Бережно, по-матерински поддерживая Гив под руку, юзби¹ Юбрика Эха, служанка, с рождения заменившая своей воспитаннице мать, низко опустив заплаканное лицо, вывела свою юную спутницу за заснеженные стены Хилэ².

Темная фигура позади безмолвно опустила почти догоревший факел в бадью с водой и под раздраженное шипение горючей смеси исчезла в густой черноте тоннеля. Со скрипом потайная дверь подземного лаза, прорубленного в твердой, промерзшей почве Агдисова холма, захлопнулась за их спинами, успев пропустить на узкую, круто спускающуюся вниз дорожку третьего спутника, бережно несшего перед собой высоко поднятый факел. Пламя дернулось, будто бы обрадовавшись свободе, сменившей тесное, сырое пространство подземного свода, разбрызгивая вокруг себя искры маслянистого, густо покрывшего тряпицу арэви³, яростно подхваченное бурным северным ветром, дующим со стороны залива Иб. Яркий, пылающий призрачным белым сиянием, Хрибот, второе из трех ночных светил, отмечающий вечность мучений Враига, вырвавшего свое сердце из груди, застыл на самом пике своего странствия, отчего ступенчатый, постепенно спускающийся к воде, Граид, вросший в гористое побережье, был сейчас как на ладони. По небу медленно плыли серые облака. Сталкиваясь, сливаясь друг с другом, обгоняя друг друга, они выстраивались в изображения животных, зданий, материков.

Гив мысленно усмехнулась бесполезной, глупой, как и всегда, заботе юноши, желтые отблески пылающего факела в руке которого не представляли для путников совершенно никакой пользы. Вокруг было так светло, что, казалось, вот-вот дневное светило выглянет из-за линии горизонта и воспламенит мир своим ярким пламенем.

Граид, город, вышли народы Севера, древняя столица независимого Вирга, укрытый легкой дымкой тумана, обычного с начала и до середины гларда, периода тепла, такой сейчас безлюдный, серебрился в смутной темноте. Серел в изгибах едва согретых, все еще промерзших за долгие холода месяца илриб улиц и по крышам домов, безучастно взирая на трех медленно идущих людей, вступающих в лабиринт улиц и переулков, стиснутых нелепыми, надежно, хоть и совершенно безвкусно, выстроенными десятилетия, а то и больше, назад постройками.

Медленно спускаясь по скользким ступеням первой, наклонной лестницы, вырубленной в камне и ничем в этом месте не уложенной, опасаясь оступиться, или споткнуться о тонкие и необычайно крепкие корни бигир, покрывшие и сами ступени, и склоны оврага, протянувшегося вдоль стен Хилэ, Гив с нескрываемой радостью посматривала на городские кварталы. Те самые, навсегда покинуть которые ей предстояло этой ночью. На бедняцкую биглу, примостившуюся на самом дне оврага, кое-как слепленную из неровных, плохо очищенных досок, кривую и хлипкую, покрытую жалким подобием крыши, запорошенной мокрым снегом. Окутанная тенью склонов, она будто бы завывала о своей скорбной, невыносимой жизни, хоть Гив и понимала, что звуки, принятые ею за голос биглу, на самом деле были всего-навсего ветром, усиливающимся в покатом желобе впадины и ударяющим всей своей массой во всевозможные многочисленные выступы здания. Желтоватые отблески факела, блекло отплясывающие на серебристой ночной поверхности стен, стали единственным ее украшением за долгие годы.

Поддерживаемая морщинистой не по годам ладонью Юбрики, услужливо подставленной своей юной юради, Гив преодолела последние три ступеньки, вздрогнув от дикого холода, и поспешила перейти овраг, уже различая поднимающуюся на противоположном его конце лестницу, выложенную на этот раз шероховатыми плитами черно-белого юрдафа. Именно там, за этим подъемом, и начинались настоящие городские кварталы, усеянные каменными домами бакли богатых виргийцев.

Гив тронула рукой край черного капюшона зур, сшитого в прошлую зиму из мягкой, серой ткани, и приподняла голову, оглядывая постепенно выступающие из полумрака строения. Ее взгляд скользнул по гладким стенам, бывшим сейчас так высоко, так удушающее надвинутым на сам воздух.

Юбрика вздрогнула и замерла. Ее пальцы вцепились в руку Гив, болезненно сжав запястье девушки.

- Юзби?

Гив проследила за взглядом служанки и тоже увидела. На верхнем основании лестницы стояла темная фигура с широким ведром в руках, такая низкая и пышная, что ее можно было бы принять за толстого, неуклюже сложенного ребенка. Если бы фигурой над ними не был тирг, уродец, глуповатый и слабый, чей народ издревле служил северянам в качестве слуг, главным образом, допускаемым лишь мыть полы и выносить отбросы. Вот и сейчас фигура, закутанная в поношенное тряпье с порванными в нескольких местах рукавами, лысая, со сплюснутой, вытянутой в стороны головой, крохотными круглыми ушками, безобразно огромным ртом, изображающим грустную улыбку, с толстыми пальцами на руках, доходящих до середины икр, молча проводила взглядом маленьких глазок стекающую по канаве, ею же выплеснутую жижу, разнесшую в воздухе неприятную вонь, посмотрела на трех путников, а затем, как ни в чем не бывало, повернулась к ним спиной и скрылась в переулке.

И окружающий мир вновь превратился в обычный Граид, это однотонное, ненавидимое Гив с самого своего рождения кружево камня, льда и снега.

Всей своей душой она сызмальства только и мечтала о том, чтобы однажды сбежать отсюда, из этого подобия королевства, веря в рассказы жрецов культа о том, что ее далекий и самый любимый предок, Ирхад Фрагс, не погиб, а отправился в далекую и прекрасную Эгу, надеясь обрести там то, чего ни за что и никогда не обрел бы здесь, в этом городе. Она мечтала сбежать из этого грязного рулахи, одно имя которого ей было стыдно произносить даже в своих девичьих снах и мечтах. В долгих, сладких, юных грезах, когда она, забравшись в тепло своей мягкой постели, свернувшись в комочек, тихо засыпала. И видела. Там, тогда, когда, обратив, наконец, на нее свое внимание, узгоро, старший сын и советник правителя Сопредела, спускался в залу, медленно и величественно шагая по устеленным дорогой материей ступеням, и приближался к ней. Там, в ее снах, Матвор младший, взяв девушку за руку, мягко, нежно заговаривал с ней, а Гив, краснея и злясь на себя, не смея взглянуть узгоро в глаза, все же находила в себе достаточно смелости для того, чтобы тихо отвечать на задаваемые ей вопросы и улыбаться.

На все, кроме одного единственного. Позор, заключавшийся в правдивом ответе, жег ее сердце и губы настолько сильно и пронзительно, был так невыносим ей, будто бы в насмешку рожденной там, где, будь у нее выбор, она ни за что на свете не пожелала бы быть и дня, что, еще совсем юной, Гив вскрикивала, просыпалась и уже больше не могла заставить себя уснуть. Вырванная собственным страхом перед злой действительностью физически, мыслями же все еще продолжая стоять в огромной зале, бледнея и не зная, что сказать, она бессознательно начинала громко плакать. Сидела в своей постели, укрытая мраком комнаты, ощущая холод ночи, и капризно, с поистине детской обидой, плакала. Юзби, все эти добродушные и наивные в своей заботливости женщины, воспитывавшие Гив, ухаживавшие за ней, с умилением и материнским добродушием воспринимали ночные пробуждения своей воспитанницы в качестве проявления детской эмоциональности и естественной в ее возрасте возбудимости. Однако Гив считала себя необычным ребенком, уже хотя бы потому, что причины ночных слез и угрюмости в продолжение последующего дня были совершенно иными. И поколебать эту уверенность в собственной уникальности в маленькой Гив, еще не ведающей о том, что каждый второй ребенок, и даже каждый третий взрослый, был столь же особенным, поскольку все они так же, как и она, мечтали совершенно о другой доле для себя, не мог никто. Да и все эти дети, и все эти взрослые, живя и старясь, лишь мечтали, пряча иных себя глубоко внутри своих душ, так и оставаясь в Граиде, где, в конце концов, и умирали. Для Гив же долго так продолжаться не могло, и было попросту невыносимо.

И вот, к своим двенадцати годам дочь агдиса Иргида Фрагса, Гив сама, не прибегая ни к чьей помощи, научилась самому, как она впоследствии поняла, прекрасному и важному из искусств, главной силе, обладать которой предопределено женщине.

Слушая легенды, рассказываемые юзби, девочка начала замечать справедливость обмана и лжи, благодаря которым герои легенд зачастую избегали плена и даже гибели. Ее же собственная судьба, связавшая Гив с Виргом, была настоящим, невыносимым пленом. А одна лишь мысль о том, что, как только вырастит, она будет вынуждена стать женой одного из пирросов ее отца, поскольку по древним обычаям королевства, женщины, чьими бы детьми они не являлись, не имели никаких прав, данных их отцам, братьям, мужьям и детям мужского пола, была страшна, как настоящая гибель.

- В отличие от Враига, Отца наших отцов, - сонно бубнила себе под нос юзби Дакма, рассеянно разглаживая край шкуры, покрывающей мягкие ткани одеял Гив, широко зевая и демонстрируя свои желтые, редкие зубы, - Грор умел мечтать. Он знал о своем праве покинуть Вечные льды и уйти в другие земли, не такие одинокие, как Дом Богов. Вот только он не спешил этого делать.

- Почему?

Гив придвинулась ближе к Дакме, стараясь расслышать каждое ее слово.

- Пока ты этого еще не поймешь, дитя. – Юзби протяжно вздохнула. – Грора держало не что-то. Там, за Вечными льдами, была неизвестность. Так же, как за границами Севера есть много всего, что неизвестно и вряд ли когда-нибудь будет известно нам с тобой. А в Эгу была Ювирду.

И юзби взглянула на Гив со странным, загадочным выражением лица, скривив бледные губы в усмешке.

Вот только юная девушка догадалась о том, почему Грор был привязан к Эгу. Представив себя на месте богини, а Враига заменив Матвором, она ощутила мурашки, пробежавшие по ее телу, и улыбнулась, мечтательно глядя в оконный проем прямо за служанкой. Туда, где по ее представлениям и был северный край мира. И вдруг вся вспыхнула, привстала на локте и прошептала:

- Но ведь Ювирду была женой Враига.

Юзби Дакма кивнула и в очередной раз громко зевнула.

- И было Грору печально и больно, - продолжила она свой рассказ. Однако, Гив, капризно насупившись, прервала женщину:

- А Ювирду? Она врала своему мужу?

- Ох, дитя. – Дакма прикрыла глаза. – Потому мы, женщины, и не идем ото льда, крепкого и праведного. Мы – снег. А снегу положено таять и покрываться грязью. Матерь…

Юзби, спохватившись, уставилась на свою воспитанницу, сжав губы, отчего ее лицо сморщилось и приобрело неприятные черты. Покачав головой, она потрепала Гив по голове, взъерошив волосы девочки, с кряхтением поднялась с кровати и направилась к двери.

- Юзби.

Гив широко распахнула глаза и изобразила обиду. Ей вовсе не хотелось засыпать, не узнав того, что начала, но не договорила служанка.

Обернувшись, та склонила голову набок, усмехнулась и тихо произнесла:

- Матерь тоже женщина, дитя. Не то она поддалась, не то сделала так, что Грор поддался ей.

И уже больше не останавливаясь, вышла из помещения, оставив Гив наедине со своими мыслями.

В ту же ночь, как только в ней зародилась догадка о правильности и необходимости лжи, Гив, подойдя к окну и постояв там некоторое время, забралась обратно в теплую, уложенную белоснежными шкурами, постель, стараясь как можно скорее погрузиться в сон и оказаться там, где нет места даже запахам Граида. Глубоко вздохнув, мысленно присев в застенчивом поклоне, она застыла, ожидая своего часа. Ведь перед ней, как всегда, прекрасный и сильный, уже стоял высокий, голубоглазый Матвор.

- Приветствую вас, прелестная, - тихо и нежно произносил он, словно бы ловя взглядом движение губ своей гостьи.

А собственные губы, ярко-розовые от природы, тонкие и подвижные, Гив очень любила и считала их особенным достоянием своего лица.

И как же наивна и проста была она в те первые свои выдуманные встречи с Матвором. В ответ на его взгляд, она комично, до нелепости наигранно подбирала правильное, как ей казалось, красивое и изящное положение своих губ. Не слишком открытые. Не слишком плотно сжатые. Не строгие, но и не приподнятые в уголках в надменной улыбке.

«Дурочка, - прошептала она себе в тот день, когда ей суждено было открыть тайну такого вот мужского, жаждущего и чуть ли не жестокого взгляда. – Наивная дурочка.»

Они не смотрели. Глаза Матвора не просто касались вздрагивающих губ Гив бесплотными своими нитями. Таким взглядом мужчины вовсе не смотрят, как узнала она к своим четырнадцати годам. Таким взглядом они целуют, страстно и властно. Таким взглядом они берут свое, по праву им причитающееся.

- Мое почтение, узгоро, - отвечала Гив.

А мысленно приказывала себе: «Опусти взгляд. Медленно, совсем ненадолго, взгляни на узгоро. Вновь опусти глаза. Слегка прикуси губу, совсем чуть-чуть, едва заметно».

И точно выполняла отданные себе приказы.

Матвор, конечно же, замечал ухищрения юной, прекрасной девушки.

- Разрешите спросить, как ваше имя и откуда вы родом? – спрашивал он ее, не скрывая восхищенного блеска в своих глазах.

И теперь, учась спасительному и важному искусству лжи, девушка четко, с улыбкой отвечала:

- Тэрэи, мой узгоро. Только вчера покинула родной и любимый Мэрм.

И вдохновенно, убеждая, стараясь убедить в правдивости собственного вранья в первую очередь саму себя, Гив весело рассказывала о выдуманном месте, в котором не только она, но и никто вообще не был, и побывать не смог бы. Придумывала реки, озера, перечисляла известные ей растения, животных, училась быстро и смело называть выдуманные имена. Ее собственное воображение разыгрывалось до такой степени, что сам сон начинал расплываться, облекаясь вторым слоем сновидений. Безоговорочно начиная верить в то, что происходит здесь и сейчас, в роскошной зале властителей Сопредела, Гив откровенно, не прячась, улыбалась, закрывала глаза, откинув голову. Подставив свои волосы мерцающему свету факелов и свечей, обильно раздающих свои тепло и сияние помещению и всем находящимся в нем предметам, она воображала себе придуманные ею земли, ощущая само их прикосновение к себе.

- О, Таларкис прекрасен, в особенности при наступлении тепла, - восклицала она. – Из-под снега пробиваются первые ростки сочных желтолистов. Всегда указывая на Вечные льды своими ручками-ветвями, они перешептываются со снегом, с ветром. Птицы заводят свои дивные трели. И можно гулять босиком, настолько нежен и мягок холод в наших краях.

Замолчав, она медленно, мечтательно открывала глаза и смотрела на изумительное лицо Матвора.

Узгоро удивленно приподнимал черную бровь, что было, безусловно, знаком интереса к тому, что она говорила. Улыбка на его лице становилась шире, глаза блестели. Он брал девушку под руку, слегка наклоняясь вперед, поскольку был выше нее.

Да и как могло быть иначе? Рано выучившись быстро читать, улавливать самое главное и запоминать полученные знания, Гив Фрагс часами играла в придуманную ею игру – представляла различные типы людей, а затем находила тот образ, который способен не просто заинтересовать, но и увлечь. В своих покоях, на улицах Граида, да просто таки где угодно, она была то тихой и задумчивой, то радостной, веселой, то загадочной, то строила из себя глупышку. Опробовав подобные трюки со слугами своего отца, она точно знала – если есть люди, которым приятно быть обманутыми, значит, для каждого из них есть и та маска, лик которой подарит им это счастье. Тщательно, упорно она искала, находила и разучивала каждый из нужных ей образов, привыкая меняться мгновенно, практически не задумываясь об этом. Лишь в одном Гив переставала играть, отбрасывая маски и превращаясь в слух, с нетерпением впитывая в свою память окружающее. Тогда, когда, заговаривая с ней, кто-либо из слуг говорил о чем-то важном, о чем-то, что несло в себе опыт, знание.

И конечно же, как любое знание, превосходно выученное в теории, накопленное более, чем в достаточной степени, способность выдумывать, поскольку, увлекшись, Гив с презрением отбросила слово «ложь», перестав применять его по отношению к своей теперь уже самой любимой игре, способность обольщать и пользоваться плодами своих ухищрений однажды потребовала практического применения.

К тому времени Гив было уже тринадцать. Она доросла до возраста девушки, отдаваемой в Вирге в распоряжение мужчине, и единственным спасением от надвигающегося стал ее отец, все еще тянущий с выбором мужа для своей дочери. Тот год тянулся мучительно долго для молодой Гив. Невыносимый год, проведенный здесь, среди лютого, жестокого даже в период тепла мороза. Среди надоевших лиц. Среди надоевшего течения жизни.

Они уже вышли на Речную улицу, извивающуюся, словно юркая змейка гиб⁴, от Переправного моста к Причалам, подчеркивая контур Большого бугра. Юзби Юбрика все также шла по левую руку от Гив, готовая в любое мгновение поддержать, укрыть собой свою воспитанницу. Их третий спутник, юноша в удивительно смешных, безобразных лохмотьях, с факелом в руках, держался теперь ближе, внимательно вглядываясь в дома и переулки, сунув свободную левую руку под складки своего облачения. Самый месяц азгэр⁵, вторая половина первых дней периода тепла, названного далекими предками глардом⁶, выдался погожим, и теперь, продвигаясь по улице, путники разгоняли туманную, сырую дымку, стелющуюся по поверхности дорожного камня, лишь коснувшуюся вершины холма. Под их ногами еле различимо хрустела стылая корка наледи, мгновенно превращающаяся в воду и заглушающая шаги. С неба, медленно кружась, падали мелкие, серебрящиеся снежинки. Гив даже захотелось сдернуть со своей головы укрывающую ее ткань и подставить лицо под этот холодящий, бодрящий небесный поток. Широкие, богатые строения, не так уж и плотно покрывающие пространство этой части города, выстроились вдоль всего пути их следования, принимая в отдалении смутные, водянистые очертания, проясняющиеся лишь по мере приближения. По левую их руку уже начал вырисовываться силуэт Складского двора: высокое, огромное строение из коричневого камня, увенчанного Световым авир⁷, чьи лазурные лучи направляли корабли, прибывающие в Граид, в гавань. Башню хорошо было видно из любой части города, стоило лишь посмотреть в сторону Причалов. Темнота, насыщенно синяя, плотная и даже вяжущая, в этом месте бледнела и дробилась. В ее трещины просачивались желтые, оранжевые, алые и коричневые крупицы. Шероховатые на вид, они по мере приближения к источнику ночного сияния, приобретали все более и более густые оттенки. Корабли, шедшие мимо берега, или же стремящиеся к пристани, лавировали, рассекали течение и сворачивали в направлении этого света.

Озираясь по сторонам, Гив то тут, то там различала нанесенные красной краской контуры головы хорвода⁸, украсившие многие двери бакли, трехъярусных, ужасных, по ее мнению, домов с башенной гостевой, смотровой надстройкой в середине здания, выступом нависающей над входом, а также основной, жилой частью дома. Безликими, серыми нагромождениями они покрыли возвышенности, затенив собой грязь Граидских подворотен.

Гив все же высвободила правую руку из-под тканей, подставив ладонь под падающий снег. Ложась на мягкую, горячую кожу, он мгновенно таял, превращаясь в воду, прячущуюся в линии по всей внутренней ее стороне. Приложив влажную ладонь к своим губам, она взглянула в небо, различив в вышине скопление звезд, среди которых можно было угадать очертания фаяра Варги⁹: небольшая вытянутая голова, указывающая на север, крыло и изогнутый, длинный хвост.

Северные ветры с залива Иб крепчали, и крохотный боевой флот отца заводили на верфь, оковывая борта за стойки ибая¹⁰ огромными цепями. Паруса, тяжелые и плотные, заворачивались и крепко перевязывались канатами к широким рангоутам¹¹. Накренившись по бакборту¹², суда тоскливо опущенными к воде носами свисали со стропил, покрываясь слоем снега. Трюмы заколачивались и промазывались вязкой смесью, сдерживающей влагу. Реже приходили торговые корабли. Промысловые лодки засыпали на долгие холода, выволоченные на берег. Люди спешили закупить все необходимое, с тем, чтобы как можно меньше показываться на улицу. Жизнь замирала.

Ей тогда было не так уж много лет, и вымирающий с каждым днем все больше и больше город, насыщающийся гулкой пустотой, начинающий пугать, был в эту пору особенно невыносим для нее. По свободным от людей переулкам, площадям и дворам разгуливало все больше животных и птиц, и, чтобы не умереть от скуки, она фантазировала о том, что все жители в холодный период попросту закрываются в своих спальнях, укладываются на кровати, и тела их умирают до тепла. Души же, освободившись, принимают образы истинных своих обличий.

«Интересно, - думала она, забравшись на окно и пытаясь разглядеть то, что происходит за высокими стенами Хилэ, - а каков мой животный лик?»

Морозы усиливались с каждым днем. Вот уже даже самые крепкие камни начинали медленно промерзать, холода колючими пальцами впивались в кладку. Снег покрывал все вокруг толстой, быстро промерзающей и леденеющей коркой. Зато, пугающий девушку с самого детства туман отступал, даже от берегов залива.

Пытаясь хоть как-то себя развлечь, Гив время от времени подкарауливала в коридоре одного из пирросов¹³ отца и набрасывалась на него с расспросами.

- Что сегодня было в городе?

Прижавшись спиной к стене, она с любопытством смотрела на воина, теребя свой поясок.

Улыбнувшись, тот или иной пиррос теребил девочку по голове и, не забыв с тайным блеском в глазах упомянуть о том, что ей уже давно тринадцать, рассказывал:

- Много работы. Воры, насильники, убийцы. Тебе о ком рассказать?

- О диких животных, - просила Гив, гордо выпрямившись и всем своим видом давая понять – люди с их постоянными преступлениями ей совершенно не интересны.

- Ну, это по части твоих юзби, - усмехались на это пирросы.

Единственным, кто не намекал ей на возраст, пригодный для свадьбы, и обращался с Гив, как со взрослой, был Хлат Зогарт. Однажды утром, выйдя на смотровую площадку замка, Гив увидела этого невысокого, широкоплечего воина. Облаченный в стальной панцирь, откинув черный плащ за спину, он вошел во двор Хилэ, сопровождаемый своими людьми, нагруженными дичью. Шлем, изображающий птицу, распахнувшую свою огромную пасть, покоился на его левой руке. Правой же Хлат крепко сжимал меч, окрашенный кровью. Влажные, темные волосы облепили лицо пирроса и, дойдя до середины двора, он небрежно огляделся, поднял голову и тыльной стороной грязной рукавицы отбросил непослушные пряди. Заметив Гив, притаившуюся за ограждением площадки, Зогарт широко улыбнулся ей, показав свои серые зубы. Постояв так некоторое время, он улыбнулся еще шире и громко крикнул:

- Мы ждем приглашения?

Гив тут же отреагировала. Даже не успев сообразить, издевкой, или же дружеским жестом это было, она юркнула в коридор, спотыкаясь и чуть не сбив по пути слугу, несшего бадью с водой, и, сияя радостью, помчалась по лабиринту коридоров.

Остановившись перед распахнутыми воротами замка, она несколько раз глубоко вдохнула прохладный воздух, оправила на себе одежу и вышла во двор.

Возле Хлата уже собрались воины и слуги. Дичь, сваленная к ногам пирроса, разносила вокруг запах леса и жестокости. Или же Гив просто почудилось, будто бы смерть, исходящая от птиц и животных, имеет некие оттенки – даже не запаха. Вони. Жуткой и пугающей вони, вселяющей страх в ее юную душу. От этого ощущения, навалившегося на нее непривычной, пока еще не знакомой ей тяжестью, Гив замедлила шаг и хотела, было, остановиться, или даже повернуть обратно, вернувшись в свои покои. Однако стыд такого поступка пересилил, и девушка, тряхнув головой, преодолела оставшееся расстояние, остановившись прямо над тушками припорошенных снегом птиц.

- Какая смелость, достойная мужчины, - произнес Зогарт, прервав разговор, начатый со своим служкой, и демонстративно поклонившись Гив.

Не сразу поняв смысла этой выходки, она подняла на пирроса широко открытые, удивленные глаза. И тут увидела откровенную, совершенно детскую улыбку, казалось бы, осветившую все лицо мужчины, отразившись даже в глубоко посаженных глазах цвета льда. Осознание того, что в ее сторону только что была брошена шутка, но шутка вовсе не насмешливая, не презрительная к ее принадлежности миру женщин, вонзилось в Гив. Оно тронуло нервы, так, будто бы кто-то щекотал ее, и девушка, к собственному удивлению, засмеялась. Засмеялась заливисто и свободно, даже благодарно.

- Отнесите птицу в едовую, - бросил он стоящим ядом слугам. Затем, повернувшись к воинам, хлопнул по плечу одного из них. – Лихрос, устрой людей на отдых.

Тот, кого Зогарт назвал Лихросом, отрывисто кивнул и повел воинов прочь, оставив пирроса и Гив наедине.

Проводив уходящих людей взглядом, все еще лучащимся доброй улыбкой, Хлат присел на одно колено перед девушкой и взглянул ей в глаза. Его бледные губы, обрамленные темной щетиной усов и бороды, дернулись в усмешке.

- Будем знакомиться? Я – Хлат Зогарт, пиррос твоего отца, держатель восточных окраин.

Он стянул перчатку с правой руки и выставил ее перед Гив раскрытой ладонью.

- Гив, - прошептала девушка, почувствовав, что краснеет, и вложила в его руку свою маленькую ладошку. Ощутив прикосновение теплых, твердых пальцев на своей ладони, она осмелела. – А откуда эта птица?

- Из леса Хэз. – Зогарт поднялся с земли и, встав по левую ее руку, подтолкнул Гив вперед.

Они пересекли замковый двор, поднялись по наружной лестнице, ведущей на защитную стену, медленно преодолевая ступень за ступенью, так, чтобы ненароком не упасть, поскользнувшись на влажной наледи. Повернув вправо, пиррос сделал приглашающий знак, пропуская Гив идти впереди себя, кивнув в сторону узкой лестницы, два пролета которой выводили на смотровую площадку сторожевой башни. И после того, как оба оказались наверху, воин прислонился плечом к зубцу, а девушку мягко подтолкнул к смотровому проему.

Ей открылся вид Граида, вдали за которым, сквозь мельтешение снега, виднелась плотная, практически черная серость далекого леса, огибающего город вдоль северной и восточной крепостных стен.

- Оттуда? – спросила Гив, не поворачиваясь к пирросу. – Большой.

- Когда-то был намного больше.

Голос Хлата пролился на Гив теплом и уютом. Только лишь сейчас она вдруг поняла, насколько ей недоставало общения в эти дни наступления холодов. Ее душа благодарностью отзывалась на каждое слово мужчины, впитывая в себя малейшее изменение в интонации.

И тут в ее сердце открылась дверца, высвободив никогда и никому до сих пор не раскрываемые чувства и переживания.

- Это несправедливо, - вздрогнув всем телом, прошептала она. – Я не хочу предназначенной мне судьбы. Мне… Мне страшно и неприятно от того, что впереди меня ждет…

- Не бойся, - мягко прервал ее Хлат. – Родиться женщиной не так уж и страшно.

- Но отец…

Гив обернулась и, не договорив, уставилась на пирроса заблестевшими от слез глазами.

Взглянув на нее, Зогарт мягко улыбнулся и погладил девушку по волосам. Неуклюже, но все-таки успокаивающе.

- Агдис любит тебя, поверь. Боги ведут свой счет и плетут свои, им одним известные нити судьбы. И если вышло так, что ты родилась в женском теле, значит, так было угодно нашим Отцу и Матери.

- А ты не знаешь, - начала, было, она, однако прикусила губу, боясь продолжить.

- Ты о выборе мужа для тебя? – Склонив голову набок, Хлат еще раз улыбнулся. – Ты не предназначена ни для одного из пирросов.

Глаза Гив расширились от удивления и испуга.

- Но это значит, что…

- Нет, - прервал ее воин и засмеялся. – Юриги¹⁴ и ярасам¹⁵ ты тоже не достанешься. – Хлат взглянул вдаль и стал серьезным. – Потерпи и все узнаешь. Твой отец не бросит свою единственную дочь. Кроме того, сейчас, когда Вирг находится…

Пиррос замолчал и выпрямился. Что-то тревожное промелькнуло в его лице. Что-то, что так и осталось для Гив неразрешимой загадкой. Зогарт так и не раскрыл ей тайны отца, той, о которой он знал и которую так и не поведал девушке, оставив ее на башне, наедине с собой и лесом Хэз вдали. Однако именно с того дня девушка прониклась к нему доверием и уважением. Зогарт стал ее другом, появления которого в Хилэ она всегда с нетерпением ждала. Они часто разговаривали. Хлат поведал ей о многом, что лежало за пределами замка и города, обучил ее многому из того, что знал и умел сам.

Менялся и гардероб, как у мужчин, так и у женщин. Мягкие, пусть и плотные, ткани уносились и прятались в сундуках, а на смену им приходили грубые шкуры, кожа и колючая, слишком теплая и сковывающая движения одежда.

- Нет, не хочу! Не хочу и не стану! – простонала Гив, когда вошедший в комнату Пул тихо объявил о том, что Хадэ повелела забрать всю легкую одежду, и приволок две связки ужасного, серого и черного, до сих пор пахнущего залежалостью, тряпья.

Слуга помялся на пороге, однако, все-таки шагнул в помещение, явно намереваясь должным образом исполнить отданное ему поручение. Впрочем, как делал он не только это, но и все и всегда. Молча, угрюмо, уперто и скрупулезно. Чтобы ему не поручили, куда бы его не отправили, каким бы грязным это поручение не было. А значит, как поняла Гив, капризы и даже слезы не произведут на него должного действия. Правда, ей этого и не хотелось. Почувствовав своим стремительно развившимся женским чутьем застенчивость мальчишки, она медленно, так, что подол ее платья слегка оголил тонкую ногу, слезла с кровати и подошла к двери, прикрыв ее как можно плотнее. Затем, обернувшись к рассеянно моргавшему слуге, сделала пару шагов и умоляюще, жалобно посмотрела тому в бледные, мутно-пепельные глаза.

Пул был на два года старше нее. Грубые черные волосы, остриженные до того небрежно, что, казалось, их попросту выдирали, как есть, клоками, сейчас были неумело и совсем недавно приглажены. Скорее всего, перед тем, как Пул тихо постучал, а затем протиснулся в узкую щель двери, войдя в ее покои, догадалась Гив улыбнувшись.

У него был тонкий, безобразно тонкий нос. Губы, вечно сухие, с трещинками и следами укусов, шли кривой, широкой линией, причем, совершенно нелепо, в левом углу выше, а в правом ниже. Да и вообще, он весь был нескладен и почти что смешон. За исключением лба, ровного и лишь слегка шероховатого на вид, выдававшего в мальчишке человека умного, честного и более чем способного. Лишь этот, непонятно, как попавший в одно общество с этим телом, лоб нравился Гив. Разговаривая со слугой, она всегда смотрела на этот лоб, переставая замечать того, частью кого он является.

Правда, сейчас девушке нужен был сам Пул. Он и проверка того, на что она стала способна, упражняясь в своем искусстве.

- Пул, - мягко, с дружеской улыбкой, прошептала Гив, делая еще один маленький шаг по направлению к нему. – Добрый мой, верный Пул. Ну пожалуйста, ты же знаешь, как я терпеть не могу эти…вещи.

Она бросила брезгливый взгляд в сторону свертков.

Пул вздрогнул и мельком посмотрел на девушку. Коротко, но не достаточно быстро для того, чтобы она не смогла уловить то, куда именно был этот взгляд брошен.

«Вот оно» - восхищенно подумала Гив, ощутив опьянение силы, которая сейчас, здесь, стремительно покидала несуразного слугу, впитываясь в нее и в ней превращаясь во власть.

Это было прекрасно, великолепно, и нисколько не похоже на то, что она испытывала в своих фантазиях. Это она не придумывала. Это было, и было реально, на самом деле. Чувство власти заставляло сердце биться все сильнее и сильнее.

Сделав еще один крохотный шаг вперед, она наклонила голову, уронив тонкую прядь своих синих, цвета темного льда, волос на глаза, стараясь поймать панический взгляд слуги.

- Ну ты же знаешь. Не отрицай, знаешь, какая у меня нежная, стонущая и изнывающая от боли под этим кожа, - прошептала она томным голосом, указывая на принесенные платья, и самыми кончиками пальцев коснулась плеча мальчишки, ощутив дрожь, сотрясающую его тело. – Ведь, правда, знаешь?

Пул не мог этого знать. Он никогда, даже случайно, не прикасался к Гив, всегда стараясь держаться на почтительном расстоянии от нее. Однако, то, как сжались его кулаки, а шея стремительно начала покрываться паутиной набухающих вен, слишком явно давало понять – не знает, но знать хочет. Желает до сумасшествия, на грани потери рассудка.

Оглушительно гулко в ночной тишине, так, что Гив с трудом удержалась от того, чтобы тут же не рассмеяться, сглотнув, слуга испуганно, затравлено посмотрел на дверь, ища в ней спасения, в чем бы оно сейчас не заключалось. И ничего не найдя, в отчаянии решился, должно быть, больше никогда в своей жизни не смотреть на Гив. Никогда, но лишь после того, как совершит свое последнее сумасшествие - всего еще один раз взглянуть на нее влюбленным, обожающим взглядом.

Этого-то она и ждала.

- Смотри, Пул, мой хороший, верный друг.

И она вскинула вверх левую руку, наигранно, притворно изобразив на своем лице печальную гримасу, и спустила с плеча перевязь платья.

Гив никогда не делала ничего подобного, обнажаясь разве что перед своими юзби. Но то были женщины, точно такие же, как и она сама. Находясь одна, в своей комнате, она тоже часто раздевалась, любуясь своим юным, крепким и гладким телом, с испугом и отвращением думая о том, что рано или поздно оно достанется мужчине, властному навсегда лишить ее ощущения этой собственности, этой неприкосновенности. Стоя же сейчас перед Пулом, показав ему часть, крупицу себя, сделав это скорее по не до конца обдуманному порыву, импульсивно, девушка почувствовала страх, холодком вонзившийся в ее тело, сковавший его. Горло сжалось, мешая нормально дышать. Рука, только что прикоснувшаяся к коже и оголившая ее, вздрогнула в желании натянуть ткань обратно. Однако Гив прижала ее к телу, приказав себе успокоиться.

«Это только игра, - убеждала она себя. – Игра и ничего больше. Он не посмеет. Ты сильная, он слабый. Это просто игра».

Впрочем, ей и бояться было нечего. На мальчишку стало страшно смотреть. В тот самый момент, когда ткань сползла вниз и обнажила молодую, нежную, покрытую легким северным загаром, грудь, небольшую и все еще набирающую силу, слугу пробила лихорадочная дрожь. Руки непроизвольно потянулись вверх, непонятно, куда и для чего. Страшно вздулись вены на его руках и шее. Лоб, так нравящийся Гив, молниеносно покрыла густая, крупная испарина. А вот глаза…

На мгновение Гив даже испугало, привело в ужас и панику выражение этих пристальных, практически бесцветных глаз, смотрящих вовсе не на ее грудь. Они въедались в лицо девушки, в ее собственные глаза, освещаясь там, в самой глубине, безумным, но холодным пламенем, какой-то неведомой ей страстью, совершенно не похожей на то, какой Гив привыкла видеть ее в своих снах, в глазах и улыбке Матвора. Она ждала чего угодно, любой реакции, приготовившись даже защищаться от обезумевшего слуги. Этот же пугающий взгляд стал для нее более, чем неожиданным.

«Играй. Играй дальше, это необходимо» - прокричала она себе, чувствуя под своими ногами ту невидимую грань, не выдержи и окажись за которой она сейчас, нахлынет не просто раскаяние. Она не просто проиграет, но и гораздо больше – никогда в жизни не сумеет простить самой себе сейчас, здесь совершенного.

Пощечина подействовала. Собравшись с силами, Гив прошептала, стараясь вновь казаться уверенной и игривой, проведя дрожащей рукой по выпуклой груди:

- Милый Пул, теперь ты действительно знаешь, какая у меня ранимая и нежная кожа. Неужели ты позволишь ей страдать?

Гив приблизилась к слуге совсем близко.

- Ты ведь не позволишь ей страдать, правда? – повторила она, взяла ладонь Пула в свою и подняла, дав пальцам мальчишки прикоснуться к ее коже.

В ответ со стороны слуги последовало еще одно новое, неведомое для Гив прежде движение. Не имея больше сил сдерживаться, он рванулся вперед, обхватив грудь девушки своей грубой, в мозолях и царапинах, рукой, причинив ее телу боль, и прижался к ее соску. Не губами. Не языком. Лицом, влажным и горячим, Пул покрыл миниатюрную часть стоящей перед ним госпожи. Его дыхание обожгло ее кожу. Внизу живота, пульсируя, вспыхнуло нечто необычное и непонятное. К удивлению Гив, ее тело само подалось вперед, плотнее прижимаясь к Пулу.

- Платья… И не только. Не только. Все, что вы пожелаете, - глухо прохрипел мальчишка, не отрываясь от своей добычи. А его руки тем временем легли на бедра госпожи, приподняв платье.

Легкие Гив до отказа заполнились воздухом. Тело покрылось мурашками, а в сердце вонзился страх. Из глубины сознания поднималась паника. О, если бы не было этих слов. Если бы дольше продлилось это странное, опасное томление. Эта очередная тонкая, шаткая грань. Если бы Пул продолжил прикасаться к ней, посмел бы отвоевать у нее право решать, что есть сейчас и что будет потом.

«Сколько же их, этих тонких граней, в искусстве обольщения?» - пронеслось у нее в голове. Неужели так будет всегда, каждый раз, как она будет пускать в ход свое оружие? Неужели постоянно, идя по пути к победе, она будет вынуждена балансировать на этом безумно остром лезвии ножа? Что, если однажды, понадеявшись на свои силы, излишне уверенная в себе, она сломается, не выдержит, сама став в позицию сложившего оружие, сдавшегося, павшего на колени?

«Но нет, нет, - одернула Гив себя. – Слова. Слова прозвучали».

Сердце девушки бешено стучало – как от возбуждения, так и от осознания, подтверждения того, что обольщение действует, приносит желанные плоды и даже награждает сверх меры. И этим искусством, этим мастерством, она, Гив Фрагс, безусловно, обладала. Опьяненная, она балансировала на самой грани. Новое для нее ощущения жара на окрепшем соске разливалось по телу и щекотало язык. Гив безумно хотелось того, чтобы это продолжалось – так долго, как только возможно. Ее тело тянулось все ближе и ближе к юноше. Тянулось туда, куда заступать она не имела права.

- Хватит, Пул, - неожиданно медленно для самой себя прошептала она и, не дожидаясь реакции слуги, первая отстранилась от него.

Горячее дыхание, исходившее от губ Пула, ослабло, а затем и вовсе перестало достигать груди Гив, не смотря на то, что сам мальчишка так и не шелохнулся, будто бы и не замечая того, что его губы теперь касались пустоты. Все тело девушки тут же обдало ледяным холодом. Ей захотелось сделать обратное движение, вернуть себя в место соприкосновения с Пулом и вновь согреться в его поцелуе.

И, тем не менее, само осознание шаткости положения пьянило гораздо сильнее, нежели и десять, и двадцать движений его рук, губ, языка по ее телу. Она победила. Победила и Пула, и саму себя.

- Пул, тебе пора идти, - произнесла она, обрадовавшись тому, насколько властно и, вместе с тем, дружелюбно прозвучали эти слова.

Немного помедлив, слуга развернулся и нетвердым шагом вышел из помещения, а Гив подошла к зеркалу, скинула с себя платье и внимательно всмотрелась в свое отражение. Она смотрела на неизвестную ей, стоящую там, по ту сторону стекла, девушку, чьи щеки пылали не то от стыда, не то от страсти. Чьи глаза блестели, однако, так и не пролили ни одной слезинки. Напротив, в них мерцала пугающая уверенность, решимость, отдающая сталью. Губы приоткрылись в тяжелом дыхании. Гив взглянула на поднимающуюся и опускающуюся, дрожащую грудь, все еще помнящую до мелочей ощущение чужого прикосновения. На живот, бедра. На место сосредоточения пылавшего в ней жара.

С этого дня и на протяжении всего последующего года Пул окружал Гив своей юношеской заботой. Ненавязчиво, но неотступно он всегда был рядом, готовый выполнить любой ее каприз, любое ее желание. Он участвовал в ее играх – если Гив того желала, и угрюмо, терпеливо бродил в одиночестве поблизости – если ей не хотелось его присутствия. Он никогда ни на чем не настаивал, заранее согласный со всем, чтобы она не произнесла. О чем он думал, чем интересовался, о чем грустил и чему радовался – все это совершенно не интересовала ее, проявлявшую все больший интерес к орудию своих будущих завоеваний: собственной внешности и всему тому, через что проявляет себя искусство соблазна. Она же все больше, не контролируя и не сдерживая этого, вступала в забавы, в которых участвовали мальчишки, постольку, поскольку их всегда и очень даже легко можно было соблазнить. В таких забавах Гив с невероятным энтузиазмом впитывала в себя абсолютно все, что, так или иначе, способствовало получению необходимой для нее информации: чем мальчишки интересуются, о чем разговаривают, что их волнует, а что им полностью безразлично.

Так, она познала азы сражений на мечах, стрельбу из лука, верховую езду и многое другое. Она училась везде и всегда. Ее голод к знаниям и мастерству возрос до того, что юзби, не переставая, жаловались на странное, необычное поведение своей подопечной. Уже к четырнадцати годам Гив не только прекрасно разбиралась в том, что такое мужчины, не только создала некое подобие своего личного царства из влюбленных в нее мальчишек, некоторые из которых сорвали с ее губ сладкие поцелуи, а некоторые, подобно Пулу, заслужили свое право увидеть ее девичью грудь. Но и из девочек, пораженных ее знаниями в области обольщения, тоже. В свои четырнадцать она, благодаря занятиям, требующим немалых физических усилий, сделала свое тело прекрасным, подвижным и стройным. По установленной ею же самой традиции, каждый вечер Гив запиралась в своих покоях, раздевалась донага и долго, тщательно осматривала себя. Ей было совсем не достаточно просто иметь округлые, крепкие груди с ярко-розовыми сосками, мягкие на вид, но выносливые руки, тонкую шею, подтянутый живот, мягко переходящий в то, что, как она к тому времени уже знала, больше всего привлекает мужчин, а также стройные, закаленные в играх и долгих прогулках ноги. Когда там, в самой своей интимной части себя, Гив обнаружила еще мягкий, приятный на ощупь пушок, она устроила себе ночь пытки со слезами на глазах, и лишила свое тело, свое оружие, этой непростительной слабости. Ей больше уже не снились наивные детские сны, наполненные глупыми мечтами об ухаживаниях узгоро, хоть в один из дней отец и открыл ей тайну, которую Гив, а точнее, ее мечтания предсказали наперед. Агдис Вирга, прекрасно понимая всю сложность сложившейся ситуации, не имея наследников мужского пола, имеющих законное право унаследовать трон королевства, в самом деле вознамерился выдать свою дочь за младшего сына годы¹⁶ Сопредела. Подобные сны Гив воспринимала теперь не иначе, как слабость, очередную слабость, которыми переполнен женский организм, которых не должно быть у нее, Гив из дома Фрагсов. Стоя у зеркала, окутанная полумраком, совершенно нагая, она лукаво улыбалась самой себе.

- Будущее зависит только лишь от тебя, и больше не от кого, - словно заклинание, произносила она, глядя в глаза собственному отражению.

А однажды ночью, в один из таких моментов осмотра собственного тела, в дверь ее покоев робко постучали. Так робко, как может это делать один только юный влюбленный воздыхатель.

- Ну входи же, мой глупый Пул, - произнесла она, накинув на себя оказавшийся под рукой легкий плащ.

Дверь слегка приоткрылась, и в образовавшуюся щель проскользнул ее верный слуга.

В отличие от своей госпожи, Пул за прошедший год практически не изменился. Все те же бесцветные глаза. Все те же никогда не улыбающиеся, сухие, удивительно тонкие губы. Взъерошенные, непослушные волосы. Все то же худощавое тело, разве что, с более явно выступившим теперь рельефом мышц и вытянувшееся на несколько сантиметров. И лоб. Не отображающий ничего, никаких эмоций, гладкий и привлекательный лоб. И только лишь теперь замеченный Гив запах, вселяющий безотчетную тревогу: сыроватый оттенок шерсти, как у одичавших, вольных собак, трава и что-то, смутно напоминающее аромат гидрисова кустарника. Присмотревшись внимательно, девушка заметила тонкую, кривую царапину на правой щеке мальчишки.

Затворив за собой дверь, он совсем близко подошел к ней, отчего запах стал явственнее, и долго смотрел в ее глаза. Гив пыталась сохранять спокойствие, однако, в глубине ее сознания нарастало беспокойство, пугающее и давящее. Она попыталась отвлечь свое внимание от собственного страха и вдруг явно различила – ноздри Пула яростно раздувались, будто у пса, внюхивающегося в воздух в желании определить по запаху что-то, его взволновавшее.

«Он чувствует мое беспокойство» - почему-то пришла Гив в голову нелепая, ни на чем не основанная мысль.

А ноздри мальчишки все продолжали и продолжали раздуваться кузнечными мехами. И как бы искусна не была дочь агдиса к своим четырнадцати годам, с какой бы легкостью она не определяла настроение своих сверстников мальчишек, будь они заинтересованы в разговорах с ней, беспокой их в тот или иной момент что-либо неизвестное Гив, испытывай кто из них скуку в отношении той или иной задетой темы, сейчас, этой холодной, сырой ночью, в собственных покоях, дающих девушке ощущение безопасности и спокойствия на протяжении всей ее жизни, ее мучили неизвестность и обеспокоенность. Она не знала и не могла угадать того, что чувствует, ощущает сейчас Пул. Она не могла понять того, что несет в себе его пристальный, странно холодящий взгляд: понимание, пусть даже и того, чего сама она пока еще не ведала, или же угрозу. Она прекрасно знала – мальчишка успел определить всю наготу тела Гив, укрытого плащом. Но ему было на это плевать. Ни капли интереса, ни одной эмоции в сторону ее оголенной плоти. В его глазах царил абсолютный мрак чего-то недоброго.

Молчание затянулось до невозможности, и Гив, не выдержав, задрожала и, скользнув к слуге, прижала всю себя к грубой коже его одежд. В этот миг все в ней рухнуло, все законы, выработанные ею для самой себя в стремлении всецело овладеть искусством обольщения, рассыпались прахом, отпустив на волю похороненного в глубине души ребенка, и ребенку этому невыносимо сильно захотелось плакать. Девушка даже не поняла причин этого вонзившегося в нее чувства, не имеющего под собой основания. Слуга не успел промолвить и слова, а ей было достаточно уже самого его молчания, чтобы все ее дело поддалось витающей в воздухе тяжелой весте.

- Не молчи, - прошептала Гив в самое ухо Пула, все еще не понимая причин происходящего сейчас с ней. – Скажи хоть что-нибудь, но только не молчи.

И Пул не заставил себя упрашивать.

- Идемте со мной, югдиса¹⁷. Я вам все расскажу, - тихо, даже нежно произнес он, тронув губами ее дрожащую голову.

Гив послушалась. Впервые не возразила. Впервые не удивилась тому, что кто-то, впервые же, и непонятно, почему, назвал ее не дочерью, а женой правителя Вирга. Впервые сама протянула Пулу свою похолодевшую, дрожащую руку, молча последовав за ним в гулкую тишину холодных, окутанных полумраком коридоров замка, стараясь поспеть за быстро шагающим юношей.