На рассвете лес Грэз окутался плотным туманом. Серая дымка, сливаясь с рыхлой, влажной почвой, медленно вибрировала радужными бликами утреннего Пока¹. Царящее в округе холодное спокойствие было практически беззвучно, и лишь еле уловимое дыхание морозного свежего ветра вносило ощущение мирной жизни, теплившейся среди редко росших зэкрихид². Все еще крепкий местами ледяной наст, правда, бережно хранил следы зверей и птиц, чье существование во всей полноте проявлялось в ночной мгле и словно бы полностью замирало с приходом дня. То там, то тут, в тени деревьев, в сугробах можно было заметить следы этого тихого царства. Свалявшаяся шерсть на серой коре практически у самого основания ствола, как метка того, кто чесал здесь бока этой ночью.

Сев на колени, Гап Рафи соскреб с блестящей поверхности рыжеватый клок, присмотревшись к волоскам. Толстые и ломаные, они изобиловали желтыми пятнышками. Поднеся клок к носу, он убедился в правильности своей догадки – хирбаш³, скорее всего, полутора лет отроду, болел хноктой⁴. Холод еще не успел уничтожить острый, едкий запах, исходящий теперь и от рук Гапа. Соскребая с себя болячки, животное печально, обреченно хрипело, догадываясь, или же нет о том, что болезнь тянется не долго, и совсем скоро, может быть, через два-три дня, последние коросты окончательно сойдут с его тела. Гап очень хорошо, не понаслышке это знал. Теперь хирбаш, должно быть, отлеживается в вырытой им норе, натаскав туда влажной земли.

Россыпь мутно-синих перьев дайгэ⁵, вероятнее всего, растерзанной две ночи назад ирхо⁶ или хорводом, лежала чуть дальше. Кристаллики полупрозрачного льда уже успели облепить еще совсем недавно трепетавший на ветру легкий пух.

А вот и совсем уже редко встречающиеся россыпи щепок, оставленных лесорубом, самонадеянно забредшим вглубь чащи. В последние дни по указу пирроса Тоята Мэро людям запрещалось выходить в лес без сопровождения воинов, а тем более для заготовки древесины. Ему и Вирину, впрочем, как и всем остальным, несущим службу на заставах, так и не объяснили причин запрета, да и не в привычке Гапа было спрашивать. Но все же. Он слышал от стариков о том, что подобное бывало в голодные времена, когда дикие животные, озверев, начинали нападать на людей. И всегда это сопровождалось сбором яросов и вверенных им людей. А после Граид несколько дней пировал свежим, пусть и порядком истощавшим, мясом. Сейчас же все было совсем иначе. Пятерых дровосеков, конечно, нашли. Бедняг пришлось собирать из того, что от них осталось, и хоронить тут же, в спешке, без обряда погребения. А земельные хозяева молчат. Халаи Юхрану, жену одного из погибших, пришедшую к яросу Арэю Даяра за телом мужа, выгнали из бакли, пообещав высечь на глазах у всех. Как потом рассказывали Гапу, войдя к Арэю, Тоята застала у него нескольких юриги и жреца. Тут же отказавшись отдать ей тело убитого мужа, Даяра, вернувшись за стол, ломившийся от еды и напитков, небрежно спросил у женщины, нужно ли ей еще чего. И стоило только несчастной упомянуть о заставах, ничего не предпринимающих уже долгое время, как лицо яроса покраснело от гнева. Вскочив, он выволок Тояту в первый, приемный ярус своего жилища, пригрозил расправой, а затем выгнал ее на улицу. Что-то происходило в граидских окрестностях, и Гап хорошо это видел. Каждый день их отправляли в лес Грэз, якобы для отлова хорводов. И каждый день отряды по два, по три человека возвращались с пустыми руками, пробродив среди зарослей половину дня.

- Полный бред, - твердил на это старик Клэт. – Хорвод опасен только ночью. Днем попробуй, найди его. – Усмехнувшись, он наклонялся к молодым и мрачно добавлял: Это все так. Для отвода глаз. Поверьте, что-то там, - он указывал на север, в сторону леса, - есть, это точно. И об этом известно юриги.

- Да что нам юриги, - бросал в сторону старика разгорячившийся юнец из молодых. – Мы подчиняемся пирросам.

На это у Клэта всегда был один ответ, справедливость которого никому не нужно было доказывать.

- А кому подчиняются пирросы, волчья вонь? – презрительно осаживал он того. – Не нам задавать вопросы. А вот страдать потом – кому?

Поднявшись на холм позади своего спутника, Вирин Дозрэ смог, наконец, блаженно вздохнуть и вволю пожаловаться в адрес никуда не годного, хлипкого и вязкого в этом году снега.

Зима и вправду не задалась. На всем протяжении изматывающего пути им то и дело приходилось совершать привалы, соскребая с сапог вязкую жижу. А значит, и земля к самым посевам пропитается влагой настолько, что большая часть урожая сгниет, так и не успев превратиться в ростки. Толстяк Вирин не знал этого, однако его товарищ провел среди поселенцев побережья достаточно много времени для того, чтобы чувствовать природу. Малые, хлипкие посевы – это лишь часть беды, которая, как известно, первая спутница Яври⁷. И уж кто-кто, а владычица стихий не упустит своего шанса навредить людям. Поднимаясь с колен, Гап бросил взгляд на бавик⁸. Уже начавший затягивать надземную стопу дерева⁹, он был насыщенно зеленого цвета и набух до такой степени, что, казалось, прикоснись к нему, и долго потом будешь оттирать свои руки от склизкой кашицы. А ведь это одно из самых стойких растений.

- Это должен был быть снег, - недовольно пробурчал Вирин, обращаясь к самому себе, и потянулся, разминая занывшую спину.

Да, эта сырость, заполняющая легкие, совсем не к добру. Вечные льды не даром плакали с самых первых снегопадов. А точнее, как по мнению пухлого Дозрэ, рыдали и все никак не могли, а может, и не хотели успокаиваться.

- Гнилая зима. Сейчас бы дома сидеть, - простонал он, капризно надув и без того пухлые губы.

Вконец утратив всякое желание продолжать путь, он хмуро потянулся к влипшему в очередной сугроб и начавшему уже сползать с ноги сапогу, отчего его тело, совсем не лишенное жирка, покачнулось, потеряв равновесие. Злобно сплюнув, он сел на одно колено. Старый, треснувший давным-давно, метастрел¹⁰ соскочил с плеча.

- Да забери тебя вода! Угораздило же пойти в лес с таким идиотом.

- А что я? - Покрасневший от злости и стыда Вирин поднял голову.

Гап остановился в трех шагах от него. Грубые северные черты лица исказило презрение, скрывать которое воин Прилесной заставы даже и не пытался.

- А все потому, что ты хлюпик, - бросил он в сторону своего незадачливого спутника.

Они находились достаточно далеко от берега. Достаточно для того, чтобы не пропитаться туманом, несущим сырость, проникающую сквозь латы, прорастая влажной тяжестью по одежде. В сочетании с ветрами эбраив¹¹, холодными и колкими, такой туман становился более, чем существенной помехой для жизни городских окраин. Однако, пусть и в таких скверных условиях, жить поселенцам побережных районов как-то приходилось, что делало их характер озлобленным и черствым по отношению ко всем, будь то совсем неизвестный человек, или же даже самый близкий родственник. Вот и не удивительно, что, в отличие от более мягкотелых граидцев, жители Эрухро ни под какими предлогами не пожелали принять культ Владык Севера, верно чтя и проводя все празднества Ювирду, а слово, произнесенное мудрым жрецом, и по сей день считая куда более значительным, нежели даже законы агдисов. Тем более после того, как эти самые агдисы, один за другим, начиная с Эрфи Фрагса, пустились выкорчевывать старые добрые традиции, идя на уступки Драконнару с их Грором.

Не исключением жесткого нрава был и Гап, седьмой сын своего отца, старейшины поселения. Для него само выражение «жестокое обращение» было чем-то до смешного нелепым. Те, кто, услышав о нравах Эрухро, сочувственно протягивал: «Как же ужасно с вами обращаются», вызывали в Гапе едкое чувство презрения. Родившись самым младшим в семье старейшины, он с самых пеленок пропитался туманами залива и ненавистью к бездельникам, зараженным детскими мечтами и нелепым стремлением изменить свою жизнь к лучшему. К лучшему? Что за дураки бросят семью, свою землю, свое хозяйство, пытаясь найти что-то, для чего они по самому своему происхождению не рождены? Там, где им виделась жестокость и безысходность, для Гапа существовал особый смысл, наполненный значением и знанием того главного, что на самом деле и зовется жизнью. И жизнь эта не казалась ему однообразной и тем более скучной. Уже с пяти лет он стал зарабатывать практически наравне со своими братьями, научился считать женщин ни чем иным, как обузой, без которой, правда, не обойтись. Рыбный промысел, выгон скота, даже подворачивающиеся под руку возможности небольшого, но быстрого заработка – вот тот скромный мир, по правилам которого жил и в традициях которого взрослел Гап.

До тех самых пор, как пришедший в их дом ярос Зэд Эрот подошел к мальчику. Они с братом Храгой как раз заканчивали подготовку отцовской жаберной сети. Храга, более молодой и веселый, без умолку болтал о детских глупостях, больше запутывая ячеи между собой, будто бы его пальцы и были тем ловом, на который собиралась семья. Сняв теплую куртку, не смотря на сырость и холод, Гап быстро, привычно хватал толстую нить большим и указательным пальцами правой руки, сдвигал узел средним, отделив его от распутанной части, а левой вытягивал ячеи, время от времени помогая себе зубами. Самым сложным было выцарапать грузик, и потому, как только Храга натыкался на него, Гап осторожно клал свою часть сети на колени и забирал работу у брата. И вот, тогда, когда Храга начал уже болтать о своем желании, как вырастит, отправиться в плавание выше Вечных льдов, восторженно восклицая:«Вот это будет!» под усмешки Гапа, во двор вошел ярос. Остановившись посреди двора, он обвел хозяйство взглядом, пока не заметил их с Храгой. Быстро подойдя, Зэд внимательно осмотрел старшего, буркнул отрывисто: «Что за отродье? Какой уродец» и вошел в дом. Как оказалось, он назначил день посвящения пятнадцатилетнего Гапа в состав гарнизона Прилетной заставы.

Как раз после дня посвящения, в который, собравшись в священном месте Ирэгро-Врагидро¹² вместе с другими мальчишками его возраста и в присутствии большого количества поселенцев, Гап сразился с тремя противниками, сумев, правда, одолеть лишь двоих, а затем вошел в хижину рассвета под руку с жрицей.

После того, как прошли обрядовые танцы в честь богов, а Гап, лежа на каменном полу возле раскрасневшейся, вспотевшей юзак Мари, отказал ей в праве жены¹³, узнал о четырех ее посвященных, и уснул под пляски жертвенного пламени, повторяя слова, произнесенные мудрым жрецом: «Рэб раку – ирод. Рэб ирэ – бруд. Рэб ибрэ, иртравия – в браскальви. Звиргэто в бораз рохнас. Хибра вридлу кро Фраэк¹⁴».

Тогда он был совсем еще мальчишкой с гладкой кожей и лицом, свободным от жесткой щетины. Правда, уже тогда Гап гордился своим крепким, мускулистым телом, и скрывать его от женщины, пусть наверняка и видавшей юношей крепче, не собирался.

- Савак¹⁵, - проворковала она тогда, погладив новопосвященного Гапа по груди.

У него даже мелькнула мысль о том, что женщина, лежавшая рядом с ним, очень глупая.

- Такой же свирепый и ужасный? – шутливо протянул он, зевнув и не скрывая этого.

А Мари просто тихо рассмеялась, наклонив голову и покрыв его плечо своими густыми волосами.

Странно это все было для него тогда, непривычно. И то, как, введя его в хижину, она повернулась к нему лицом и ничего не выражающим движением сбросила с себя накидку из шкуры хорвода. Ее черные волосы, гладко зачесанные назад, были туго заплетены на концах в тонкие косички. На шее висел серый шнурок, обмотанный в три оборота. Точно такое же украшение оказалось на правом запястье и правой лодыжке. Слегка обвисшие, крупные груди венчали тусклые соски, возле одного из которых протянулся кривой, в половину пальца, шрам. Живот Мари, ровный и крепкий, переходил в небольшой, поросший темной растительностью бугорок. Расплетя косы, она подошла к Гапу и села перед ним на колени, с улыбкой смотря на юношу снизу вверх. Странным для него было и то, как она легла на холодный камень пола, отчего ее кожа покрылась мурашками, откинула из-под головы волосы, и раздвинула ноги, согнув их в коленях.

А затем уже Гап лежал, заложив руки за голову, на полу, а Мари, на боку, прижималась к своему любовнику и игриво улыбалась в ответ на его вопрос.

- Нет, - прошептала она, прикоснувшись губами к его уху. – Так же, как савак – одно из самых жестоких существ на всем Севере, точно также он и один из самых красивых животных. У него белоснежная шерсть, - и Мари провела ладонью по волосам Гапа. – Такая белоснежная, что, говорят, ночью, когда Варги начинает сжигать небо, искры от пламени, остывая и блестя, играют серебром по всему его телу.

Мари сползла вниз, и Гап ощутил горячие губы на своем животе.

- Говорят, - продолжила женщина, - будто бы глаза савак не желтые, и не алые, как у всех остальных его сородичей, а белоснежные, совсем без зрачков, и тот, кто в них посмотрит, превращается в лед. Но в лед, который убивает, а не дает жизнь.

Томный голос Мари на некоторое время затих.

Гап открыл глаза и увидел ее запрокинутое лицо, руки, отведенные назад, вдоль тела, ноги, крепко прижатые к Гапу.

- И дик и неутолим савак не только в охоте и злобе, но и в жажде жить.

Мари хищно взглянула на него и резко опустилась, издав громкий стон.

Брезгливо смерив Вирина взглядом, Гап отвернулся, оправляя перчатку на левой руке.

Вирин оказался тем еще пройдохой. Низкорослый пухляк, бледный и неуклюжий. Вот уж и вправду – сугроб и ничего больше. Интересно, попадись им на пути дикий зверь, в кого этот дурень попадет из своего метастрела быстрее – в животное, или в своего спутника?

Гап повернулся, чтобы продолжить путь, и бросил на Вирина еще один злобный взгляд.

Нет, все таки, зарядит болтом в самого себя. И угораздило же именно Гапа отправиться в дозор с кучкой рыхлого снега, хрипящего и стонущего уже сейчас так, словно бы они дошли до самого северного пика Вечных льдов. И хрипит, притом, крайне раздражающе.

Это окончательно взорвало воина, он резко обернулся с целью задать своему напарнику такую трепку, что сама зима показалась бы ему милосердной.

- Ты замолчать и не рыдать хоть немного способен? – грохнул он как можно внушительнее.

И больше не произнес ничего.

Вирин все также сидел на одном колене и внимательно, крайне внимательно смотрел в глубину леса, за правое плечо Гапа. И что самое важное, смотрел он туда молча.

Медленно, напрягшись, Рафи обернулся.

Правее того места, на котором остановились путники, в тени брэдхры, сидел, скорчившись, совершенно голый человек. Точнее, он лишь вначале показался Гапу человеком. Видимо, лишь потому, что та часть его тела, что находилась ближе к воинам, действительно представляла собой голову, руку, ногу и человеческое тело. Вот только глаза и половина, что все еще находилась в тени... Зрачки существа дрожали, словно языки пламени. Желтые, с алой окаемкой. Рот его изогнулся, и в этом изгибе чувствовалась невероятная, практически нестерпимая боль. Одна нога существа была короче той, что еще имела человеческий облик. Припавшая к земле, она неестественно изогнулась, вывернутая в обратную сторону. Ее сотрясала мелкая, частая дрожь, постепенно переходящая в конвульсии. В ней что-то раздражающе треснуло, словно бы прямо на их глазах нечто невидимое переломало кость, не задев мышц. Тех самых мышц, что на глазах у Гапа разошлись вверх и вниз, делая новое сочленение конечности подвижным. Существо при этом застонало и схватилось левой рукой за ствол старого дерева, мгновенно ободрав значительный кусок сморщенной коры. Мышцы на этой руке вздулись и были покрыты темной, серебристой шерстью, грубой и вздыбленной, пока лишь кусками покрывающей темную кожу.

Существо вновь застонало. С диким треском его нижняя челюсть перекосилась, вытягиваясь вперед, гораздо дальше толстого носа с раздувающимися ноздрями. Пальцы левой руки впились в снег, судорожно взрывая мокрую массу открывшейся земли.

Ему, кем бы оно ни являлось, было дико больно.

И тут краем глаза Гап заметил еще одно существо, а точнее, огромного, белоснежного и дико рычащего хорвода. Испуская клочья мутного пара из пасти и ноздрей, оно посмотрело прямо в глаза Гапа. Точно такими же, желтыми, с алым кругом каймы, глазами, что и у получеловека правее. Медленно выступив из тени, он остановился, широко расставив передние лапы и выдыхая из пасти сгустки пара. Черная полоса шерсти на загривке вздыбилась, а тело раскачивалось из стороны в сторону, готовое броситься вперед.

Медленно, осторожно Гап повернул голову к существу у дерева, не веря своим глазам. Тот, что стоял слева, безусловно, был хорводом, серой равнинной породы. Вот только в полтора, а то и в два раза крупнее, чем нужно. Своими размерами он скорее напоминал помесь хорвода и савак. Даже в это Гап мог бы поверить. Если бы не лапы животного. Крупные и крепкие, они оканчивались широкой, вытянутой шишкой черной, в отличие от всего остального тела, кожи, из которой торчало шесть длинных, так похожих на человеческие, пальцев. Тот же, что был справа от Гапа, казалось, впал в безумие. Неестественно выгнув голову, все меньше напоминающую человеческую, оно захрипело, будто бы задыхаясь, оскалив желтые зубы. Кровоточащие десны сухо треснули, по губам засочилась темная кровь. Хребет прогнулся, сместившись к шее и образовав подобие горба между лопаток получеловека.

Ладонь Рафи наконец нащупала шишак меча, вцепившись в него как за спасительную соломинку. Отведя ногу, он всем телом подался назад, пытаясь отступить как можно дальше от животного, все больше и больше пригибающегося к земле и готового к прыжку. Еще немного, уговаривал он себя, как можно тише вытаскивая лезвие из ножен. Осторожнее, без лишних движений.

Позади раздался хруст сломанной ветки, и Вирин охнул.

Все дальнейшее произошло невероятно быстро. Гап услышал сдавленный всхлип и звон спущенной тетивы. Всего спустя мгновение стоны получеловека переросли в оглушительный рев еще большей боли. Приподнявшись, оно тяжело вывалилось из тени навстречу застывшему с разряженным метострелом в руках Вирину. И лишь сейчас Гап осознал: помимо звона тетивы, его слух уловил звук, по которому было понятно – оружие треснуло и теперь от него никакой пользы.

Теперь, когда тень уже больше не скрывала существа, стали видны причины его страданий. Это был авори. Его тело, уже на две трети покрывшееся шерстью, пульсировало и хрустело. Причиняемая превращением боль делала его сейчас абсолютно безобидным, и именно по этой причине они с Вирином все еще были живы. Тем более, после того, как выпущенный болт пронзил плечо человеческой части зверя.

Холодная струя ветра обожгла руку Гапа, и он едва успел рассеянно обернуться, как второе существо одним мощным ударом повалила незадачливого толстяка в снег. Раздался придушенный писк, а затем глухой удар. Авори слегка отпрянул, сжимая в зубах значительный кусок мяса. Кровь быстро залила месиво под головой Вирина, впитываясь в серебристые кристаллы рыхлого снега.

Уже не осознавая происходящего, Гап взглянул на существо, раненное в плечо.

Тот все также прижимался к земле. И скулил навстречу многочисленной, вышедшей из леса стае белоснежных животных огромного размера, с интересом смотрящих на происходящее среди деревьев. Словно во сне, все новые и новые животные выходили на место схватки, окружая Гапа.

- Рафи.

Хриплый голос донесся до мужчины сквозь туман испуга и неверия в то, что происходило на его глазах. Медленно, растерянно повернув голову, он всмотрелся в полумрак чащи и различил смутную, темную фигуру, облаченную в пышные одеяния. С покрытой капюшоном головой, высоко поднятой и направленной на Гапа, незнакомец сжимал в руке длинный, выше собственного роста, посох, увенчанный алым, тусклым сиянием.

- Не бойся своих богов и верь в слово Отца.

Тихо, но отчетливо произнеся эти слова, незнакомец повернулся и зашагал в сторону Граида.