Annotation
"И хлещу я берёзовым веничном по наследию мрачных времён..." Владимир Высоцкий. Это рассказ о мрачных временах сталинского режима.
1.
- Встать! Суд идёт! - громогласно провозгласила секретарь.
Присутствующие послушно встали. Встал и Василий. Скамья подсудимых - не то место, где стоит долго засиживаться. Судья разрешил всем садиться и привычно приступил к своим обязанностям:
- Слушается дело о растрате государственных средств, о преступном сговоре и мошенничестве, о халатности ответственных лиц...
Судья продолжал, а Василий задумался о своём... Как же он, умный, образованный человек, не смог понять, прочувствовать обстановку, не сумел увидеть наперёд, чем всё это может кончиться? Теперь тюрьма, лагерь, крушение всех надежд… И когда? В тот самый момент, когда, наконец, ушёл из жизни Он, Хозяин страны, палач для одних и непревзойдённый кумир для других, Бог и Дьявол в одном лице - Великий Сталин!
Шёл тысяча девятьсот пятьдесят третий год, и смерть Великого Вождя всех времён и народов (именно так его тогда называли), вселяла в душу Василия надежду на то, что, наконец, что-то изменится. Надежду, что пропадёт этот всеобъемлющий страх, исчезнет ощущение, будто ежедневно, ежечасно ты ходишь по острию ножа и рискуешь свалиться в пропасть.
Умер паук, опутавший своей паутиной нашу необъятную Россию. Ушёл из жизни человек, державший в руках все нити управления, а также бессчётные паутинки, ведущие напрямую к сердцу каждого советского гражданина - за редким исключением. А исключения были. Василий, например, видел, почти осязал липкие узлы этой дьявольской сети, опутавшей всё и вся. Видел, но не уберёгся; попался, влип и запутался. Обидно...
Родился герой нашего повествования в конце девятнадцатого века. Ещё до революции окончил реальное училище (сейчас это можно приравнять к техникуму), жил в царской России и, в отличие от молодёжи, мог сравнивать те времена с советскими.
В начале тридцатых годов он стал замечать, что вокруг ни с того ни с сего стали пропадать люди. Запомнился один случай. Дело было в его родном городке Дебальцево в Донбассе. Тёплым летним вечером соседи отдыхали на лавочке перед домом. Обсуждали дела насущные, кто-то читал газету. На первой полосе красовалась фотография Сталина с молодыми улыбающимися девушками-колхозницами.
- Ии эх, - сказал седовласый пожилой мужчина, - Если меня снять с такими красавицами, то ей-богу, помолодел бы лет на десять!
Следующей ночью соседи слышали, как прогрохотал по улице «чёрный воронок», остановился рядом с домом неосторожного болтуна, и всё - больше этого человека никто никогда не видел.
Вспоминая и анализируя подобные случаи, Василий понял, что многое изменилось в стране за последние годы, и крепко-накрепко закрыл свой рот на замок. Нигде - даже дома, даже в постели с женой он не позволял себе говорить то, что могло бы бросить тень на его незапятнанную репутацию законопослушного гражданина. Имя Сталина он вообще старался не произносить никогда и строго-настрого запретил своим близким вести разговоры на политические темы. Но вот, поди ж ты, расслабился, не уберёгся...
Из Партии Василия исключили. На прошлой неделе его привезли на партсобрание в "чёрном воронке" - машине для рейдов милиции и перевозки заключённых. Вместе с ним были ещё двое – начальник и главный инженер молодечненского участка белорусской железной дороги, теперь уже бывшие. Когда всех троих вели по коридору, то попадавшиеся навстречу сослуживцы отводили глаза или просто отворачивались, делая вид, что ничего страшного не происходит. Парторг, хороший друг семьи, с которым они не раз сиживали за столом, отмечая советские праздники, - даже не посмотрел в их сторону. А ведь он был на том злополучном банкете, из-за которого всё случилось. И не просто присутствовал, но ел, пил, поднимал тосты за годовщину Советской власти, за железнодорожников, за их сплочённый коллектив, одержавший заслуженную победу в социалистическом соревновании...
А вот теперь, ведя партсобрание, он, как ни в чём ни бывало, зачитал постановление об аресте начальника, главного инженера и главбуха - своего старинного друга Василия…
Да, они с парторгом были друзьями, но все понимали, что бывшие руководители обречены, и если кто-нибудь посмеет защищать взятых под стражу, то разделит их печальную участь. Так уж было заведено. Арестованный, пусть и не осуждённый пока человек, становился изгоем, прокажённым, прикоснуться к которому означало заразиться его страшной болезнью и стать ему подобным.
- Дружба дружбой, а табачок - врозь! – саркастически подумал Василий, прекрасно понимая и вовсе не осуждая своего, теперь уже бывшего, друга.
Вся вина арестованных заключалась в том, что один предложил, другой составил и подписал, а третий, - он, главбух Василий, просто подмахнул тот злополучный приказ о праздничном банкете в честь очередной годовщины Великой Октябрьской Социалистической Революции. Деньги выделили, все были в восторге, а вот теперь...
Парторг заклеймил позором растратчиков и вынес на голосование вопрос об исключении обвиняемых из партии:
- …Их будут судить, а Партия Ленина неподсудна. Не место в наших рядах негодяям и преступникам! Они понесут заслуженную кару, размер которой определит народный суд - строгий, но справедливый! - закончил он своё выступление.
Партсобрание проголосовало единогласно, и исключённые покорно сдали свои партбилеты. Теперь для них закрыты были все пути. Выход был только один - тюрьма и зона!
2.
Антонина, жена Василия, сидела тут же, в зале суда. Она слышала и не слышала, о чём говорили судья, защитник, прокурор. Мысли её блуждали, только изредка возвращаясь к реальности... Перед глазами стоял удивительный сон, приснившийся ей прошлой ночью. Он был необычайной остроты, яркости и насыщенности, в отличие от других сновидений, которые она когда-либо видела, которые тут же забывались, растворяясь в повседневной текучке дел. Как оказалось впоследствии, сон этот был вещим, а потому навсегда врезался в память женщины - вплоть до мельчайших подробностей...
***
Тоня проснулась, будто кто-то толкнул её в бок. Встала, зажгла свет. И видит она, что потолок в комнате покрыт паутиной, но неравномерно. Весь чёрный, он был разделён на четыре части.
- Как же так, ведь убиралась совсем недавно, - подумала Антонина и взялась за веник, чтобы навести в доме порядок.
Несколько энергичных взмахов, и паутина полетела клочьями, оседая на пол. Потолок, слава Богу, стал очищаться, но почему-то не весь. Две четверти были пройдены легко - чистые. Третья долго не поддавалась, но вот и она, наконец, приобрела нормальные очертания стараниями добросовестной хозяйки. А четвёртая - никак! Паутина чёрная, свисает с потолка, будто спутанная собачья шерсть, и веник только приглаживает её немного, не цепляя совсем, как ни старайся. Билась-билась Антонина: руки устали, а толку никакого. Схватилась за тяпку, чтобы убрать, вырубить с потолка зловещую черноту, и… проснулась - вся в холодном поту с громко бьющимся от волнения сердцем.
***
Немного отдышавшись, не в силах сдержать эмоции, Тоня встала, подошла к матери, чтобы рассказать ей о необычном сновидении. Пожилая женщина не спала. Лежала, не включая свет, с открытыми глазами и думала о предстоящем суде над зятем. В ответ на сбивчивый рассказ Антонины она только улыбнулась, успокаивая дочку:
- Ничего, родная, просто ты перенервничала, переволновалась. Завтра суд, завтра всё решится. Адвокат у Василия опытный, парторг должен дать ему хорошую характеристику. Ты ведь знаешь, что Вася даже не ходил на тот злополучный банкет - сидел дома с каким-то срочным отчётом. Помнишь?
- Помнить-то я помню, - задумчиво проговорила дочь. - Но что будет с нашими детьми, если осудят их отца? Борис в этом году заканчивает учёбу, должен стать инженером, а Валентин – ещё только на первом курсе. Ты ведь, мама, сама знаешь, что у нас бывает с детьми врагов народа. Отчислят без разговоров, не посмотрят, что круглый отличник.
- Ой, да что ты такое болтаешь, Тоня? Подумай, какой из Василия враг народа? Ну, ошибся человек, подмахнул не глядя. Да не посадят его за это, оправдают!
- Нет, теперь не оправдают, - печально вздохнула Антонина. - Его из Партии исключили. Выходит - всё уже решено. Что делать, что делать? Куда глаза от стыда прятать? Как мы после всего этого жить-то будем, мама-а-а?..
И она тихо зарыдала, уткнувшись лицом в материнское одеяло.
***
Суд продолжался. Василий сидел на скамье подсудимых рядом со своими бывшими начальниками. Заслушали свидетелей, выступил общественный обвинитель от железнодорожного узла города Молодечно. Заклеймил "преступников" по-рабочему, не выбирая выражений. Даже судья посмотрел на него неодобрительно, но промолчал.
А Василий вдруг вспомнил, как этот обвинитель впервые пришёл к ним на железную дорогу. Молодой, неопытный, зелёный. Много ему предстояло узнать, многому научиться. Как с ним возился главный, сколько терпения и снисходительности понадобилось начальнику, чтобы из молодого специалиста получился специалист настоящий, мастер своего дела! И вот теперь этот едва оперившийся, вставший на ноги выкормыш льёт помои на головы своих учителей! Неисповедимы пути Господни...
Мысли текли своим чередом. Опять наш герой вспомнил родной городок Дебальцево в Донбассе… Сорок первый год. Старший сын Борис только-только окончил десятилетку, как грянула война. И очень быстро, совсем незаметно она подошла вплотную к их городу. Подрывники по предписанию особистов взрывали шахты, заводы, всё, что не успели вывезти, оставляя врагу одну лишь голую выжженную степь.
Железнодорожники работали днём и ночью, стараясь эвакуировать как можно больше станков, машин, оборудования, чтобы на новом месте в кратчайшие сроки наладить производство танков, снарядов, стрелкового вооружения, так необходимого на фронте, на передовой.
Мужчины, особенно молодёжь, рвались туда, где решались судьбы Отечества. На фронт просились все, но специалистам и кадровым рабочим давали бронь и эвакуировали на восток вместе с предприятиями. Василий, главный бухгалтер железнодорожного узла, был направлен в Барнаул. Немец напирал, и главбух сумел взять с собой только старшего сына, семнадцатилетнего Бориса, устроив его на работу в паровозное депо. Эшелон был забит до отказа, и железнодорожники бросали семьи на произвол судьбы: особисты строго следили, чтобы в номерном поезде не было посторонних. Так Антонина с малолетним Валентином остались под немцем.
В мясорубке, продолжавшейся до 1945 года, выжили немногие. Василию повезло – он сумел сохранить свою семью. Борис остался жив, хотя и ранило его на фронте, Тоня с сыном тоже благополучно пережили оккупацию. Надо было думать о будущем. Глава семейства рассудил здраво: возвращаться в Донбасс он не стал. Дело в том, что немцы выгоняли местных жителей на общественные работы, которые худо-бедно оплачивались продовольственным пайком. А это могло быть расценено, как пособничество врагу. И в случае любого доноса Антонину забрали бы без разговоров - примеров было предостаточно. Поэтому пришлось бросить дом, хозяйство и уехать в Белоруссию - от греха подальше...
***
- Что делать? Как поступить, чтобы выйти из сложившейся ситуации с наименьшими потерями? - никак не мог собраться с мыслями Василий. - Меня осудят, это однозначно. Система закусила - не отпустит! Коготок увяз - всей птичке пропасть. От Антонины все отшатнутся, но это полбеды. Валентин учится в Москве, первокурсник. Могут отчислить из института, как сына врага народа. Если узнают, конечно. Шило в мешке не утаишь, но попытаться стоит.
Теперь Борис. Он будущий горный инженер, фронтовик, коммунист. Перед ним все дороги открыты. Совсем недавно ему предложили работу по партийной линии в ЦК КПСС. Это большая, очень большая перспектива. Но она была возможна только с чистой анкетой. Судимость отца перечеркнёт всё. Придётся отказаться. И ещё, у Бориса в Молодечно есть девушка. Невестой назвать её трудно - просто зазноба. Если они поженятся, то с Молодечно порвать не удастся, а сделать это крайне необходимо. И Антонине, и детям придётся всё бросить и срочно уезжать отсюда, пока не раскопали, что жена врага народа была в оккупации. Один донос - и сделают из неё немецкую шпионку, потом вовек не отмоешься. Ведь органы никогда не ошибаются. В противном случае пришлось бы сажать следователей, допустивших ошибки.
И ещё: куда им ехать, куда бежать? Можно, наверное, возвращаться в Донбасс. Восемь лет после войны прошло, кампания по проверке тех, кто был на захваченной врагом территории, давно закончилась, и опасности с этой стороны, кажется, нет. Тем более, что в родном Дебальцево и домик сохранился - будет где жить.
На том Василий и порешил. В перерыве заседания он нашёл обрывок бумаги. Карандаш у него был заначен. Стараясь, чтобы не заметила охрана, написал жене записку, в которой изложил все свои соображения. Спрятал и стал ждать удобного случая, чтобы передать письмо своей верной подруге.
Антонина сидела тут же, в зале заседаний, а из головы у неё не шёл этот проклятый сон. Время от времени возвращалось чувство страха и абсолютной беспомощности, которое она испытала, пытаясь смести паутину с последней четверти потолка. Бедная женщина смотрела на Василия, на охрану за его спиной, и по щекам её текли горькие, с трудом сдерживаемые слёзы. Василий делал ей какие-то знаки, время от времени сильно расширяя глаза, но Антонина не понимала, что он хочет сказать, и от этого ей становилось больно и одиноко.
Никто не подошёл к несчастной женщине, пытаясь выразить сочувствие, не сказал тёплых ободряющих слов. Страх прикоснуться, испачкаться, приклеиться к липкой паутине, носителем которой она стала, гнал всех прочь. За несколько дней из обычной, ничем не примечательной женщины Тоня превратилась в изгоя, жену врага народа. Люди вдруг с ужасом отшатнулись от неё, и оттого, что случилось это именно сейчас, когда пришла в их дом беда, ей было невыносимо больно и одиноко…
В перерыве заседания, в коридоре, так, чтобы не было заметно, к ней подошла соседка по дому и тихо, почти шёпотом, сказала:
- Тоня, матери твоей стало плохо, её увезли в больницу. Я собрала всё, что нужно. Фельдшер сказал, что у неё что-то серьёзное.
Первым порывом Антонины было - бежать к матери. Метнулась к выходу, но в голове пронеслось:
- А как же Василий?
И со слезами на глазах она стала просить соседку, чтобы та подежурила в больнице, пока не закончится заседание. Женщина с опаской посмотрела по сторонам, затем, решившись наконец, сказала прямо:
- Тоня, ты знаешь, мы с тобой подруги, но муж у меня - человек партийный. Дети - все комсомольцы, старший - комсорг курса в техникуме. Я, конечно, схожу в больницу и сделаю всё, что смогу, но ты больше к нам не ходи, не надо. Если что-то будет нужно, постучи незаметно в окошко, я сама к тебе приду, когда стемнеет.
Антонина не удивилась словам подруги. Всё правильно: городишко у них маленький, все друг друга знают, и рисковать никто не хочет. Тем более, что все рисковые люди давно лес валят и каналы для страны роют...
Суд тем временем продолжался. Василий думал и никак не мог понять:
- Как же так, вот они сидят здесь втроём - знающие опытные руководители железной дороги. Ну, оступились, ну, неправильно сделали, ну и что? Заставьте покрыть убытки и дайте людям спокойно работать. Ведь на своём месте мы, специалисты, принесём пользы намного больше, чем там, в лагере, ручным неквалифицированным трудом. Государство нас выучило, потратило время и средства, а теперь? Зачем же вместо молотка - микроскопом гвозди заколачивать?.. И, наконец, самое главное: кто настрочил донос?
Василий по опыту знал, что без письменного заявления, как правило, ни одно дело не возбуждается.
- Кто? Кому это нужно?
Перебрав в уме всех сослуживцев, он пришёл к выводу, что выгодно это молодому специалисту, общественному обвинителю на суде - больше некому. Теперь этот мерзавец станет руководителем, а помощников подберёт себе таких же, как он сам. Всё-таки большая ошибка начальника, что принял эту мразь на работу.
Но не зря говорят: сколько верёвочке ни виться - всё равно конец будет. Такова система, именно так она работает. Придёт время, и безжалостная, созданная и управляемая сверху машина заберёт, затянет в своё нутро, перемелет, раздавит нового начальника точно так же, как раздавила до него многих и многих…
***
Прения, наконец, закончились. Было заслушано «последнее слово» подсудимых, которые искренне раскаялись в содеянном, и суд удалился в совещательную комнату писать приговор. Тоня смотрела на мужа и начинала понимать, что увидит его не скоро, а может так случиться, что не встретятся они больше никогда.
- Выдержит ли он лагерное надругательство? – переживала Антонина. - Ведь ему уже пятьдесят пять, а за плечами - три войны и одна революция! Что с мамой? Неужели умрёт? А если её парализует, если годами будет лежать больная? Нет, пусть лучше больная, чем мёртвая! Как же я останусь одна?
У Тони, в который раз за сегодняшний день, на глаза навернулись слёзы. Ей было до боли жалко и себя, и детей, и мать, и мужа. К горлу подступил комок. Она встала, сделала несколько шагов вперёд и бросилась к Василию... Конвойные с трудом оторвали обезумевшую женщину от родного человека. Хотели вывести в коридор, но несчастная со слезами умоляла, чтобы её не разлучали с мужем, которого, быть может, видит она в последний раз…
Конвоиры были в замешательстве. Судья находился в совещательной комнате, и распоряжение отдать было некому. Антонину оставили в покое, и она заняла своё место в зале. Когда немного пришла в себя, то почувствовала, что держит в сжатом кулаке аккуратно свёрнутый листок бумаги. Узнав почерк Василия, не разворачивая, спрятала чудом попавшую к ней записку.
***
- Встать, суд идёт! - щёлкнуло по нервам у всех присутствующих.
Судья в сопровождении народных заседателей вышел, наконец, из совещательной комнаты. В народе этих двух молчаливых архангелов, вечных спутников блюстителя закона, прозвали кивалами, потому что никогда, особенно в сталинские времена, они не смели возразить председательствующему, всегда безропотно соглашаясь с любым решением, с любым мнением Народного судьи и послушно кивая ему головами. Приговор был написан заранее, за несколько дней до процесса и, как обычно, согласован с руководством. Судье оставалось только зачитать этот вердикт, тем самым завершая выполнение возложенной на него формальности.
Начальнику дали десять лет, главному - пять, а главбуху - небывалое дело - всего один год! Радость и удивление были первыми чувствами Василия. Такой мизерный по сталинским временам срок не принято было давать никому! Почему суд проявил к нему снисхождение? Это так и осталось тайной за семью печатями. Наш герой понял одно: здесь не обошлось без помощи парторга. Но говорить об этом вслух - означало погубить друга, который и так рисковал слишком многим. У Антонины, однако, были по этому поводу свои соображения. Она думала, что именно её слёзы, её отчаянный поступок повлиял на решение суда, что судьи проявили сочувствие к ней, к горю несчастной жены и матери. Не знала слабая женщина, что приговор был написан заранее и согласован в высших инстанциях.
Небольшой шум в зале отвлёк Антонину, и она не дослушала решения суда до конца. А концовка была довольно существенной:
- Все обвиняемые приговариваются к отбыванию срока в колонии общего режима с понижением в правах, без права переписки и с конфискацией имущества.
Правда, Василию назначили не полную конфискацию, а всего лишь возмещение причинённого ущерба. Но лишение возможности переписываться с семьёй стало для него серьёзным испытанием, а понижение в правах больно ударило по самолюбию бывшего коммуниста.
Суд закончился, и конвоиры начали выводить осуждённых. Антонина, будто заворожённая, смотрела и никак не могла насмотреться на любимого человека, мужа, которого отбирали у неё надолго, быть может навсегда.
- Сколько их, безвестно павших от изнурительного труда, от голода, от болезней навсегда осталось там, за колючей проволокой, в неволе! – думала бедная женщина. – Сколько молодёжи погибло, пытаясь противостоять лишениям. Сможет ли выдержать всё это её гордый стареющий Василий?
Никто не подошёл, как бывало, не утешил Тоню. Каждый боялся замараться, запутаться, разделить судьбу осуждённых... Она вспомнила вдруг, что где-то там, за стенами суда ещё один близкий её сердцу человек, её родная мать находится на грани жизни и смерти. Но сил больше не было, и только подчиняясь обстоятельствам, несчастная медленно, по инерции, покинула зал заседаний и пошла одна, не разбирая дороги.
3.
Добравшись, наконец, до больницы, Антонина спросила у дежурной сестры о больной матери. Но девушка почему-то отвела глаза и, не отвечая, ушла, сделав вид, что сильно занята. Почуяв каким-то шестым или седьмым чувством неладное, Тоня вдруг поняла, что несчастья ещё не кончились, что беда не приходит одна, что случилось нечто ужасное, непоправимое и что матери у неё, похоже, больше нет...
И тут - как озарение, как вспышка, перед её воспалённым взором возник яркий необычный сон, который она видела прошлой ночью: чёрный потолок в паутине, разделённый чьей-то неумолимой рукой на четыре части. И каждая четверть - это дорогой её сердцу человек: двое детей, муж и мать.
Три четверти Антонина сумела очистить, но четвёртую - так и не смогла. Выходит, что мать – это и есть несмываемая, оставшаяся в косматой чёрной паутине последняя четверть потолка. Да, умершего человека не вернуть. Но три-то части ей удалось спасти. Выходит, что муж и дети её очистятся, останутся невредимыми. Надо только приложить усилия! Надо ждать, надо терпеть, надо стараться, и тогда она сумеет найти выход из создавшегося тупика. Антонина хотела куда-то бежать, кого-то спасать, но всё поплыло перед глазами, она пошатнулась и, цепляясь рукой за стол, медленно осела, упала в обморок прямо в комнате медсестры...
Тоня плохо помнила, как прошли похороны, как она рыдала над гробом, как осталась совсем одна на чужом кладбище над свежей могилой родного человека…
***
Согласно решению суда, семья осуждённого должна была возместить ущерб, нанесённый Василием государству. Понятно, что ценных вещей у Антонины не было. Жили на квартире, дети учились, и копить было не из чего. О существовании домика в Донбассе здесь никто не догадывался, а потому конфисковали часть мебели, кровать мужа, радиорепродуктор, ещё что-то, оставив одинокой осиротевшей женщине лишь самое необходимое.
Борис с Валентином приехали спустя две недели после похорон. Антонина долго не могла оправиться от потрясения и вызвала их с большим опозданием. Да это и к лучшему – меньше огласки. Людям не стоит напоминать, что у врага народа есть ещё и дети. На семейном совете Борис, на правах старшего мужчины, огласил записку Василия и решил, что поступить надо так, как советует отец. Он опытнее, лучше знает обстановку, ему виднее. На том и порешили. Отметили сорок дней после смерти бабушки, сходили на кладбище, собрали пожитки и отвезли мать в родной городок в Донбассе. Домик их был ещё цел (спасибо родне), и Антонина осталась там жить, ожидая возвращения мужа.
4.
Борис окончил десятилетку в 1941-м, навеки врезавшемся в память народную грозном и ужасном году. Война неожиданно быстро подкатилась к Донбассу, и он, семнадцатилетний подросток, вместе с отцом был эвакуирован за Урал, в город Барнаул.
Работая на производстве, парень просился на фронт, где решались судьбы Отечества. Но отец, помня первую мировую и гражданскую войны и понимая масштабы новой бойни, употребил весь свой авторитет и строго наказал сыну:
- Ты поостынь немного, Борис. Воевать надо уметь. Сначала освой азы военного дела, научись бить врага, выбери оружие, и только потом отправляйся на фронт. А если придётся отдать свою жизнь, то отдать её надо с толком, захватив с собой на тот свет как можно больше фашистских извергов. Подумай, сколько полегло и ещё будет убито наших ребят! Молодых, зелёных, необученных - одна винтовка на троих...
- Но Родина в опасности, немцы под Москвой! - не унимался Борис.
- А если мы здесь не наладим массовый выпуск автоматов, то чем, палками будем воевать? - хмуро сказал отец, давая понять, что разговор окончен.
Понял или не понял Борис, но подчинился отцовской воле и работал на производстве целый год, до восемнадцатилетия. Потом были краткосрочные курсы при военном училище, где учили воевать молодых, зелёных ещё курсантов. Учили искусству убивать штыком, ножом, голыми руками, а также при помощи пистолета, винтовки, автомата, пулемёта... И вот, наконец, молодой обученный боец попал в действующую армию, в элитные гвардейские воздушно-десантные войска, недавно сформированные и перешедшие в резерв ставки Верховного Главнокомандования, в резерв самого Сталина. Подходил к концу 1943 год. Немцы к тому времени получили своё и в Сталинграде, и под Курском, а Верховный придерживал резервы для решительного наступления, используя их только в случае крайней необходимости.
Первой большой полномасштабной операцией, в которой довелось участвовать молодому воину, было взятие Будапешта. Парашютный десант высадился в тылу у фашистов. Захват и удержание плацдарма прошли чётко, по отработанному сценарию. Враг наступал, пытаясь уничтожить парашютистов. Но подоспели основные силы, и поставленная задача была выполнена с честью, несмотря на большие потери. Оставшиеся в живых хоронили погибших. Борис в составе похоронной команды подбирал тела убитых товарищей, чтобы предать их земле. До этого момента всё было легко и просто, хоть и страшновато немного - бежали, кричали: "Ура!", стреляли. Но потом… На изрытой осколками земле валялись мёртвые, развороченные тела ребят, с которыми ещё вчера он курил, шутил, ходил в самоволку…
Юноша не мог смотреть без содрогания на обескровленные, бледные куски человеческой плоти: руки, ноги, головы, лежавшие отдельно… Психика не выдерживала, давала сбои, желудок выворачивало наизнанку. Закрывая глаза перед сном, он видел горы трупов, рядами уложенных в чёрную яму… Потом всё это приходило к нему в ночных кошмарах, которые долго терзали бойца, а спустя годы - ветерана этой ужасной бойни, заставляя его вдруг просыпаться среди ночи, хватаясь рукой за больное, бешено бьющееся сердце.
Но самое страшное, что довелось увидеть на войне Борису - это тело обнажённой женщины, почти девчонки - без обеих ног и с перебитой, но не оторванной до конца рукой. Прекрасные, изуродованные разорвавшимся снарядом формы неделю стояли перед глазами молодого, не знавшего женской ласки парня. Именно здесь, глядя на зловонные трупы погибших молодых ребят, он осознал, понял и умом, и сердцем, и печёнкой, от чего отец, этот умудрённый опытом человек, хотел его оградить. Действительно, очень трудно нормальному, не нюхавшему пороха молодому человеку объяснить, рассказать, довести до него полную ужаса картину этого безумства, носящего короткое имя - ВОЙНА.
В одной из операций молодого десантника ранили. Когда через полгода он вернулся в действующую армию, то удивился произошедшим переменам. На дворе был май 1945го. Война была близка к завершению, и всеобщему ликованию победителей не было предела. Ходили по домам местных жителей, пили, ели, веселились, стреляли в воздух от избытка чувств... Командирам подчинялись с видимой неохотой, да и то - только своим, боевым. Так долго продолжаться не могло, и победителей отправили домой, заменив их новыми, не нюхавшими пороха, но дисциплинированными войсками.
5.
Демобилизовавшись, Борис вернулся к родителям в Молодечно, в Белоруссию. В те далёкие годы «чистая» анкета была обязательным условием для продвижения молодого человека по работе, по службе, где бы то ни было. Но ничто не вечно под луной. Испортить анкету мог сам её обладатель, проронив на людях неосторожное слово, могли его родственники, проживающие за границей либо судимые. Но самым страшным пятном в этом документе было происхождение. Гражданам СССР дворянского рода или из буржуазии не было хода никуда. Причём, их в первую очередь забирали органы, подозревая в самых страшных преступлениях - вплоть до измены Родине.
Но молодой защитник Отечества пролетарского происхождения, вступивший в Партию на фронте, мог рассчитывать на многое. Не хватало только высшего образования, и Борис, по совету отца, решил поступать в Московский Горный институт. Тем более, что тогда на слуху был лозунг: "Шахтёры - гвардия труда". Так из гвардии армейской он шагнул в гвардию трудовую. Документы об окончании десятилетки были утеряны, и за полгода парень сумел подготовиться и сдать сначала выпускные экзамены за десятый класс, а затем и вступительные в ВУЗ.
На амурном фронте у будущего студента тоже был полный порядок. Знакомая девчонка-десятиклассница по имени Нина помогала ему готовиться к экзаменам. Совсем незаметно молодые люди сдружились и поняли, что не могут жить друг без друга. Пожениться им мешало только то, что после поступления учились они в разных городах - она в Минске, а он в Москве. Нина не хотела выходить замуж до окончания учёбы, и встречались влюблённые урывками, от случая к случаю. До тех пор, пока не грянул гром.
Арест отца всё изменил в жизни Бориса. Клеймо сына врага народа закрыло перед ним многие двери. Пришлось отказаться от работы в ЦК КПСС, которую предлагал ему фронтовой товарищ. Очень перспективное было место, но чёрное пятно в анкете, которая в обязательном порядке заполнялась при приёме на любую работу, ставило жирный крест на будущем молодого коммуниста. Нет, из Партии его не исключили, но путь во власть, как, впрочем, и многие иные пути, были для него закрыты.
Очень многое в жизни людей зависит от их воспитания. От того, что с молодых ногтей было вложено в души будущих граждан страны. В те далёкие годы умели воспитывать патриотизм и гражданскую ответственность, особенно у молодёжи.
- Раньше думай о Родине, а потом о себе, - гремели из больших чёрных репродукторов, стоявших в каждом доме, слова популярной песни.
И Борис, будущий инженер, решил, что не затем он пять лет осваивал премудрости горного дела, чтобы просиживать штаны в кабинетах:
- Стране нужен уголь, и все свои силы, знания и умение надо отдать этому важному делу, - так думал он, так думали миллионы его соотечественников.
Люди жили полной насыщенной жизнью. Пусть небогато, но была какая-то уверенность в завтрашнем дне, надежда на светлое будущее...
Однако всесильный Паук не дремал и время от времени выхватывал из рядов строителей Коммунизма людей, которые начинали сомневаться, задумываться или даже высказывать вслух крамольные мысли. Большинство понимало, что делать этого нельзя, что не стоит идти против течения. И молчали, стараясь рассуждать так, как было предписано. Мысль вправо, мысль влево – расстрел! Или, в большинстве случаев - лагеря и принудительный каторжный труд…
Пункт в записке отца о том, что надо порвать все связи с Молодечно, навсегда расстаться с Ниной, был самым тяжёлым для Бориса. Но Василий, кроме всего прочего, писал, что в их городе есть люди со связями, готовые ради своей выгоды окончательно уничтожить их семью. Он писал, что оставить всё так, как есть - более чем опасно, что надо быть крайне осторожными. И старший сын, начинавший понимать скрытую суть происходящего в стране, внял советам отца.
После того, как мать переехала в Дебальцево, он несколько раз бывал в Минске, говорил с Ниной. Девушка встречала его с радостью. Общались они долго и самозабвенно. Но когда Борис предложил красавице бросить всё и уехать подальше от Молодечно в какой-нибудь далёкий угольный бассейн, она засомневалась, а, немного подумав, сказала своё твёрдое нет:
- Ну, куда мы поедем? От отца, от матери, от родных? Нет, я не могу так. Прости меня, Боря, не могу. Давай сначала выучимся, а там будет видно!
Писать по почте в Минск Борис боялся. Боялся и за себя, и за Нину. Он хорошо знал, что все армейские и большинство гражданских писем вскрываются и контролируются почтовыми цензорами. Более того, фронтовые треугольники зачастую не доходили до адресата, если содержали в себе упаднические, пораженческие или просто грустные мысли и настроения. Невидимая паутина раскинулась повсюду. Один неверный шаг - и жертва может оказаться за колючей проволокой. Доказывай потом, что ты не английский шпион! Кто тебе поверит?
***
Так случилась, что вечером в канун Нового Года Борис без копейки денег лежал на своей койке в студенческом общежитии и предавался дурным мыслям, что вообще-то не свойственно было его характеру. Вдруг дверь распахнулась, и ребята из соседней комнаты почти насильно подняли его, заставили одеться и потащили куда-то в загадочную новогоднюю московскую ночь, расцвеченную праздничными огнями. Это была судьба. В незнакомой московской квартире в канун Нового года он встретил девушку, которая перевернула всю его жизнь. Пять лет они учились рядом, в параллельных группах, но встретились только теперь.
Через год на свет появился ваш покорный слуга, пишущий эти строки, а в ту волшебную ночь мои будущие родители смеялись и радовались жизни, в глубине души надеясь на скорое окончание мрачных времён, на то, что страна очистится от вездесущей чёрной паутины и придёт, наконец, светлое будущее...
***
Василий отсидел ровно год и вернулся к своей Антонине, имея на руках справку об освобождении вместо паспорта. Она до сих пор хранится у меня, эта справка с фотографией, на которой изображён не дед, а всего лишь тень, половина, бледная копия моего деда, человека, светлый образ которого сохранила моя детская память. Он выжил. Кости обросли плотью, душевные раны со временем зарубцевались. Но кто ответит за совершённое над ним? Кто ответит за миллионы загубленных жизней, за издевательства, за кровь?...
Василий, мой дорогой дедушка, никогда не делился воспоминаниями о том, что происходило с ним там, за колючей проволокой. Он постарался вычеркнуть это ужасное время из своей жизни, хотя до конца это сделать было просто невозможно. Я хорошо помню, что кисть одной руки у него почти совсем не гнулась, навсегда приняв форму черенка лопаты, лома или кирки. Не знаю, что он в ней чаще держал за этот год. В дни праздников, выпивая с отцом, дядькой и друзьями, он часто произносил свой любимый тост:
- С нами Бог и начальник милиции!
Антонина отошла после всех случившихся с её семьёй потрясений. А когда времена немного смягчились, часто рассказывала об описанных событиях и о приснившемся ей потолке с чёрной паутиной. Свой сон она называла вещим.
Сконвертировано и опубликовано на http://SamoLit.com/