывал такое «сокровище». «А почему бы и нет?» - подумал я, собрал расползающихся мышат и отнес их Тимошке. Вялый, ко всему уже безразличный, смирившийся с неизбежностью кот сразу же оживился, с аппетитом скушал принесенное угощение, и с того дня резко пошел на поправку. Интерес ко всему новому у него ничуть не пострадал, и вскоре он возобновил свои вылазки за мышами, но теперь уже избегал места обитания своих злейших врагов – собак.

     И тут оказалось, что этого добродушного коротконожку ожидают неприятности от своих же родственником, но это уже совсем другая история.

     Любопытный «народ» эти кошки – вот вроде бы живут вместе с людьми и зависят от них зачастую полностью, но привязаны исключительно к дому, а людей только терпят, поскольку получают от них еду и ласку. Дом же для кошки все – жилье и защита, место, где их кормят и любят, где они желанны, и где они … хозяева. У кошки в доме обязательно есть любимое место, где ей комфортно, и каждое новое место поселения она непременно начинает с детального обследования, заглядывая в каждый доступный ей уголок. Потому, наверное, кошку и пускают первой в каждое новое жилище. Вот и мы, когда впервые привезли кошек на дачу, то первым в еще свеженький, пахнущий деревом дом запустили Тимошу – только этот любознательный и обстоятельный кот был достоин стать первооткрывателем, и его авторитетному мнению мы доверяли больше всего. Тимоши не было довольно долго, и мы уже начали волноваться, когда он появился взъерошенный на крыльце, потянул последовательно передние, а потом задние лапы, уселся поудобнее, и начал с довольным видом приводить себя в порядок, вылизывая шерстку. Мы, естественно заключили, что приемка дома произошла успешно и жилище Тимоше явно понравилось.

     Вообще-то по задумке дом у нас комбинированный, зимне-летний. Нижний этаж сложен из бруса, утепленного с обеих сторон вагонкой, а верхний – только вагонка в одну досочку. А, чтобы можно было проживать в нем в холода, в избе сложена печь. Дом строили два местных умельца, которых мне порекомендовал один знакомый. Парни, действительно, были работящие и способные, но далеко не спецы, и все делали, что называется, «с листа». Кроме того, как все селяне, были они жуликоваты, и, при наличии отсутствия, должного контроля с нашей стороны (впоследствии выяснилось, что значительная доля закупленных материалов ушла налево) дом был построен со значительными огрехами. Но это выяснилось позже, а пока и мы, и коты радовались, что у нас есть такое красивое сельское жилище, да еще с печью и камином. Наши умельцы ухитрились два этих блага совместить в одном строении, а поскольку ранее они такой комбинации не строили, то, как и дом, печь-камин строили также «с листа», и оттого это строение получилось просто гигантских размеров, перегородив весь первый этаж на две неравные части – прихожую-спальню с камином, и маленькую кухоньку с печью-плитой. Пишу об этих вроде бы не касающихся котов вещах, поскольку именно Тимоша впоследствии ухитрился и здесь отыскать себе поистине незабываемое приключение.

     Коты освоились с домом довольно быстро и начали изыскивать себе разнообразные приключения. Чего только стоил нам случай, когда Тимоша, забравшись в приоткрытую на время дверь чуланчика на втором этаже, ухитрился отыскать там щель, через которую и проник в «карман» под стрехой. Найденное укрытие ему, по всей видимости, весьма приглянулось, и он решил там поселиться на время. Но подошло время обеда, надо было выбираться наружу, но дверь чуланчика была уже закрыта, и Тимоша стал невольным затворником. К тому времени мы все уже «стояли на ушах» - пропал кот. Тимоша, большой любитель покушать, пропускал уже второе кормление – случай небывалый. Был тщательно обыскан дом и прилегающие постройки – кот как в воду канул. И только ночью уже, укладываясь спать, мы услышали над головой царапанье – кто-то пытался карабкаться на чердак в узком пространстве между обрешеткой крыши и вагонкой комнаты. Для мыши звуки были явно тяжелы, а потому мы решили, что это возможно Тимоша. Звуки стали слышны уже с потолка – видимо Тимоша выбрался на чердак. Люка на чердак у нас не было, мы пытались звать его через открытую дверь чуланчика, но вниз, в карман под стрехой Тимоша уже не спускался – вопрос высвобождения невольного затворника переносился на следующий день.

     Поутру мы пошли на поиски каких-либо рабочих, и к нашему счастью обнаружили, что наши строители неподалеку ремонтировали дом, перекосившийся в результате весеннего паводка. Ребята согласились (не безвозмездно) нам помочь, и прорезали в эркере на потолке люк на чердак – так у нас в доме «благодаря» Тимоше появилось еще одно, правда пока не обустроенное, помещение для хранения предметов не первой необходимости, а Тимоша был торжественно снят с чердака  и вкусно накормлен.

     Происшествие это нисколько не остудило его пыл к поиску приключений, а, глядя на него, изыскательским духом заразились и остальные коты. Самым любимым их занятием стало карабканье по углу дома на второй этаж и расхаживание по узенькому карнизу между этажами. При этом, взбирались они довольно шустро, а вот со спуском у них были постоянные проблемы, и нам приходилось приставлять лестницу и снимать горе-путешественников. Это продолжалось регулярно и довольно долго, но как-то произошел случай, который перевернул наши представления о безопасной высоте пребывания наших питомцев.

     Как я уже писал, большая часть нашего кошачьего прайда состояла из сиамцев, которых принято почему-то в народе считать злобными и злопамятными, но наши сиамцы были воспитаны в добре и ласке, а потому отличались крайне покладистым характером. Им не довелось участвовать в борьбе за выживание, как дворовым кошкам, и поначалу они относились к своим дачным сородичам весьма лояльно. До поры до времени это им сходило с лап, но как-то за пределами нашего участка  Тимоша наткнулся на огромного черного кота, грозу всех местных кошачьих, и, по всей видимости, чем-то ему не угодил - видимо нарушил границы его охотничьих угодий.

     Надо было видеть, как черная бестия, распушив длинный хвост, гнала нашего короткохвостика. Тимоша летел прыжками к дому, по пути увлекая за собой других наших питомцев. Так группой из четырех-пяти котов они вскочили на крыльцо и уселись в твердой уверенности, что теперь они под защитой и дома и его обитателей. Но не тут-то было – черный бродяга и не думал останавливаться, видимо Тимоша чем-то ему очень насолил. Он так и погнал всю компанию через террасу, а потом по лестнице на второй этаж, через комнату и прямо в эркер. К счастью для наших усатых в эркере было открыто окно, и они не долго думая посыпались горохом с пятиметровой высоты на газон. Черный же бродяга прыгать не стал, а важно, развернувшись, не спеша стал спускаться по лестнице, тут-то он и стал моей добычей. Взяв наглеца за шкирку, я строгим голосом внушил ему, что такое поведение в гостях недопустимо, что я, как хозяин, строго настрого запрещаю ему появляться в окрестностях нашего дома и обижать наших питомцев. Наказывать я его не стал, просто вынес за пределы участка и отпустил на волю. Не знаю как насчет конфликтов с котами, но в доме нашем он больше не появлялся. Что же касается Тимоши, то прыжок из окошка он перенес без последствий, и опять был готов к новым подвигам, Но  это уже совсем другая история.

     После своего чудесного спасения (1), Тимоша остался он таким же добрым и удачливым в охоте – пожалуй это был лучший ученик Алиски, и остальные коты откровенно завидовали его удачливости, а некоторые и пользовались его добротой. Этим особенно отличался Маркиз – младший братишка Тимоши. Сам он не очень любил подолгу сторожить добычу, а потому реже отлучался из дома, предпочитая, чтобы добычу ему приносили прямо «к столу». Вот это был тот самый случай, когда «как корабль назовешь, так он и поплывет» - всеми повадками и манерами Маркиз честно соответствовал своему имени – аристократизм так и пронизывал все его поведение.

     Поначалу удачливый Тимоша приносил добычу домой и затевал с ней на виду у всего почтенного хвостатого семейства игры в догонялки и салочки. И если все семейство только наблюдало за играми и болело за своего родича, то предрасположенный ко всяким развлечениям Маркиз сразу же включался в игру, помогая Тимоше не упустить добычу. И, как правило, в конце игры добыча меняла своего хозяина, и Маркиз, устроившись в сторонке, с аппетитом предавался ее усвоению.

     Поначалу Тимка не очень переживал такие потери – быстро уходил и быстро возвращался с новой добычей, и … все повторялось сначала. В Тимке явно боролись два чувства - голода и гордости, он по-прежнему таскал каждую мышь домой, и хотя с каждым разом он начинал свои игры все дальше от крыльца, финал их был предсказуем – всякий раз добычей лакомился Маркиз. Гордость охотника по-прежнему доминировала у Тимоши над голодом, но он уже старался их примирить – приносил добычу, и, если видел Маркиза, ожидающего очередного угощения, то разворачивался и уходил лакомиться пойманным за пределами участка.

     Видя, что лакомство раз за разом ускользает из-под его носа, Маркиз, вопреки ожиданиям, охотиться не пошел – не барское это дело добывать мышь насущную, а просто изменил тактику поведения. Теперь он прятался под кухонный домик, и когда на границах участка «нарисовывался» Тимоша с очередной добычей, осматривался, и, не видя Маркиза, гордо шествовал прямо к крыльцу, то последний выбирался из засады у него за спиной и отрезал охотнику все пути отступления. Собственно говоря, путь был один – по дорожке от избы к кухне, но там, на полпути его ждал Маркиз.

     Надо сказать, что когда мы впервые привезли котов на дачу, то дорожек еще не было и в помине – в лучшем случае тропинки, протоптанные от крыльца в самых популярных направлениях – к кухне, туалету, колодцу и к бане. Коты, само собой, разумеется, ходили по траве и мокли, особенно в дождь и при утренней росе. А поскольку они были хоть и дальними, но все же родственниками уроженцев теплого Индокитая, выходцев из Таиланда (ранее Сиама), то тепло любили страстно и в нашей средней полосе были предрасположены к простудным заболеваниям. Это обстоятельство и послужило последней соломинкой, склонившую чашу весов давно уже колеблющуюся между «отсутствием времени и средств» и «необходимостью цивилизованного перемещения» в сторону последнего – я таки решился выложить дорожки, примирив «отсутствие» и «необходимость» единственно возможным путем – самому заняться дорожным строительством. Вспомнив опыт ССО*, когда я два сезона строил железные дороги, а один сезон бетонку, я сначала с неохотой, но потом все больше и больше втягиваясь и уже с интересом, начал из щебня, песка, цемента и пластиковой формы «семь камешков» творить красоту.

     Наши хвостатые питомцы, обжившиеся уже на даче и привыкшие считать, что все происходящее касается и их лично, принялись активно вмешиваться в строительство. Не успел я прорыть канавку для засыпки «подушки» под дорожку, как они тут же устроились в ней, остужая прохладой сырой земли, разогретые на солнцепеке тела. Поначалу это мне не мешало, но, когда дело дошло до засыпки канавки гравием, пришлось их из канавки попросить.

     Прошло два года после достопамятного вывоза Алиски на дачу (1), Лакки заматерел и мы с Ларисой решили на новогодние каникулы прихватить его с собой на дачу, на его историческую родину. Из дома  выбрались уже к вечеру, и, когда добрались до дачных мест, была уже ночь, правда, при полной луне, а потому светлая. Мы были единственными, сошедшими на нашем полустаночке, и были опасения, что пойдем по бездорожью. Однако от платформы шла довольно утоптанная тропинка, но, по мере углубления на территорию соседнего дачного товарищества, тропинка мельчала, пока не превратилась в нетронутую ногой человека снежную целину. Мы все же продвигались, поминутно проваливаясь в снег, и не очень жалея о затраченных усилиях – мороз был за двадцать и без этих временных  трудностей мы рисковали подморозиться.

     Однако, Лакки эти снежные шараханья явно не нравились – переноску бросало из стороны в сторону, кота укачало, и в конце концов этот обычно вежливый и сдержанный кот не выдержал - заорал «нечеловеческим» голосом, и стал своими могучими лапами буквально раздирать переноску. И кота можно было понять – увезли из теплой квартиры и куда-то уносят в ночь, в мороз, да еще и по лесу. Никакие уговоры на него уже не действовали, и я решил выпустить его на время с тайной надеждой, что он сам пойдет за нами по нашим следам. Но не тут-то было! Видимо страх за свою молодую кошачью жизнь перевесил привязанность к хозяевам (недаром же говорят, что кошки привязываются к дому, а собаки к хозяевам), и, обретя свободу, Лакки, не раздумывая, нырнул под ближайшее укрытие.

     Укрытием этим оказался небольшой щитовой дачный домик, едва возвышавшийся над землей на каменных столбиках. На наши уговоры кот  уже не покупался и из своего укрытия не выходил. Домик едва возвышался над снегом, и я не решился под него подлезть, да и мороз уже начал прихватывать, а до нашей избы было еще с километр. Ничего, не замерзнет, махнул я рукой – вон какой лохматый, да и батяня его, похоже, жил не в доме. В конце концов, может по нашим следам сам к избе прийти, а мы пойдем, а то скоро в сосульки превратимся.

     Оставшийся километр отнял у нас полчаса и последние силы, но по приходе мы всё же ухитрились растопить печь. Прошел еще час, в избе был уже устойчивый плюс, а Лакки все не было. А ведь замерзнет кот с непривычки, впервые на морозе, да еще таком сильном - подумал я. Вот на улице еще похолодало и неизвестно, что будет в полночь – надо идти выручать бедолагу. Похоже, Ларису мое решение очень обрадовало. Видимо, она очень болела за счастливчика, но боялась предложить мне пойти в спасательный рейд. Еще бы - мороз за двадцать, да по глубокому снегу, а если и под дом?

     На дворе действительно похолодало еще больше, и я, не мешкая, по протоптанным следам заторопился на выручку. Луна ушла за облака, и к домику я добрался в полной темноте. Подсвечивая фонариком, обошел вокруг домика и нашел только одни следы – входящие, значит Лакки еще под домиком.

     На уговоры Лакки не поддавался, на имя не откликался, и выходить сам явно не собирался. Для спасения бедолаги оставалось только одно – исхитриться и самому залезть под домик. Делать нечего, пришлось раздеться до свитерка и раскопать снег до самой земли. Только тогда с трудом протиснулся я под обвязкой, посветил фонариком – Лакки под домиком не было. Правда, оставался еще центральный столбик, и мне пришлось по-пластунски ползти к нему.

     Так и есть, за ним сидел ссутулившийся и нахохлившийся Лакки, и уже практически ни на что не реагировал. Вытащить его из-под домика оказалось совсем не просто. На спине, отталкиваясь ногами и свободной рукой, я «вытеснился» из-под домика, накинул дарханку, привезенную еще из Монголии, засунул Лакки под ее полу, прямо в мех, и поспешил домой.

     По сравнению с улицей, в избе уже была настоящая жара. Я распахнул тулупчик и выпустил страдальца. На печи посвистывал чайник, Лариса, довольная удачным исходом операции спасения, буквально светилась, Лакки уже освоился с новым местожительством и довольно урчал на кресле, на столе стояла еда и запотевшая бутылочка вина, удачно сохранившаяся в пока не тронутой бомжами избе – жизнь определенно обратила к нам свое личико.

     Лакки историческая родина определенно понравилась – поутру, он уже бойко разгуливал по прокопанным в снегу дорожкам, пытался под домом ловить мышей, и даже преуспел в этом. Он гордо притащил свою добычу в дом и с достоинством отказался от предложенной каждодневной пищи. Так мы провели втроем почти две новогодние недели. Лакки, унаследовавший по всей видимости навыки своего отца-аборигена, успешно охотился, мы с Ларисой ходили на лыжах, по вечерам топили камин, а во время оттепели слепили отличного снеговика, и оставили его охранять дом до весны.  Весной же нагрянули на дачу со всеми котами и кошками, и приключения Лакки продолжились, но это уже совсем другая история.

     Обычно на дачное жительство мы со всей нашей хвостатой живностью и домашним скарбом, отслужившим свой век в столице, переезжаем в конце апреля – начале мая, когда тепло еще не установилось и возвратные холода раз за разом дают о себе знать, а потому для наших хвостатых мышеловов приходится время от времени топить печь. Печь приходится топить также и осенью – ночные холода со временем выстуживают хату, вот и подтапливаем, чтобы поддерживать для  наших любимцев комфортную температуру..

     История эта произошла осенью и протекала без моего непосредственного участия - подвернулась небольшая работа по договору, и я на несколько дней уехал в столицу, оставив Ларису на беспокойном хозяйстве из 6 котов. А потому, в виде исключения, изменю своему правилу вести рассказ только от первого лица – история достойна такого исключения. Итак, дадим слово Ларисе.

     Было раннее утро бабьего лета, а потому росистое и прохладное. Солнца пока не было, но день, как и предыдущий, обещал быть теплым, хотя столбик термометра с этим был не согласен. Предыдущий теплый день не очень-то прогрел избу, и теплолюбивые сиамцы жались друг к другу и не рисковали выходить во двор – надо было топить печь.

     Я пересчитала котов, заложила растопку, принесла и заложила мелкие полешки, затопила печь и пошла к колодцу за водой – прямо в ведре погреть на печи для хозяйственных нужд. Коты по-прежнему жались друг к другу на диване в прихожей, но стало их вроде бы меньше. Пересчитала заново – так и есть, одного не хватало! Дверь была заперта, прятаться коту было решительно негде, да и незачем, сердце екнуло от нехорошего предчувствия – не хватало любознательного Тимоши, а от него можно было ждать всякого. Печную и каминную заслонки я закрыла автоматом - угарный дым полез изо всех щелей. На плите стояло ведро с водой, и я прямо через открытую конфорку залила уже разгоревшиеся дрова. Теперь к угарному газу добавился еще и пар. Входные двери уже были нараспашку – это Лакки постарался, единственный наш кот, который с легкостью открывал любые двери и запоры. Но о нем особая история, а пока коты высыпались на крыльцо и недоуменно переглядывались – за что им с утра такая «катавасия»? Поленья в печи еще тлели, пришлось вытащить их на травку – настало время все хорошенько обмозговать. Опять пересчитала котов – Тимоши по-прежнему не было. Захолонуло сердце – неужели загубила невинную душу?

     Открыла окна, сквозняком вытянуло газ и пар, из открытой печи не доносилось ни звука. Оно и понятно – в недрах этого капитального строения заглохнет любой звук. Я села и заплакала. Вот так плакала и молилась не знаю, сколько времени, а потом позвонила Анатолию.

     Прерву на время описание очевидицы и несколько слов скажу от себя. Я уже разогрел микроанализатор и собирался приступить к измерениям, когда позвонила Лариса, жалобно и несвязно, хлюпая носом, изложила мне эту почти криминальную жалостливую историю, и попросила совета. Был уже полдень, ближайшая электричка, на которую я успевал, отходила только в пять вечера – оставалось ждать и надеяться. Еще было время, и я решил сделать самые срочные измерения, но какие тут измерения, когда в голове только одно – а как нам достать из системы дымоходов трупик нашего любознайки. То, что Тимоша, скорее всего, задохнулся в дымоходах, в этом я не сомневался, надо было только определить где, и решить как его оттуда вытащить. Ничего лучшего, как полностью разобрать печь, в голову не приходило. У печи и у камина свои дымоходы, которые затем выходят в одну широкую (чтобы была лучше тяга у камина) трубу. По той же причине (для лучшей тяги)  труба была выше нашей и без того высокой остроконечной крыши. Как в этой печно-каминной конструкции под потолок проходят дымоходы я не знал, а потому надо было, скорее всего, начинать разборку с высоченной трубы.

     Положение осложнялось тем, что это кирпичное строение не имело своего фундамента, а было элементом конструкции дома, стояло просто на полу на специально проложенных дополнительных балках, так что считай надо было почти что дом разобрать. И какая уж тут работа при таких мыслях, а потому, промучившись в раздумьях пару часов, стал я готовить прибор к отключению – срочный договор, а с ним так необходимый заработок, горели синим пламенем.

     Но видимо Лариса выплакала и вымолила у неба благоприятный исход, поскольку в два часа пополудни раздался звонок, и уже радостным голосом Лариса доложила, что на самом верху трубы «нарисовался» совершенно черный кот. Несомненно, это был наш, когда-то светленький Тимоша. Кот нарисовался, но не слезает – высоко, боится, стало быть. Что делать? Ждать моего приезда уже не было смысла, надо было искать мужиков и лестницу и срочно снимать бедолагу с трубы, что я и посоветовал, а сам решил немного погодить с выключением прибора. Действительно, через полчаса позвонила Лариса и доложила, что операция по снятию Тимоши счастливо завершена. Я вздохнул с облегчением - судьба, грозившая огромными моральными и финансовыми затратами, явно улыбнулась нам – жизнь определенно налаживалась.

     Я молилась и плакала, плакала и молилась - рассказывала потом Лариса – и практически потеряла уже надежду, ведь прошло уже более шести часов с пропажи Тимоши. Но видимо свыше восприняли мои слезные мольбы и к двум часам пополудни на вершине трубы нарисовался коротколапый маленький чертенок бобтейл, который обеспокоенно обходил периметр трубы, боясь сорваться с огромной высоты. Восторгу и благодарности не было предела – настоящее воскрешение Лазаря. По совету Анатолий я нашла работяг, согласившихся помочь (конечно, не бескорыстно) бедной исстрадавшейся женщине. Они от соседа через улицу, где ремонтировали хату, принесли две лестницы. Одну приставили к козырьку крыши, а другую положили на крышу от козырька до трубы, и через несколько минут абсолютно черный, изрядно перенервничавший, но ужасно довольный Тимоша был торжественно вручен хозяйке с рук на руки. И обошлась эта операция всего-то в бутылку французского коньяка, которая бережно хранилась в баре на предмет празднования окончания дачного сезона.

     Стояло бабье лето, и к моменту чудесного спасения воздух уже изрядно прогрелся, а потому мытье черномазого страдальца проводилось «на воздусях» под сочувственными взглядами членов усатого прайда. Тимошу мыли несколько раз, но ко времени моего возвращения из столицы (через три дня) он еще оставался пепельно-серым, и только голубые глаза свидетельствовали об его  принадлежности к славному клану сиамов.

     По трезвому размышлению я сообразил, что Тимоша попал в дымоход через камин, а потому при приезде вырезал из оргалита заслонку, закрывающую зев камина. Коты, которые, как выяснилось при очередной топке камина, любили отправлять в нем свои естественные потребности, были поначалу сильно расстроены, пытались, и довольно успешно, эту заслонку выцарапать, но потом смирились – возможно Тимоша объяснил им чем заканчиваются каминные шалости.

     Сам Тимоша с той поры стал крайне задумчив, и, по моему, слегка заторможен. Он уже не бросался выполнять каждую просьбу, а давал себе пару минут на обдумывание предложения, и только потом медленно, но непременно шел его выполнять.

     Что же касается меня, то я до сих пор не пойму как этот бедняга остался жив, и что стоило ему по широкой каминной трубе подняться на почти десятиметровую высоту – воистину пути Господни неисповедимы, и это применительно ко всему живому.

Наш Лакки – черный мудрый кот,

С ним ни печалей, ни забот.

Гуляет смело по лесам,

И кормится обычно сам.

     До чего же разнообразен животный мир. И разнообразие это не только в смысле типов, классов, или отрядов животных, но даже в семействах столько родов и видов, что голова кругом. Вот, скажем, семейство кошачьих – кого здесь только нет. Это и царь зверей лев, и тигр, леопард, рысь, ягуар, снежный барс и так далее – всего 36 видов. В состав семейства входит и домашняя кошка с большим числом пород и межпородных представителей. И даже, если взять в самом узком смысле, то в каждой кошачьей семье, в каждом кошачьем прайде среди сестер и братьев бывает такая большая разница, и не только по экстерьеру, а, скорее всего, по характерам и манерам поведения, что просто диву даешься – как от одной мамы появились такие разные детишки.

     Вот и наша мама, Алиса, кошка сиамская и весьма плодовитая, регулярно приносящая по два приплода в год, снабдила нас многочисленным и таким разнообразным потомством, что ни за что не подумаешь, что это родные братья. Это черный элегантный красавец-силач Лакки, хозяйственный и любознательный сиамец-бобтейл Тимоша, изящный и умненький чернявый Поль, черный хитроумный проказник Чарлик, изысканный и себе на уме сиамец Маркиз, бело-черный красавец Баська, свободолюбивый и добрый серый в полоску Сильвер. Вот о нем-то и пойдет далее рассказ.

     Сильвер, дачный уроженец, с кровью своего неизвестного папаши впитал любовь к свободе и жизни вольной. Немного освоившись на даче, он, в отличие от всех остальных котов, перестал постоянно пребывать и ночевать дома, а пропадал надолго, но неизменно возвращался, отсыпался и опять пропадал. Даже, приходя домой, практически ничего не ел – в общем, был самостоятельным и самодостаточным. Длинноногий, жилистый, он обладал изрядной силой и всегда мог себя защитить.

     Нам было интересно, куда же он пропадает так надолго. Но этот вопрос так и оставался без ответа, пока как-то в разговоре одна из дачниц, Сима (Серафима Петровна), не упомянула, что у ее знаменитого персидского кота, Кая, появился постоянный серый приятель, который и днюет и ночует вместе с Каем у нее на участке. А вскоре Сильвер привел к нам и самого Кая – огромного рыжего и пушистого кота. Наши коты при виде этого страшилы на всякий случай спрятались в доме. Лариса тоже поначалу испугалась такого гостя, но с ним был Сильвер, вели они себя мирно, а потому гостю в результате досталось несколько мисочек домашних деликатесов. Надолго они не задержались, пополдничали и ушли, как и пришли, вместе.

     Сима рассказала, что Кай и Сильвер все время проводят вместе. Кай страстный и удачливый мышелов, но сам мышей не ест, предпочитает домашнюю еду и сухой корм, а вот пойманных мышей он исправно приносит и отдает Сильверу. Время от времени Сильвер приходил к нам погостить, но теперь уже без Кая. Так продолжалось до глубокой осени, до времени отбытия на зимние квартиры в столицу. Всех котов мы уже с оказией отправили в Москву, оставался на природе только Сильвер. За день до отъезда в столицу мы с Ларисой сходили к Симе. Оказалось, что Сима уже неделю как закрыла сезон, и уехала в столицу вместе и Каем. Сильвера на ее участке мы так и не нашли.

     В день отъезда мы до самой последней электрички ждали возвращения Сильвера, и он явился буквально за час до отъезда. Мы только и успели, что засунуть его в переноску и поспешили к платформе, нагруженные донельзя. Кот с самого начала повел себя неадекватно. Почувствовав, что его уносят из родимых мест, он поднял в переноске такую бучу, что меня, нагруженного огромным рюкзаком и той же переноской, бросало из стороны в сторону. И все бы ничего, но с полпути начинался лес, и когда Сильвер за деревьями перестал видеть дома, то он удвоил свои старания вырваться на волю. Толстая пластиковая дверь переноски не выдержала его напора, сломалась ровно посередине и распахнулась на две стороны. Сильвер ломанулся в распахнутые «двери» и подался от тропинки прямо в лес. Я сбросил рюкзак и попытался поймать его, но куда там – от тропинки в лес начинались заболоченные места и я только увяз по щиколотку. Так мы и уехали в город на последней электричке, и хорошо, что народу было мало, а то я в мокрых ботинках и брюках смотрелся весьма непрезентабельно.

     На следующие выходные я специально отправился на дачу за котом, пробыл там пару дней, но беглец так и не появился. Выходные вояжи повторялись весь ноябрь и декабрь. Выпал снег, ударили сильнейшие морозы, но кота так и не было. Правда, по приезде я видел на снегу старые кошачьи следы, но сам кот так и не появлялся. По всей видимости, он тоже время от времени наведывался в родные пенаты, но наши периоды посещения так и не совпали. Перед самым Новым Годом я еще раз побывал на даче, но на этот раз и следов кошачьих не было. Перед этим стояли страшнейшие морозы и я, откровенно говоря, уже и не надеялся увидеть Сильвера в живых.

     Прошли многодневные праздники, вымотавшие нас с Ларисой донельзя, и после них мы выбрались на дачу – немного передохнуть. Видимо, на время праздников на дачи мало кто ездил и от самой платформы, через лес и далее до самых наших участков все тропинки были занесены снегом. Час, наверное, потребовался нам, чтобы пробиться через высокие снега до дома. Занесенная до половины калитка не открывалась, пришлось снять ее с петель и пробиться к дому почти по пояс в снегу. Стоял мороз градусов под пятнадцать, но по такой трудной дороге мы буквально вымокли от пота. Чтобы не простудиться, сразу же растопили печь и, в ожидании тепла, приняли по рюмочке.

     Часа через два в доме было уже тепло, можно было раздеться и с комфортом перекусить, что мы и начали претворять в жизнь. И в самый разгар нашего пиршества в дверь кто-то поскребся. Я подумал, что ослышался – был уже поздний вечер, в поселке не было ни огонька, входная дверь была закрыта на щеколду – мы никого не ждали. Но кто-то поскребся снова – в распахнутой двери нарисовался Сильвер. Надо сказать, что с крыльца на веранду у нас было еще с весны выставлено в раме одно стеклышко как раз для котов – вот Сильвер и воспользовался этим. Был он худ и неопрятен, видимо жизнь одинокая на воле, да еще в сильные морозы, была для домашнего кота не сахар. Да и одичал он порядком – не сразу дался в руки, но с аппетитом принялся за предложенную еду, и ел жадно и долго. У нас даже молоко было, так что все потребленное он затем залакал молочком и, довольный донельзя теплом и сытостью, позволил себя приласкать, да и сам ластился, как мог – запрыгивал ко мне на руки и на плечи, терся своей головой о мою, а потом удовлетворенно заурчал и замяукал. Посмотрев на его хоть и худую, но умильную и умиротворенную мордашку, можно было смело утверждать, что жизнь кота наконец-то удалась.

     Не люблю вспоминать плохое, а, тем более, об этом писать. Но бывают случаи, когда просто невозможно не написать – хочется, чтобы за доставленную боль хоть кто-то, но ответил – своего рода пассивная самозащита.

     А все дело в том, что был у нас кот Баська – замечательный кот, отмеченный не только красотой и добротой нрава, но и незаурядным умом. Рос он в любви и заботе, исходящих не только от хозяев, но и от своих многочисленных усатых и хвостатых родственников – мамы Алисы, дяди Макса и старших разновозрастных братьев – Тимоши, Сильвера, Лакки и Тёмы. Все любили забавного малыша и всячески его обихаживали, а потому и вырос Баська нежнейшим и добрейшим котом не боявшимся (к сожалению) ни людей, ни собак.

     Это лишь часть истории и часть действующих персонажей, поскольку были, и до сих пор (к сожалению) есть наши дачные соседи. Наискосок, через дорогу дача доктора наук Бориса Петровича. Его специализация – радиационная геология, но более всего он известен среди дачников не по ней, а в связи с тем, что он родной брат Юрия Власова, известного нашего супертяжелоатлета, многократного чемпиона и рекордсмена мира, героя римской олимпиады.

     Человек большого ума и недюжинной (несмотря на преклонный возраст) физической силы, Борис Петрович никогда не кичился ни ими, ни своим известным братом, всегда отличался скромностью и крайней интеллигентностью. И все бы хорошо, но … но был у Бориса Петровича сын Петя, и был Петя бизнесменом, псевдоохотником и любителем-заводчиком охотничьих собак – с моей точки зрения владелец одних отрицательных качеств. Тем не менее, он вбил себе в голову, что может смотреть на всех свысока, и вести себя соответственно, игнорируя общепринятые правила общежития.

     Что делать непоседливому и любознательному коту в городской квартире, в интерьере которой за дюжину прожитых им лет мало что изменилось? Другое дело на даче, на природе, где каждый новый день таит массу соблазнов и приключений. Но дача это только одна половина года, а вторая вновь в четырех стенах с минимумом развлечений и приключений. Одно дело, когда жизнь от рождения протекает в квартире, и совсем другое, когда ты успел хлебнуть вкус вольницы  в приусадебных джунглях.

     А Тимоша хлебнул в полной мере, и потому страдал в городских условиях более других. Его предприимчивая натура требовала перемен, а жизненная энергия искала выхода. Вот и заскучал наш Тимоша, а ведь месяца не прошло, как привезли его с дачи, где почти полгода он был хозяином всех хозяйских угодий и прилегающих окрестностей.

     Поначалу бродил он неприкаянно по знакомым с детства трехкомнатным апартаментам, а больше спал, свернувшись в клубочек. Мало того, жизненное пространство сократилось на одну комнату, в которую его не пускали ни при каких условиях. В этой комнате жила хозяйская дочка Аленка, и из комнаты этой на всю квартиру разносился ранее незнакомый тонкий запах масляных красок и резкий неприятный запах скипидара.

     Но надо было такому случиться, что хозяева затеяли в квартире строительство. Сначала непонятно для чего застеклили балкон, отрезав предприимчивому коту возможность побродить по балконным перилам, заходя к соседям в гости.  По правде сказать, занятие это было небезопасным, и в памяти Тимоши уже был случай, когда по весне на перилах отдыхал его младший братик Мартин. Сначала он грелся на солнышке, потом задремал и, неожиданно, куда-то исчез. Вернулся он только к вечеру с загипсованной лапой – так и хромал потом на даче почти месяц, лишив себя возможности лазить по деревьям. Не участвовал он также и в другой кошачьей забаве – прогулках по шесту до домика скворцов.

     У Тимоши уже был опыт общения с этими забавными птичками. Как-то он, несмотря на свои короткие лапки, не только вскарабкался к самому скворечнику, но и забрался на его плоскую крышу. Только он расположился полежать на огромной высоте, позагорать и покачаться на ветру, как, откуда ни возьмись, налетела целая стая этих горластых драчунов и чуть было не заклевала любознательного бедолагу. Пришлось срочно сползать по шесту, отмахиваясь то одной, то другой лапой, и все равно на голове потом обнаружилось несколько проплешин от удачных поклевок. Но зато - какие воспоминания остались!

     И вот исчезла теперь у кота возможность погулять на свежем воздухе, не выходя на улицу. Мало того, хозяева заложили балкон от пола до перил кирпичом, а на такой прохладный летом бетон наложили деревянные полы. Затем стены и потолок обшили панелями, и стал этот, продуваемый всеми ветрами и омываемый всеми дождями кусочек природы частью жилого помещения, частью, конечно, красивой и теплой, но для общения с природой совершенно бесполезной.

     По правде говоря, в процессе строительства любознательному коту скучать было некогда – можно было гвозди по полу погонять, или в минеральной вате запутаться, или всеми четырьмя лапами угодить в тазик с цементным раствором. А однажды он прислонился к стене, намазанной чем-то очень липким, и хозяевам потребовалось приложить немало усилий, чтобы отклеить его. Все хорошее когда-нибудь заканчивается, однако явно не в эту зиму – после балкона настала очередь прихожей, в которой от стенки до стенки и от пола до самого потолка стали возводить деревянные конструкции с полочками-ячейками очень подходящими в качестве домиков для котов. Вот уж где было веселье, и возможность полазить по возводимым строениям.

     Однако и на этот раз котов оставили без пристанища – в ячейки поставили книги, закрыли все это стеклянными фасадами с магнитными защелками, и опять наступила тишь да гладь. Был бы жив Лакки (1), он бы эти дверцы с защелками живо пооткрывал, и дал бы возможность котикам заселить некоторые все еще пустующие полочки, но ….

     Зима потихоньку катилась к весне, а забав у Тимоши не прибавлялось. По правде говоря, была у него одна задумка – проникнуть во всегда закрытую комнату и хорошенько разведать, что это там такое от него скрывают? Из-за двери долетали разнообразные и всегда резкие запахи – там явно, как на кухне, что-то готовили, и похоже, что  не съестное.  Жила в этой комнате хозяйская дочка Аленка, которая котов не привечала по причине аллергии на кошек и шерсти – и то, и другое мешало в ее творчестве. А творила она картины, и Тимоше было крайне любопытно посмотреть на это действо, а то и самому попробовать что-либо сотворить – на такие дела он был, как вы уже знаете, большой мастак.

     Картины писались маслом, а масло Тимоша любил страстно – ему всегда оставляли обертку от брикетика, и он самозабвенно гонял ее по комнате, вылизывая до стерильной чистоты. А вот масло для картин попробовать ему все никак не удавалось.

     Когда написанных картин набиралось много, то часть их выставлялась на просушку в прихожую, но на них можно было только смотреть, а Тимоша хотел творить. И вот однажды ему такая возможность представилась.

     В тот вечер Аленка собиралась писать новую картину. На мольберт было поставлено полотно, на палитру выдавлено десятка полтора красок, но что-то не заладилось, и на ночь практически нетронутая палитра была вынесена в прихожую. Она лежала на высоком табурете, манила запахами и сулила сказочное удовольствие приобщения к прекрасному. Но Тима понимал, что настоящее приобщение возможно только в тишине и наедине с вожделенным объектом. Он был хоть и предприимчивый, но очень терпеливый кот, каждое решение принимал обдуманно и не торопясь, а после пребывания в дымоходе (2) времени на обдумывание стало уходить гораздо больше. Выспавшийся за день, Тимоша терпеливо дождался середины ночи, когда хозяева погружены в глубокий сон, и приступил к исполнению своей заветной мечты. А мечтал он украсить только что возведенные девственно светлые, а потому скучные, книжные стеллажи яркими и веселыми мазками. Пусть хозяева порадуются и поймут, что в душе маленького котика живет большое чувство, и он готов им поделиться, если уж представилась такая возможность.

     Палитра лежала на высоком табурете, и края ее далеко выступали за табурет. Тимоша, даже встав на задние лапы, не смог бы дотянуться до них – надо было действовать более решительно. Прыгать в центр палитры было неразумно – можно было сразу и бессмысленно перемешать все краски, и Тимоша прыгнул на край. Вот тут-то и сказалась неопытность «молодого художника» - палитра перевернулась и всем своим весом  в совокупности со всеми свежевыдавленными красками припечатала бедолагу к полу. Был, конечно, большой грохот от падения, да и потом, уже на полу, палитра продолжала грохотать по паркетинам, не желая отлипаться от метущегося по прихожей кота. Такая привязанность явно сулила Тимоше блестящие художественные перспективы, ведь рано или поздно он бы из-под палитры выбрался, и тогда …. Но тут совсем некстати проснулись хозяева, и с охами и ахами (а кто и со смехом) отклеили несостоявшегося художника от палитры, и понесли за шкирку в ванну – отмывать нелапотворный бодиарт. А отмывать, по правде говоря, было что - вся спина, голова, бока и лапы были покрыты толстым разноцветным слоем хороших, стойких масляных красок.

     Мыли котеньку с мылом и шампунем, оттирали ваткой, смоченной в спирте, но все это помогало слабо – краски лишь втирались в нежную Тимошину шерстку, создавая бесподобный колорит. Проще было бы кота помыть в скипидаре, но где же его столько найдешь ночью, да и для здоровья он не безопасен. Были предложения – кота остричь, или обрить, но, и то, и другое сразу отпали – краски к инструменту прилипали сразу и намертво. А потому, Тимошу мыли, мыли и мыли – намыливали и снова мыли под душем, стараясь, чтобы в ушки не попадала вода.

     Пушистый в бытности котик, мокрый в натуре от носа до кончика хвоста, представлял собой жалкое зрелище, и это его явно огорчало больше всего. Сначала он сопротивлялся, и даже орал скрипучим громким голосом, свойственным сиамцам, но потом, по прошествии продолжительного времени,  устал и смирился, уже безропотно принимая все производимые над ним процедуры. А, может быть, просто надышался парами спирта и захмелел.

     Мытье затянулось часа на полтора, а потом Тимошу обтирали кусками порванной простыни и сушили феном. И, все равно, после всех этих процедур Тимоше не удалось вернуть сиамскую внешность – на свет явилось существо расцветки  совершенно фантасмагорической. И у кого после этого повернется язык сказать, что котик не преуспел в живописи? И, как оказалось, не только в бодиарте, но и напольной росписи.

     Откровенно говоря, мы уже устали удивляться проказам нашего любимца, но эта последняя его выходка вновь пробудила интерес к возможностям этого уникального котика. Думаю, что это не последняя его шалость.

Орет котенок, смежив веки,

Разинув маленькую пасть: -

«Эй, вы, лентяи-человеки,

Ужель животному пропасть?

     Как много на свете хороших людей, готовых по первому зову прийти на помощь, поддержать в трудную минуту. Но, как это обычно бывает, с чувством благодарности за помощь всегда откладывается в сознании ощущение необходимости ответного воздаяния. А много ли найдется людей, совершенно бескорыстно отдающих частичку своей души и сердечное тепло абсолютно безвозмездно, даже не помышляя об ответном воздаянии?

     Я весьма рад, что у меня есть такая знакомая, которая одним своим видом внушает доверие и душевное спокойствие. Она одинаково бескорыстно дарит сердечное тепло и простому цветку, и бродячей кошке, и человеку - цветы не рвет, кошку всегда приласкает и накормит, а с людьми всегда готова поделиться последним.

     Хорошо помню нашу первую встречу. Мы только-только отстроили дачный домик и начали осваивать землю, а потому были рады любому подаренному ростку. А тут совершенно незнакомая девушка приносит тазик с рассадой великолепной ремонтантной земляники. И надо сказать, что это не усы, а именно рассада, выращенная из семян. Кто видел семена земляники, тот поймет, как трудно из этой почти пыли вырастить полноценную рассаду. А вот Марина вырастила, и теперь рада передать ее в надежные руки. Каким путем она определила надежность – не ведаю, но думаю, что не ошиблась, поскольку и родился и вырос я в деревне и земляные утехи мне не в новинку.

     Сама Марина посадила немного земляники у себя на участке, но на успех не надеется, поскольку, в связи со своей работой, практически не имеет свободного времени, и на дачу приезжать будет очень редко. Мы, конечно, поинтересовались, что это за работа такая, отнимающая у молодой девушки все так необходимое в ее возрасте свободное время.

     Марина неохотно, но открыла свою тайну. Оказалось, что работает она воспитателем в приюте для детей с неполноценным умственным и физическим развитием, отдает им свою любовь и нежность, и все своё время. Работает не за те жалкие гроши, которые ей нерегулярно платят в виде зарплаты, а исключительно из сострадания к обиженным жизнью малышам. Не перевелись еще, как оказалось, честные, бескорыстные и сострадательные люди.

     Мы потом виделись несколько раз, но очень редко. Я подарил ей свой первый сборник стихов, а она заходила ко мне на страничку, и даже специально зарегистрировалась, чтобы можно было не только читать, но и делиться с автором мыслями о прочитанном. А потом она на несколько лет пропала из виду. И вот на днях я опять повстречал ее при обстоятельствах ярко показавших, что сострадание и любовь ко всему живому у нее за эти годы ничуть не уменьшились.

     Я торопился за продуктами в дачную лавочку и догнал ее по дороге. Дело было в начале мая. Мы только что переехали из столицы на жительство, даже не все еще распаковали из привезенного на нанятой машине. И Марина только-только приехала на электричке. Это, первое в году, посещение дачных мест и стало темой последующего разговора. Я посетовал, что единственного оставшегося у нас кота, Тимошу, сильно укачало в дороге, и лежит, бедняга, не вставая, отказываясь и от еды и от питья. Вот тороплюсь купить ему молочка.

     – И у меня, Анатолий, тоже проблема, – сказала Марина – стала разбираться с вещами и в кровати обнаружила мышиное гнездо. Мышка-мама сразу убежала, бросив семерых слепых мышат.

     Я, грешным делом, обрадовался, вспомнив свой аналогичный случай. Тогда нашего Тимошу сильно погрызла соседская собака, и бедняга приполз домой, волоча задние ноги. Мы уложили его в доме на подстилке. Так и лежал он почти без движения несколько дней, отказываясь от еды. И мы уже думали, что потеряем этого любознательного и хозяйственного котишку. Но тут, копая огород, я выкопал мышиное гнездо. Мама-мышь также убежала, оставив шестерых слепых и пищащих мышат. А что если …, подумал я, собрал их и отнес умирающему Тимоше. И у безнадежного кота появился интерес к жизни и аппетит. И с этой минуты он быстро пошел на поправку.

     Вот и теперь, услышав от Марины про мышат, я чуть было не заикнулся отдать их на корм заболевшему Тимоше. Хотел сказать и не сказал. Не знаю, что меня остановило, но остановило очень вовремя, поскольку последующие слова Марины:

     – Вот и я за молоком тороплюсь для бедных слепых и голодных мышат, – показали какая пропасть лежит между моим состраданием и состраданием этой милой девушки.

     Дай Бог ей здоровья на долгие-долгие годы, с которыми, я думаю, ее жертвенность и сострадание будут только расти. Не перевелись еще на Руси душевные и отзывчивые люди. И пока они есть, живет душа нации, нации щедрой, отзывчивой и любвеобильной. Нации, чуждой корысти и стяжательства.

     Сегодня разряжаем елку. Прошел и Новый Год, и Старый Новый Год, и пора бы уже разрядить нашу красавицу, но так хочется продлить праздник, что рука на нее не поднимается. Она у нас искусственная и могла бы еще постоять, радуя нас своей красотой. И она, конечно, постояла бы, ведь даже к Старому Новому Году она не уронила ни одной иголки, зато с нее начали сыпаться игрушки – это Крош и Даша уже активно приступили к их съему. И так это у них ловко и быстро получается, что елка пустеет и тускнеет прямо на глазах.

     Вообще, они к этой операции приступили еще накануне, даже не дождавшись Старого Нового Года. Это было не по правилам. Я всячески пытался им это втолковать, а когда они меня не послушались, то просто шуганул их из комнаты. Что за молодежь пошла – на старших ноль внимания, и старшие для них не указ. Тут, конечно, отчасти и мама их виновата – Ксения могла бы привить молодым капельку уважения к старшим. Впрочем, ее трудно винить – уж очень она их любит, в обиду не дает, и, буквально, облизывает с ног до головы, а они, чертенята, тому и рады – подросли немножко и носятся по комнатам, задрав хвосты.

     Да, совсем забыл сказать, что Даша и Крош – это котята, детишки Ксюши, которым как раз в Старый Новый год стукнуло три месяца. Вроде бы возраст детский, но они родились уже большими, а к трем месяцам стали размером с нашего патриарха – сиамца Тимошу. Они пока уступают ему в весе, зато явно превосходят в быстроте и бестолковости. Правда, последнее качество – явление преходящее, и исчезает у них буквально на глазах. Они учатся на всем и на всех, активно используя свои острые коготки, и еще маленькие, но очень острые зубки.

     Вот ведь как бывает – Ксюша, черепаховая трехцветная персиянка , произвела на свет розового пушистого Кроша и совершенно черную гладко, но длинношерстую Дашу. Крош с рождения был гораздо больше Даши – и по весу и по пушистости. Зато Даша превосходила его по резвости и любознательности. По сравнению с увальнем Крошем, Даша выглядела настоящим чертенком, быстрым, как молния, и таким же шкодливым – за ней почти сразу же закрепилось соответствующее прозвище – «чумовеночек».

     Котята росли не по дням, а по часам, впитывая активно все для них новое, и пробуя активно все материальное на зубок, и на коготок. При этом заводилой всегда была Даша. Она шкодила и быстро скрывалась, а за сделанное частенько доставалось более медлительному Крошу.

     Вот и в разряжении елки Даша приняла самое активное участие. Гибкая и быстрая, она, шутя, забиралась по ярусам елки почти до самой макушки, и, также шутя, лапой сбрасывала с веток игрушки. Крош даже не пытался забираться на елку – он принимал игрушки внизу и гонял их с грохотом по полу, пряча в разных закоулках. Игрушки были из пластика и не бились, но грохот от их падения и укрывания по углам стоял изрядный. Совместными усилиями, и без нашего участия котята сняли почти половину игрушек, и продолжали бы снимать и далее, но тут пришлось и нам вмешаться. А дело в том, что на елке неожиданно погасла одна из двух гирлянд. Мы поначалу подумали, что перегорела одна из лампочек, но оказалось, что кто-то из котят (скорее всего Крош) просто перегрыз оба подводящих проводка. И как его не ударило при этом током – уму непостижимо.

     Вот уже две недели как мы перебрались на дачу, и питомцы наши – котята Крош и Данька, уже в достаточной мере освоились с новым местом жительства. Освоились они и с безграничной свободой, дарованной новым местопребыванием, и все же не понимают еще до конца всех преимуществ вольной жизни. Оно и понятно, хотя и родились они на даче, но впервые открыли глазки уже в Москве, и полгода пребывали в четырех стенах, знакомясь с миром через телеэкран и оконное стекло. Правда, Ксюша попыталась научить их ловле мышей, но многому ли научишь, используя в качестве мыши кусочек пенопласта. Уж как она играла с этой псевдо мышью – и перепасовывала ее с лапы на лапу, и подбрасывала вверх, и сама прыгала за ней, а оба сыночка во все глаза следили за этими манипуляциями, и учились.

     И ведь научились! И когда на даче Ксюша принесла им мышь, то они по очереди исполнили с ней весь игровой репертуар. На этом дело и кончилось – как говорится, «поматросили и забросили», поскольку мышь им принесли уже неживую, да и есть этого неаппетитного волосатого зверька никто их не учил. А тем более никто не учил этих зверьков ловить – Ксюше было не до учебы, у нее начался брачный период и дома она появлялась нечасто – только покушать, да доставить великорослым сыночкам очередную добычу с которой они дальше игры так и не продвинулись. Зато старожил наш, Тимоша, хорошо знал, что следует делать с подарком. И хотя последний свой клык он потерял еще год назад, он как-то ухитрялся съедать очередную принесенную мышь.

     Вообще говоря, отношения Тимоши и Ксюши так и не наладились. Ксюша попросту презирала немолодого увальня, но при конфликтах предпочитала отступать, признавая в Тимоше хозяина и дома и дачи. И московский дом, и дачу она так и не признала за свои, предпочитая жить вольно и приходить домой только столоваться, отдариваясь за это пойманными мышами.

     В отличие от Ксюши, Крош и Данька не знали другого местопребывания, кроме как московская квартира, но и дачный интерьер вписались почти сразу, правда, не без приключений.

     Сначала не заладилось с дорогой. На намеченный вечер переезда котов не кормили весь день, но в столице устроили репетицию парада и заказанное легковое авто так и застряло в перекрытом центре – отъезд наметили на раннее утро следующего дня.  Теперь заказали Газель-пикап. С одной стороны это было очень удобно – в нее поместились все вывозимые вещи и запасы продовольствия, но, с другой стороны, в кабине поместились только мы с Ларисой, да взрослые коты, а молодежь в переноске разместили среди вещей в кузове, да еще закрыли теплым одеялом, чтобы не замерзли.

     Добрались на место, в общем-то, нормально, только последние три километра от новорижского шоссе до дач были самые неприятные. В свое время, в период властной неразберихи и полной безответственности кто-то по осени затеял в ближнем лесу массовую вырубку. Мало того, что после этого безобразного мероприятия в лесу осталось огромное голое поле, перепаханное колеями и усеянное кучами отрубленных ветвей. Осень была весьма дождлива, срубленные бревна вывозили на тяжелых тягачах и мокрую проселочную и когда-то очень ровную дорогу разбили вдрызг. Ремонтировать ее ни у кого не было ни сил, ни средств, и каждую весну она представляла собой настоящую полосу препятствий, преодолевать которую можно было на самой малой скорости, объезжая наиболее глубокие ямы и стараясь не попасть в ранее наезженную и глубокую колею.

     Эти три километра вымотали сидящих в кабине более, чем предшествовавшие полторы сотни, и что уж тут говорить о пассажирах в закрытом наглухо фургоне. Когда же мы, наконец, добрались до места и открыли дверь фургона, то предстала такая картина – кошачья переноска с выломанной дверью, в ней лежит Крош, а на соседнем пуфике восседает Данька. Оба, естественно, изрядно напуганы обстоятельствами неожиданной резкой смены обстановки, и никак не хотят покидать свое временное жилье. Пришлось занести обеих в дом и приступить к разгрузке машины. Тимоше и Ксюше не надо было долго осваиваться, места были хорошо знакомы, и они сразу же приступили к их инвентаризации – Тимоша на участке, а Ксюша на всем садовом товариществе.

     После окончания разгрузки пришло время покормить питомцев, но нашелся только Тимоша. Ксюшу мы и не надеялись вскоре увидеть, а вот куда подевались малыши – было совершенно непонятно. Беглые поиски ничего не дали. Обычно общительные котята, отзывавшиеся на первый же зов, как в воду канули, и только после обеда их почти случайно обнаружили забившимися за кресло и тесно прижавшимися друг к другу. Впрочем, молодость быстро взяла свое, и уже к вечеру они с осторожным любопытством облазили весь дом, и впервые в жизни выбрались на волю, на землю, на молодую травку – все для них было ново и интересно.

     Ксюша, в отличие от прошлого года, когда она после приезда пропала дней на десять, в этот раз явилась на следующий день – признала, стало быть, дачу за свой дом, да и детишки, пусть и великовозрастные, у нее здесь остались. Вообще-то она держала их в строгости – при случае могла и лапой затрещину отвесить, и зашипеть, если вели себя недостойно. Детишки были уже выше и тяжелее мамы, и по всему следовало, что без хорошей родословной здесь не обошлось.

     Что касается Даньки, то папашу его мы видели еще в прошлом году – вылитый Лакки, только размером не вышел, а вот дите его будет, мы надеемся, побольше и попушистей деда. Что касается Кроша, то он так и оставался у нас полусиротой – никогда мы не встречали на дачах кота рыжей расцветки. И вот, наконец, такой день настал, и назвали мы его родительским днем.

     Жизнь на природе и в согласии с природой дарит массу событий и впечатлений. Вот и наши старые знакомые Ксюша, Крош и Данька начали по весне круто вживаться в изменившуюся жизненную обстановку. Из теплой, уютной, но такой малогабаритной (по кошачьим меркам) московской трешки их за несколько часов перенесли, а, вернее, перевезли на дачные просторы. И если Ксюша, их мама, как всеми уважаемая авторитетная кошка, преодолела неблизкий путь в кабине газели, сидя на моих коленях, то Крош и Данька (каждый в своей персональной переноске) коротали путь в темном закрытом фургоне. При их непоседливости и любопытстве трястись несколько часов в темном узилище было, наверное, невыносимо. Ксюша же, имея из кабины прекрасный кругозор, все вертела головой, по всей видимости, запоминая дорогу, и старалась для лучшего обзора выбраться на приборную доску. Она, естественно, беспокоилась – куда же ее увозят из столицы? Но, когда с МКАД мы съехали на новорижское шоссе, она успокоилась, уяснив, что везут ее в родные края. Так и спала потом всю дорогу, оживившись только, когда мы свернули с трассы к дачным местам. Почувствовав близость родных мест, она буквально рвалась из рук – на свободу от опостылевшей за зиму столичной жизни взаперти. У калитки она просто выпрыгнула из кабины и сразу же куда-то скрылась. Когда открыли фургон, то коты, как ни странно, сидели по своим переноскам спокойно, но тоже тут же «слиняли» как только почувствовали свободу.

     Все, закончилось столичное прозябание, началась настоящая вольница – свежий воздух, зеленая травка и масса соблазнительных возможностей для ищущих и страждущих хвостатых непосед.

    Пока разгружали машину и обустраивались, было не до котов. но потом о них вспомнили. В связи с предстоящим переездом котов не кормили и не поили с самого вечера, а они в столице привыкли питаться регулярно. Но куда делась эта привычка перед запахом свободы – никто из хвостатых к обеду не пришел. И только к ужину, как ни странно, но первой «нарисовалась» Ксюша – стало ясно, что кошка окончательно признала дачный дом своим. А вот Данька и Крош заявились только под утро, голодные и изрядно потрепанные. Дачная жизнь началась для них, по всей видимости, с передела территорий. И тут им, молодым, но изнеженным отдыхом на «зимних квартирах», противостоял противник, закаленный суровыми дачными буднями.

     Ксюша, нагулявшаяся и настрадавшаяся за прошлую жизнь бездомную, и признавшая дачу своим отечеством, надолго уже не отлучалась, предпочитая своих ухажеров принимать на дому. В их славную когорту влились и Данька с Крошем. За благосклонность Ксюши братья готовы были воевать друг с другом, что и случалось довольно часто и происходило в виде мелких потасовок, которые однажды перешли в настоящую гражданскую войну, в которой брат ни в чем не хотел уступать брату.  Сцепившийся комок зубов, когтей и шерсти перекатывался на лужайке перед домом, шипя и подвывая. Лариса не рискнула разнимать драчунов – пришлось мне вмешаться в это гражданское действо, взяв каждого за загривок и внушив строго, что братья должны жить в мире, а не то им достанется уже от меня. После этой потасовки лужайка была усеяна клочками белой шерсти. Как оказалось, это был подшерсток Кроша, и Данька, выдрав его основательно, только помог Крошу избавиться от излишней летом теплой одежки. При этом на Кроше не было ни царапины, а гладкошерстый Данька в отсутствии подшерстка был изрядно располосован когтями Кроша.

     Наступивший новый дачный сезон стал для наших пушистиков порой взросления и становления. Данька и Крош восприняли вхождение во взрослую жизнь по-разному. Вот, вроде бы, всего пять минут разницы в возрасте, но старший, Крош, всячески это подчеркивал, пытаясь главенствовать над Данькой. Но все же, наверное, дело было не в возрасте, а в наследственности – папаша, Пират, наделил сынка неизбывной жаждой власти над своими сородичами, отчаянной, я бы даже сказал безрассудной, отвагой и любовью к ласке. Видимо, тайная мечта беспризорного бродяги о том, чтобы хоть кто-то его приютил и обласкал передалась Крошу без остатка – он буквально млел, когда его брали на руки, расслаблялся, закрывал глаза и позволял делать над собой все, что заблагорассудится очередному гомо сапиенсу, но не без задней мысли, что за такое доверие и предоставленную возможность приласкать его просто обязаны угостить чем-то вкусненьким. И если этого не происходило, то он удивленно распахивал свои зеленые глазищи, валился на спину, демонстрируя пушистый животик – как бы подсказывая недогадливому гомо, что такого милого кота просто грех не угостить каким-либо деликатесом. Ну, и как тут устоять перед таким умильным попрошайкой? Однако, следовало иметь в виду, что это кот натурал, в том смысле, что потребляет только натуральный продукт, и на дух не выносит всякие кошачьи рагу и паштеты в пакетиках и баночках. Унюхав такой магазинный деликатес, он с возмущенным мяуканьем начинал зарывать предложенное, словно вопрошая:

     – Ну как можно такому достойному коту предлагать такой недостойный продукт?

     Я уже отмечал, что между двумя братанами существуют поразительные отличия, и не только в экстерьере. У черного, как смоль, Даньки проявились гены благородного и элегантного Лакки, нашего кота, когда-то изрядно погулявшего по дачным просторам. Вот и Данька уродился весьма интеллигентным котом, добрым, очень осторожным и удачливым в охоте, как и Лакки (1).  В отличие от Кроша, Данька просто без ума от кошачьего корма в пакетиках, и, если какое-то время им его не кормить, то у кота начиналась настоящая ломка.

     В отличие от бесшабашного Кроша, смело и без размышлений бросающегося в схватку с противником, Данька попусту в драку не лезет, но и не уклоняется от выяснения отношений.

     По всей видимости, у него еще с прошлого года завелась где-то на стороне интрижка. И если сразу же по приезде Крош начал осваивать дом и участок, то Данька почему-то тяжело перенесший дорогу в темноте и тряске салона, ни за что не хотел самостоятельно выходить из переноски. Пришлось мне буквально вытрясти его из нее. На этот не очень дружественный жест Данька явно обиделся, ушел под дом и пропал где-то на целых три дня. Мы уже начали беспокоиться за обиженного кота, а он вернулся после трехдневного отсутствия ничуть не удрученным, ужасно голодным и с мордой, покрытой свежими и подсохшими царапинами – видимо бои были нешуточные.

     Крош в отсутствие брата тоже мирно не дремал, а воевал, защищая свои домашние владения и маму кошку от пришлых кавалеров-захватчиков, количество которых временами доходило до трех особей. В этих неравных схватках я частенько вставал на сторону нашего защитника.

     Отстояв участок и дом, Крош добросовестно пометил каждый уголок своих владений и на какое-то не очень продолжительное время превратился в уютного ласкового домашнего кота. Но чуть только немного затянулись боевые раны, кот понял, что дом и территория это далеко не все, что нужно для удовлетворенного самолюбия – для полного преуспевания просто жизненно необходима любимая подруга. Вот, у того же Даньки, наверняка, такая есть – потому он и пропадает днями, отстаивая в боях симпатии своей пассии, и в редкие визиты домой он гордо щеголяет с высоко поднятой головой, украшенной вдоль и поперек шрамами разной давности и тяжести.

     Крош с завистью поглядывал на счастливого братца, вынюхивал информацию о его похождениях, и, по всей видимости, тайно мечтал о своей собственной подруге. А вскоре он тоже, по примеру Даньки, стал пропадать из дома. Правда, пропадал он ненадолго и возвращался всегда украшенный боевыми трофеями. Больше всего доставалось его лохматой голове. Глубокие царапины на морде и ушах не успевали заживать, как появлялись новые, свежие, и мы мазали их раствором мумие, чтобы быстрее зарастали. Как-то дня три он никуда не ходил, залечивая правую лапу. Ран на ней не было, но и наступать на нее он боялся – видимо кто-то из двуногих поспособствовал этой травме.

     Лапа зажила, и возобновились любовные отлучки. Вскоре я узнал, где он пропадает и кто его друзья-соперники, и кто их хозяева. Пассия его проживала в домике Тамары Зиборовой. Всего у Тамары жили две кошки – блондинка и брюнетка. Одна жила с самого рождения, а другую Тамара приручила на даче, как и мы в свое время приручили бездомную Ксюшу.  Эти две красавицы были предметом воздыханий трех бравых котов – темно-рыже-полосатого кота Мыскиных, светло-рыжего Кроша и большого серого, скорее всего беспризорного и безымянного. Даже коту было ясно, что в данной ситуации третий кавалер явно лишний, а вот кто конкретно – это и выяснялось в каждодневных рыцарских поединках.

     И все бы хорошо, и победители могли бы быть счастливы, но один маленький нюанс сводил на нет все усилия доблестных пушистых рыцарей – оба предмета воздыханий были полностью стерилизованы. И воздыхатели, безусловно, знали об этом, и потому протекающие сражения были лишь способом получения морального удовлетворения, что, безусловно, тоже важно для всякого уважающего себя кота.

     Когда Тамара была дома, друзья-соперники устраивали под домом самодеятельный концерт, такой, что впору было брать ноги в руки и уходить в гости – подальше от этих истовых солистов. Но как только и если Тамара покидала дом, действия солистов начинали разворачиваться по совершенно другому сценарию.

     Чтобы красавицы кошечки могли свободно и в любое время выходить на прогулку, Тамара выставила в раме нижнее стеклышко и пушистые воздыхатели прекрасно знали об этом. Стоило Тамаре удалиться от дома, как солисты тут же замолкали, вылезали из-под дома и наперегонки спешили к открытым «вратам рая». А, попав в дом, сразу же начинали заявлять свои права на захваченную территорию – дружно метить все, что подвернется под лапу. Возвращаться в такой «замечательный» дом было весьма неприятно. Тамара, сердечный и добрый человек, доведенная проделками хвостатой братии почти до нервного срыва, стала подумывать даже – а не поставить ли капканы на этих разбойников? Однако вскоре все как-то утряслось – серый бродяга куда-то пропал, видимо сообразив, что на любовном фронте ничего ему здесь не светит, а без него рыжие почти подружились. Они теперь терпеливо дожидались своих подружек на лавочке под окошком – рыже-полосатый – брюнетку, а Крош снежно-белую даму.

     Как часто бывает, когда в одном существе уживаются порой самые противоположные черты характера. Вот и в этот раз, поджидая на лесной железнодорожной платформе электричку из Москвы, услышал я историю о Найде, и саму Найду увидел, и даже погладил ее по большой лохматой голове, и за ушком почесал, чем, по всей видимости, весьма ей потрафил. По крайней мере, я так заключил, глядя на ее улыбчивую морду и весело вертящийся загнутый колечком пушистый хвост. Было в ней что-то от лайки – и морда, и хвост и густой подшерсток, но при этом мощная грудная клетка, дающая видимость чрезмерной упитанности. Собака была ничья, и не потому, что никому не была нужна. Впрочем, вот ее короткая история, рассказанная здесь же, на платформе одной сердобольной женщиной. Есть такой тип старушек, знающих все и обо всех, и охотно делящихся своими наблюдениями.

     Найду на наш «141 километр» привезли из столицы, но не в ссылку – просто деть ее было некуда. Была она сторожевой собакой и охраняла гаражный кооператив, служила честно и добросовестно, и за это ее любили автовладельцы, и содержали справно. И все бы ничего, но тут местная администрация озаботилась благоустройством владельцев железных коней. Вместо одноместных жестяных стойл-ракушек она вознамерилась возвести теплую светлую и многоуровневую автоконюшню, охраняемую бойцами ЧОП. Найде места в планируемой автоконюшне не предусматривалось. Гаражи быстренько снесли, грядущую новостройку обнесли забором, чтобы у автовладельцев не было соблазна бесплатно парковаться на будущем доходном месте, и осталась наша Найда без работы и без средств существования.

     Сторожевая собака в качестве домашней собачки оказалась никому не нужна. У одного из обманутых автовладельцев был дачный участок в товариществе «Ветеран», что по соседству с нашим «Экологом» – таким образом, Найда, потеряв московское местожительства, прописалась за 141-м километром. Впрочем, это громко сказано – определенного места жительства у нее не было. Несколько раз ее пытались приютить садоводы, но безрезультатно. Не прельщали ее ни будка отдельная, ни хлебосольство хозяйское – Найда ни у кого надолго не задерживалась. Не помогали ни запоры, ни ошейники, ни заборы – что-то она отгрызала, где-то подрывала и уходила туда, где есть машины.

     Она привыкла их охранять, и по приезде на дачу никак не могла понять, для чего ее привезли туда, где нет объекта охраны. Найда искала гаражи и не находила, а потом смирилась, ограничившись охраной отдельных машин. Она не отдавала предпочтение ни одной из них, но охраняя в первую очередь те, которые парковались на проезжей части, вне огражденных участков. К каждой новой прибывающей машине радостно бежала навстречу, ложилась рядом и лежала до тех пор, пока хозяин авто не загонял его за ограду, или не уезжал. Правда, она могла на время оставить пост, встречая новоприбывших, а, убедившись, что новое авто под присмотром, возвращалась на пост.

     В ней прекрасно уживались два противоположных чувства – абсолютная свобода и беззаветная привязанность. Даже зимовала Найда не на чьем-либо подворье, а в земляной норе, вырытой неподалеку от товарищества, и добывала себе пропитание охотой в лесу. Впрочем, перепадал ей харч и от редких дачников, посещающих и зимой свои отдаленные угодья, чтобы хоть ненадолго, но пожить в тишине и покое в этих богом забытых местах.

     Услышав звук одинокого мотора, Найда неизменно прибегала, преисполненная чувством долга и радостью от общения. Ее не тяготило одиночество, но общение давало новые импульсы к жизни. К весне, наголодавшись без контактов, она выбегала встречать каждую электричку, прибывающую из столицы. Вот и сейчас она, вполне упитанная по виду, и вполне довольная жизнью крутилась на платформе в предвкушении приезда кого-нибудь из старых знакомых. Впрочем, она и новыми не гнушалась, благосклонно включив и меня в их число. И я теперь, зная ее историю, буду тоже стараться ее привечать.

Весны проворные гонцы

Повсюду гнезда вьют скворцы.

А я, безбожный грешник,

Не сколотил скворечник.

     Вот уж никогда не думал, что у скворцов такая насыщенная и полная опасностей жизнь, особенно в период высиживания и воспитания птенцов. В первый же год нашего дачного существования сколотил я для них скворечник. Срубил высокое сухое деревце и вкопал его на горке рядом с колодцем, почти сразу его заселила пара скворцов. Вот вроде бы и лес сразу за забором – селись в нем, но нет же – комфортабельная, пахнущая еще свежими опилками «однушка» с крышей над головой явно перевесила все грядущие опасности близости людского жилья.

     В первые годы проживания пернатых все было мирно и гладко, но затем у нас появилась кошка Алиса, пошли многочисленные котята, которые быстро подросли до котов и стали пробовать свои силы, лазая, где придется. Дошла очередь и до скворцов. И вроде бы высоко, на шестиметровой высоте располагался их домик, на гладком ошкуренном стволе деревца, но это не остановило молодых забияк. Не помогали никакие запреты. Не стала препятствием даже проволока, беспорядочно накрученная вокруг ствола и кусок фанеры, прилаженный перпендикулярно стволу – коты ухитрялись обходить препятствия и с каждым разом взбирались все выше.

     И вот как-то Тимоша, самый любознательный и настырный из них, несмотря на свои небольшие размеры и короткие лапки, долез до самого домика, и даже взобрался на его плоскую крышу, и, свесив голову, стал любопытствовать насчет подробностей личной жизни пернатых. Было самое время выкармливания птенцов – родители без устали таскали своим питомцам букашек и червячков, и такое незваное вмешательство в личную жизнь их явно не устраивало. Сначала они вдвоем безуспешно пытались отогнать любознательного наглеца, а потом скворец-папа куда-то улетел и вернулся с целой стаей воинствующих сородичей, настроенных серьезно и крайне агрессивно.

     Как часто наши самые, казалось бы, обыденные поступки больно ранят окружающих. А все потому, что совершая их, мы больше думаем о себе, своих интересах, и меньше, или совсем не думаем, об интересах окружающих нас.

     Отцвела и покрылась мелкими зелеными ягодками облепиха. Ближе к осени ягодки подрастут и пожелтеют, плотно-плотно облепляя веточки дерева – красота для глаза и неистощимый кладезь витаминов.

     У нас по забору сразу несколько невысоких деревьев, а, напротив, через улицу, на участке Пранаса деревья облепихи высокие и очень урожайные. Ни сам он, ни дочка его, Ирина, ни внучка, Лиза, в отличие от нас с Ларисой, облепиху не собирали. И их можно понять – деревья весьма шипасты, ягоды, когда поспеют, сидят на веточках так плотно и так цепко, что срывать их себе дороже – лопаются под пальцами. Вот и приходится их обстригать по одной – работа длительная, кропотливая и чреватая многочисленными уколами. Вот и остается неснятым урожай до прилета профессиональных сборщиков – дроздов-рябинников. Поначалу дроздов в наших краях практически не было. Вернее, они, скорее всего, были, только не показывались у нас, поскольку мало чем могли поживиться. Но подрастали сады, а в садах и рябина, и черноплодка, и барбарис почти у каждого дачника. И почти у каждого растет облепиха, которую рябинники просто обожали.

     Перемещались пернатые по садам большими стаями, в которых основную массу составляли рябинники, но встречались и галки и сороки. Организация налетов была у стаи отлажена идеально – слева и справа от выбранного участка на проводах устраивались «на стреме», как правило, сороки, а основная масса рассаживалась на высоких деревьях, с которых и налетала на ягодники.

     Наш уголок подходил для таких налетов просто идеально – по улице проходила линия электропередачи, у нас и у Пранаса по забору произрастала облепиха. Было еще одно, и для налетчиков весьма полезное обстоятельство – у Пранаса в центре участка росла береза. Говорят, что он посадил ее в день рождения внучки, Лизы, и вымахала она почти за двадцать лет в высоченное и развесистое дерево. Вот на этой березе и обустраивалась обычно вся стая, высылая на трудовую вахту десяток-другой добытчиков. Насытившись, грабители снимались с ягодников и перелетали переваривать добытое на березу, а на «хлебное место» с березы прилетала очередная вахта желающих перекусить.

     Операция плодосбора шла так организованно и быстро, что хватало получаса, чтобы опустошить облепиховые заросли. Пару раз и мы попадали под раздачу и оставались без урожая. Прошлой осенью нашествие пернатых было уж очень впечатляющим, и по количеству налетчиков, и по масштабам опустошений. Особенно досталось участку Пранаса, а, точнее, участку его внучки Лизы, которая после ухода деда стала полновластной хозяйкой его угодий. И, надо сказать, хозяйкой ответственной и добросовестной. Лиза училась в институте, и все же находила время для поддержания участка в образцовом состоянии.

     Невысокого росточка, худощавая девчонка трудилась при этом в поте лица с утра до вечера, а потом быстро убегала на последнюю электричку в столицу. Летом-то было еще светло, а по осени уже стояла темень, и эта кроха не боялась в одиночку идти к железнодорожной платформе через лес. За трудолюбие и бесстрашие мы ее уважали и, по возможности, старались немного подкормить, видя, что у нее совсем нет времени, чтобы себе что-то приготовить.

     Время от времени на участок приезжала ее мама, Ирина – еще молодая разбитная женщина. Приезжала она с постоянным кавалером, который не приходился отцом Лизы. То ли небольшие размеры домика Пранаса, то ли стойкая антипатия между его посетителями, но Лиза и мама проживали на даче порознь. И если Лиза приезжала обихаживать дедовское наследство, то Ирина с кавалером приезжали в основном отдыхать. Лиза, приезжая, всякий раз радовалась каждому цветку, каждому кустику и деревцу, посаженному еще дедом. Особо дорожила и гордилась березкой, посаженной в ее честь ее.  И ничуть ее не раздражали по осени стаи пернатых налетчиков избиравших березу в качестве штаб-квартиры для своих набегов на ягодники.

     А вот Ирину нашествия дроздов раздражали, и очень. И как-то прошлым годом уже ближе к осени в один из своих приездов она решила нанести пернатой компании превентивный удар. Приехали они с кавалером, как обычно, на пикапчике уже в темноте, долго не выключали двигатель, потом долго же и шумно что-то пилили, не давая нам спать. А поутру мы не узнали поместье Лизы – посередине участка вместо высокой и развесистой березы торчал голый ствол с отпиленной пышной кроной. Дрозды лишились своей штаб-квартиры, а участок сразу же потерял всю свою прелесть.

     Что-то развелось в последнее время на садовых участках много сорок. Если раньше пролетит одна, стрекоча и развернув веером хвост, то и хорошо, и целое событие. И мы радовались суетливой, болтливой и красивой птице, и не прятали мелкие блестящие предметы. Но года два назад сороки стали попадаться на глаза все чаще и чаще, радуя нас и видом и веселой болтовней. И повадки у них стали необычные – любопытство и боязнь смешались в такой крутой коктейль, что предсказать поведение отдельной птицы было практически невозможно. То от слабого шороха птица взмывает в небеса, а то забирается в жилище, не боясь хозяев.

     Одна такая любознательная дама долго сидела на коньке банной крыши, и, наклоняя голову то влево, то вправо, все высматривала, как наши коты проникали в дом. Чтобы не держать входную дверь открытой, мы для котов выставили одно нижнее стекло в раме, выходящей на крылечко. Эта «дверца» оставалась открытой круглосуточно, и наши усатые жильцы, отсыпавшиеся, как правило, днем дома, по ночам выходили на охоту, а под утро возвращались в родные пенаты.

     Высмотрев весь распорядок кошачьего дня, и убедившись, что все коты вернулись домой на дневной ночлег, сорока проникла под утро в дом через выставленное стекло и начала хозяйничать на столе в эркере. Но не учла длиннохвостая стрекотунья того, что кот наш, Сильвер, приходит домой далеко не каждый день. Вот и этим утром он вернулся в родные пенаты после многодневного отсутствия, и в тот самый момент, когда сорока важно расхаживала по столу, упиваясь возможностью безнаказанно поживиться, Сильвер «нарисовался» в оконном проеме, отрезав воровке все пути бегства.

     Сорока заметалась по небольшому эркеру, тщетно ища выход на улицу, но единственный выход сторожил, сидя на подоконнике, Сильвер, и перепуганная птица вылетела на застекленную веранду, шумно потыкалась в стекла, а затем вылетела через лестничный проем на второй этаж, перебудив своим появлением мирно дремавших там котов. Теперь к Сильверу прибавились и остальные охотники за дичью – Алиска, Максим, Тимоша, Лакки и Маркиз. Совместными усилиями они устроили настоящую и очень шумную облаву. На пол полетел карниз со шторами, с полок посыпались книги – поднялся настоящий бедлам со стрекотанием, мяуканьем, шипеньем и скрипучими сиамскими воплями.

     Поутру, когда спится особенно сладко, этот ор вытряс из нас с Ларисой остатки сна, вытряхнул из постели и вынудил навести порядок. Возмутительницу спокойствия я отловил не без труда, и выпустил на волю. Получив свободу в обмен на два хвостовых пера, сорока ретировалась, громко и возмущенно стрекоча на всю округу.

     До чего же интересная эта птица – сорока. Я уже писал, как у нашего знакомого, Саши Мухина, на садовом участке развелись сороки (1), и как это нам аукнулось. Вот, думал и закрыл тему – ан нет! Эти длиннохвостые любознательные бестии начали в этом году докучать нам прямо при приезде.

    Вот ведь птица, у которой ухитряются сочетаться одновременно – наглость, осторожность и крайняя любознательность. Человека она и близко не подпустит. Но стоит убраться с ее глаз – непременно лезет во все, даже самые жилые места. При этом она заранее, путем долгого наблюдения, убеждается, что никого там нет. Вот, про одну такую я уже писал. Она под утро, когда хозяева еще крепко спали, а коты, угомонившись после ночной охоты, уже крепко спали, залезла через выставленное (для удобства входа-выхода котов) стекло в эркер и начала хозяйничать на столе. Но плутовка не учла того, что в это утро вернулся домой кот Сильвер, которого не было больше недели. Он то и отрезал ей путь к отступлению. Поднявшиеся стрекот и мяуканье разбудили бы и мертвого, а не только нас с Ларисой. Сороку я тогда отбил у котов уже на втором этаже, и отпустил на все четыре стороны.

     Потом она свила гнездо на участке у наших хороших знакомых в соседнем товариществе. Гнездо было на низенькой, но развесистой сосне и в пределах досягаемости человека. Хозяева заехали на дачу, когда птенцы уже вовсю скакали с ветки на ветку. Конечно, их не тронули, и вскоре эта веселая стайка покинула родовое гнездо. На следующий год они в старое и такое уязвимое гнездо уже не вернулись, зато по всей округе, и в нашем товариществе тоже, замелькали пестрые, длиннохвостые любознательные воришки. А одна сорока, казалось, так и не улетала с нашего двора. И недаром казалось – вскоре появилась она уже в окружении пятерых сорочат.

     Оказалось, что свила она гнездо на соседнем участке. Хозяйка его, вдова Володи Знаменского, приезжала очень редко, и принадлежала ей теперь только половина участка, а вторая, перешедшая по наследству к дочери Володи, так и стояла запущенная, заросшая травой и крапивой, в которой прятались кусты смородины, и над которой возвышались бесхозные яблони и три прелестные сосны.  Вот и воспользовалась одной из них  наша старая знакомая, обитавшая в свое время у Мухиных, чтобы построить себе гнездо и вырастать пятерых горластых любознательных сорочат. Вскоре этот выводок стал на крыло, освоился и стал хозяйничать у нас на участке, как у себя дома.

     Персиянка Ксюша, перезимовавшая в столице, на даче опять жила вольно – приходила и уходила, когда заблагорассудится, и дома категорически не жила. Спать она предпочитала на крылечке кухни, на выделенной ей подстилке, которой она очень гордилась и с недоумением оглядывалась, когда ее куда-нибудь убирали на время. Рядом с подстилкой у нее была и собственная столовая – мисочки с различным кормом, водой и молоком. Под вечер они всегда заполнялись, а утром, как правило, оказывались пустыми. Можно было бы порадоваться такому отменному аппетиту Ксюши, но каждое утро она толкалась у пустых мисок с голодным видом и еле слышным: «Мяу».

Вот ведь – серенькая птица,

А, поди ж ты, мастерица –

Средь деревьев сыплет трели из восторженной души.

Достает такие звуки,

Ясно дело – не от скуки

Будоражит населенье этой призрачной глуши.

     Как все-таки, живя на природе и общаясь с ней, размягчаешь свое сердце, становишься добрее и чувствительнее, порой сверх меры. В городе, с его жесткими правилами и распущенными нравами, с черствостью житейских отношений сам невольно черствеешь сердцем, приспосабливаясь к действительности. Город жесток и безжалостен, лишен сострадания к человеку и уж тем более к братьям нашим меньшим. Впрочем, все это лирика, невольно пришедшая на ум в связи с недавними дачными событиями.

     Как-то, ближе к полудню, на нашем дачном участке появился дятел. Небольшая красивая птица в красном беретике и красных штанишках сидела на вертикальном шесте, на котором был водружен скворечник, и увлеченно что-то выклевывала в нем. Я поначалу удивился такому гостю, которого даже в лесу редко можно увидеть воочию. И чего бы ему у нас делать?

     Правда, накануне я заготавливал в лесу дрова, пилил сушняк, в том числе спилил одну высокую сухую осину, стоящую уже без коры, и от комля до вершины покрытую выклеванными лунками. Была это, по всей видимости, столовая дятла, но я сообразил это позже, раскалывая чурбаки на дрова – чурбаки были буквально напичканы личинками. Так и сложил дрова с личинками в поленницу возле шеста скворечника и позабыл об этом, а вот дятел, по всей видимости, не забыл про свою трапезную и прилетел на участок полакомиться.

     А на следующий день после этого события прибежала со двора возбужденная супруга – скорей говорит, спаси! Во дворе Крош трепал вовсю красавца дятла. Как рассказывала потом Лариса, она услышала страшный крик и увидела, что Данька поймал дятла. Тот, правда, вырвался и забрался под лежащие во дворе доски, и, пока Лариса бегала за мной, его вытащил Крош и начал трепать.

     Дятел уже не кричал и не сопротивлялся. Увидев меня, Крош попытался затащить птицу под доски, но я успел ухватиться за кончик его роскошного хвоста, и отбил дятла. Птица была изрядно потрепана, но дышала, и гулко колотилось ее бедное сердечко. На Ларису жалко было смотреть – слезы стояли в ее глазах.

    – Не жилец, бедняжка, даже глаза не открывает, – горестно заключила она.

     – Это еще не факт, ведь дышит, сердечко бьется, да и крови нет. Может еще оклемается. Вот вылечим, и будет у нас ручной дятел, – утешал я ее, как мог.

     Бедняжку отнесли в предбанник, где и устроили ему из чистого белья уютное гнездышко. Он уже открывал и закрывал замутненные глаза, но даже не пытался двигаться.

     Лариса уже откровенно хлюпала носом, да и у меня на душе было горько – не уследили за своими пушистиками  и погубили они такую чудесную птицу. День был безнадежно испорчен. Я понимал, что надежды мало, но успокаивал Ларису, а она, совсем уж в горе, решила дать дрозду сеанс Рэйки на исцеление. Я же пошел колоть осиновые чурбачки в надежде отыскать дятлу для первого прокорма несколько личинок.

     И часа не прошло, как Лариса прибежала ко мне уже не убитая горем, а веселая.

     – Пойдем, что покажу,  – и повела меня в предбанник.

     В предбаннике на стене сидел во всей красе дятел и пытался стучать в нее. Как он держался на вертикальной стенке из лакированной вагонки – ума не приложу.  Я попытался взять его в руки, но он быстро перелетел на другую стенку. Держать такую шуструю птицу в доме не представлялось никакой возможности, надо было как можно быстрее отнести дятла в родную стихию, благо лес начинался почти за забором.

     Не с первой попытки, но дятла я поймал, при этом он сердито и громко закричал на меня и попытался вырваться, клюя раз за разом мои сжатые пальцы. Должен вам сказать, что удар клювиком у него довольно увесистый и весьма болезненный. Долго я его держать не мог, и потому, после короткой фото-сессии, понес его сразу в лес. Понес в чем был – в тапочках на босу ногу, трусах и майке. Накрапывал дождь, мокрая высокая трава за забором сразу же намочила меня до пояса, а сверху, уже в лесу, меня намочила вода с веток. А еще крапива в рост дала мне понять, что в таком ненадлежавшем виде в лесу лучше не появляться. Но я шел и шел, не обращая внимания на все эти мелкие трудности, гордый, что возвращаю лесу его утраченное чудо.

     Что ни говори, но в этом году спасение различного рода пичужек стало входить у нас в привычку. При этом и место действия, и обстоятельства, и действующие лица остаются практически теми же, за исключением главной жертвы.

     В качестве охотника-добытчика опять выступает Крош. При всей своей доброте, мягкости и диванности он оказался еще и весьма удачливым в охоте. Охота для него не форма добычи пропитания, а лишь увлекательная игра.

     В отличие от матушки своей, Ксюши, наигравшейся, по всей видимости, в детстве, а потом, во время жизни бездомной, в силу борьбы за существование порядком отвыкшей от игр, и душившей сразу пойманную добычу, и приносившей ее к крыльцу уже бездыханной, Крош с пойманной добычей обращался очень бережно, зная, что чем нежнее он будет с ней играть, тем дольше продлится это удовольствие. Каждую пойманную мышь он также, как и Ксюша, тащил к дому, и на газоне перед ним начинал ее гонять. Как правило, все эти веселые догонялки заканчивались огорчительно.

     Здесь стоит немного углубиться в историю, отмотав назад месяца четыре. Это будет как раз то время, когда мы со всей нашей живностью по весне перебрались из столицы на дачу. Когда улеглись первые пасторальные восторги, мы буквально ахнули – вместо нашего бережно оберегаемого роскошного газона перед глазами предстала сплошь холмистая местность – продукт усиленной жизнедеятельности подслеповатых подземных обитателей – кротов.

     Ксюша с нами в прошлом году практически не жила (впрочем, как и сейчас). Тимоша после потери последнего клыка потерял и интерес к охоте, и кроты, почувствовав безнаказанность, расплодились и уже по осени стали воздвигать свои мини-терриконы. Я, как мог, боролся с ними, но потом похолодало, и мы перебрались в столицу. За время нашей зимовки в городе кроты отвели душу, превратив когда-то ровный ухоженный газон в нечто холмистое и весьма неприглядное. Я по весне попытался убрать земляные холмики, и сделал это, но засыпать сотни мышиных и кротовьих дыр оказался не в состоянии – они так и остались под травой газона. Так что Крош, гоняя по газону свою добычу, практически всегда ее упускал – рано, или поздно, но мышь находила дырочку в земле и ускользала от зубастого и когтистого игрока, к величайшему его огорчению.

     Такое случалось с мышами, а вот птицам прятаться было некуда и надеяться не на что – разве что на чудо в лице сострадающих двуногих. Вот и на этот раз я, услышав крик Ларисы,  выбежал из дома – Крош уже вовсю забавлялся с кем-то маленьким и пернатым. Вокруг были разбросаны перышки, и, когда я отобрал у Кроша его забаву, то подумал, что надежды на счастливое спасение птенца совсем мало.

     Однако, птенец в ладонях шевелился, и крови не было видно – надо было дать ему возможность прийти в себя. Мы с Ларисой, как и ранее дятла, отнесли птенца мухоловки в предбанник и поместили на мягкую подстилку, а сами стали думать – чем же беднягу кормить, если он живой останется. Мы, ярые мухо-ненавистники, впервые, наверное, порадовались, что на участке полно мух. Все дело в том, что до недавнего времени в нашем ветеране-скворечнике проживала семейка стрижей, и не просто проживала, но и активно охраняла участок от всякой мушиной нечисти. Но неделю как они снялись с родового гнезда и улетели куда-то, и мухи не замедлили восстановить свою популяцию. Из их истребителей остались одни мухоловки – вот почему мы так огорчились проделкой Кроша.

     Направляясь к дому, чтобы хоть что-то поймать для птенца, я с удивлением обнаружил, что на второй ступеньке лестницы, прислоненной к эркеру, сидит еще один птенец мухоловки. При моем приближении он вспорхнул со ступеньки и спикировал в траву – видно еще не научился летать. И как его Крош не заметил – ума не приложу. Я попробовал его поймать, но птенец шустро перебежками и подлетами добрался до забора, потом пересек улицу и спрятался где-то в кустах шиповника на участке соседей. По всей видимости, у мухоловки было там гнездо, ведь недаром во все время переполоха и с первым и со вторым птенцом она встревожено кричала, перепрыгивая на кустах с ветки на ветку.

     Поймав несколько мух, мы вернулись в предбанник, но не нашли птенца в положенном месте. После долгих и упорных поисков он обнаружился у топки под поленницей, выложенной от пола до потолка. Достать его не было никакой возможности, не разобрав полностью поленницу, а потому мы оставили птенца в покое еще на время, обеспечив его питьем и едой.

     Раз от раза убеждаюсь, что природа отнюдь не агрессивна – просто все в ней стремится к жизни и дорожит ею в силу своих возможностей и способностей. Кто родился в тепле и комфорте городской квартиры, тот вживается в природу с трудом, набивая себе шишки и зарабатывая шрамы.

     Вот и Даньке с Крошем привычка к вольной жизни доставалась нелегко, но смолоду опыт приходит быстро и запоминается легко, а ссадины и царапины заживают шутя.

     Мышей и кротов ловить они все же научились, но дальше игры с ними дело поначалу не шло. В ловле очень преуспел Крош. Он, как и мама Ксюша, ловил их быстро и сноровисто, а потом, наигравшись вволю, оставлял их на газоне. Данька ловил реже, и  тоже, наигравшись, терял интерес к добыче. Время от времени мышей приносила Ксюша. Она как бы приходила трапезничать (часто после очень долгого отсутствия), и, как плату за обед, приносила мышь. Часто получалось так, что к вечеру до полдюжины мышей было разбросано по участку, но поутру все они исчезали бесследно.

     Поначалу мы думали, что это приходящие коты их подъедали, но потом заметили, что это делает еж. Он появлялся, как правило, в сумерках и ночью бродил по участку, фыркая время от времени. И до того ему приглянулось это бесплатное лакомство, что он стал вылезать на свет уже в ранних сумерках. А когда мы по обеим сторонам крыльца поставили ему по мисочке  - одну для корма, а другую для питья, то он стал бродить по участку и днем, инспектируя мисочки и проверяя территорию на предмет бесхозных мышей.

     Котов он совсем не боялся, а только огрызался, если они слишком настойчиво ему докучали. Коты же его явно опасались, даже играя с ним, держались на безопасном расстоянии. По всему было видно, что с ежом у них были уже столкновения, закончившиеся явно не в их пользу. Стало теперь понятным откуда у Кроша долгое время была распухшая нижняя губа – видимо захотелось ему обнюхать нового колючего незнакомца – вот и уколол его еж основательно.

     На первых порах ежик опасался любого присутствия человека, но потом, видя, что никакой опасности от двуногих не грозит, перестал убегать всякий раз, потом перестал сворачиваться в клубок, а потом перестал и реагировал на нас, особенно в тех случаях, когда ему подкладывали в мисочку еду.

     А ел он много, разнообразно и с большим аппетитом. Оказалось, что еж обладает отменным обонянием, и ходит по участку не ради праздного любопытства, а от одной добычи к другой. Вот поднимет он голову, упрет нос в зенит, повертит головой, принюхиваясь, и уже безошибочно идет к источнику запаха. Со временем он окончательно осмелел, и уже начал бродить по участку открыто, предпочитая, правда, ходить по бетонным дорожкам. Время от времени он по дорожке доходил до калитки и на время куда-то пропадал, но неизменно возвращался. Рацион его питания стал весьма широк, он ничем не брезговал и доедал все до крошечки. Видя, что еж стал по сути как бы членом семьи, мы решили дать ему имя. Тут и вспомнился сразу его отменный аппетит, и еж получил имя Жорик.

     Как я и думал, рассказ про Жорика получил почти прогнозируемое продолжение. Сам Жорик к нам за неделю каждодневного общения привык – ходит по участку не только в сумерках  и ночью, но и в светлое время суток, ничуть не опасаясь наших котов. Коты тоже ежа не трогают – по всей видимости, на первых порах у них уже был неприятный опыт общения с Жориком.

     И все бы хорошо, и говорить больше бы не о чем, но сам Жорик временами стал вести себя неадекватно. Вроде бы уже приученный к общению с людьми и почти прирученный, он иногда начинал бояться каждого шороха. Вскоре, однако, многое прояснилось, и события начали принимать поистине стремительный оборот – возле бани «нарисовался» маленький ёжик.

     Крошка вел себя вполне самостоятельно, что-то отыскивая в траве. При виде этого колючего маленького чуда, размером чуть больше спичечного коробка, у нас сразу же возникло желание приласкать и подкормить малыша. Насчет того, чтобы приласкать, малыш сразу же, возмущенно фыркнув и распушив иголки, дал понять, что с ним этот номер не пройдет. Наверное, мама  ему запретила общаться с незнакомыми существами. А вот к идее подкормиться он отнесся более благосклонно – поднесенное блюдо (курица с рисом) он обстоятельно обнюхал, а потом очень аккуратно выбрал из риса и съел кусочки курицы. Насытившись,  он побрел прочь, переваливаясь.

     Как оказалось, ушел он недалече – нашел себе в травке освещенное местечко и заснул, лежа на боку. Вот что значит совсем молодой – никакого чувства опасности и ответственности перед родителями за свою маленькую жизнь еще не выработано.

     Спал он недолго и чутко, а когда проснулся, то пошел доедать рис, где и наткнулся на мисочку с молоком, которую я заранее поставил перед недоеденным рисом, предчувствуя, что малыш еду не бросит – обязательно придет доесть. Мисочка, хоть и была мала, но все же оказалась высока для малыша. Он несколько раз попробовал с земли дотянуться до молока, а когда не получилось, то он просто залез передними лапами в миску – так и пил, пока не отвалился. Отобедав с нашей помощью, он как бы стал причастен к нашему семейству и получил свое имя – Гарик. А раз есть малыш Гарик, значит, обязательно, должна где-то быть и его мама, и это наше предположение не замедлило исполниться не далее, как тем же вечером.

     Лето. Знойный день. Дачное товарищество – не очень старое, но и не молодое со своим, уже устоявшимся, коллективом, привыкшим к жизни на природе и к ее обитателям. Поскольку товарищество не старое, то  есть еще неосвоенные участки, и время от времени на них появляются новые хозяева. Узнать таковых очень просто – по восторженному отношению ко всему увиденному и по обращению к общественным колодцам.

     Один из таковых колодцев находится неподалеку от нашего участка, и как раз из него набирает воду молодой папа. Он набирает ее в десятилитровые полиэтиленовые канистры, заполняя их из колодезного ведра через небольшую воронку. Три уже полные канистры теснятся в садовой тачке, а одна пустая стоит на приступке у колодца. Рядом с папой нетерпеливо топчется двух-трехлетний малыш, и уговаривает папочку:

     – Па-а-а, ну пойдем домой скорее, жарко ведь. Ну, пойдем скорее!

     Жарко на самом деле. Папаша весь в поту вытаскивает из глубокого колодца очередное ведро ледяной воды и долго-долго переливает ее в канистру. Малышу тоже несладко, мокрая маечка прилипла к телу, но, тем не менее, в руках у него объемное прозрачное цилиндрическое ведерко с крышкой, в котором плещется вода.

     – Ну, скорее, папа-а-а! Ну, жарко же Кваше! Пойдем уже домой.

     Последние слова малыша меня заинтриговали – не папе жарко, и не самому малышу, а Кваше. Я внимательно присмотрелся к этой живописной парочке. Так и есть, есть третий персонаж! Есть Кваша! На дне ведерка, что в руках малыша, распласталась под водой большая лягушка. Так вот, оказывается, кого малыш жалеет больше всего – не папу, не себя, а это глазастое земноводное. Наверное, это первое животное, увиденное малышом на природе, первое его собственное, и забота о нем переполняет его маленькое любвеобильное сердечко.

     Вот так и все мы, как этот малыш, являемся в мир с добротой и состраданием ко всему живому, и уже потом среда формирует в нас и жестокость и злобу, выжигает из сердец и доброту и сострадание, а на пепле бесчувственности всходят ростки всего негативного. Дай Бог этому малышу сохранить навсегда тепло своего сердца, ведь такие общения с природой несомненно будут способствовать этому.

     Потянуло холодком, и потянулись на юг птицы. Одними из первых снялись скворцы, недельку полетали, сбиваясь в стаи и приучая молодежь к коллективизму, а потом как-то разом исчезли.

     За скворцами улетели грачи, галки и другие враньи, а к самым холодам потянулись клинья журавлей. Поначалу они были не совсем упорядоченными, летели уступами, часто перестраивались по ходу движения. По всей видимости, это были наши местные журавли, только-только снявшиеся с насиженных мест и еще не набравшие опыта коллективных полетов. В осенней напряженной тишине их курлыканье навевало светлую грусть и теплую нежность к этим красивым и гордым созданиям, которым предстоял долгий и опасный перелет до зимних квартир.

     Как можно не любить это элегантное чудо природы? Как оказалось, можно. Один за другим грянули два выстрела, и почти сразу новый дуплет, и из низколетящей, еще не упорядоченной в клин, стаи выпал один летун. Выпал как-то сразу, и, не планируя, камнем полетел к земле. Видимо принял он свой конец еще в родной стихие, а упал в самую гущу леса.

     Я много в жизни повидал животных смертей, и сам по молодости и глупости поучаствовал как-то в охоте, но никогда не было так больно и горько от этого бессмысленного убийства. Не знаю, кто был этот убийца, но то, что в нем мало что осталось человеческого, знаю точно. Не думаю, что это был кто-то их пожилых – в них еще осталось от былых времен чувство сострадания и милосердия к каждой Божьей твари, осталось чувство прекрасного и уважительное отношение к заповеди «не убий».

     Думаю, что это был кто-то из молодых, выросших уже в эти безнравственные времена в которых жизнь человеческая ничего не стоит, а уж тем более жизнь какой-то перелетной птицы. Во времена, в которых доброта и милосердие попираются силой и жесткостью щедро приправленной адреналином. Неуютно и горько жить в такие времена и зверям и людям.

Кто в Монголии живет?

Нет, не лев, не бегемот,

Зато буквально всюду

Увидишь ты верблюда.