О БЕДНОМ ЖАНДАРМЕ ЗАМОЛВИТЕ СЛОВО…
(Документальные очерки провинциальной охранки)
ПРЕДИСЛОВИЕ
Под новый год я получил долгожданный и приятный подарок: вышла в свет моя монография «Революционеры и жандармы в российской провинции», написанная на материале Орловской губернии. Работа над этой книгой заняла у меня почти пять лет. А если считать первые подходы к теме, поиск и сбор первичного документального материала – то и все десять. За это время я «прошерстил» и «перелопатил» не только фонды нашего областного архива, но и ГАРФ, РГИА и других архивы. По мере углубления в тему действующие лица нашей исторической драмы обретали плоть и кровь, обзаводились характером, привычками, культурой мышления... Исторические события обретали глубину и четкость. Для монографии это было явно избыточно. И тогда я решил написать серию художественных рассказов о наиболее поразивших, «зацепивших» меня событиях. Эти очерки практически документальны: в них нет вымысла. Домысел – есть, но вымысла – нет. Так, я не до конца уверен, правильно ли я расшифровал инициалы несчастной четы Кульковых, потерявших сына в начале «Бежецкого бунта», и зарылся ли пресловутый пристав Квитницкий в стог сена (может быть, он на самом деле забился на какой-нибудь чердак). Я также не уверен, что правильно расшифровал фамилии филеров Московской сыскной полиции, следивших за Краснощёком. Но в остальном мои герои действуют так, как они действовали в жизни. Теперь я предлагаю мой скромный труд вниманию читателей.
Конечно, в провинции не было ярких политических фигур, таких как Каляев, Савинков, Ленин с одной стороны, или Зубатов, Герасимов, Азеф с другой. Но страсти здесь кипели нешуточные, почти шекспировские… Впрочем, судите сами.
ОЧЕРК 1: БЕЖИЦКИЙ БУНТ
Бежица.
Поселок Брянского рельсопрокатного завода.
Утро 12 июня 1898 года.
Дети – существа очень непосредственные и любознательные. Даже если это бледные от недоедания, одетые в аккуратно заштопанные обноски дети рабочих, страдающие от золотухи и рахита. Сейчас они обступили заводского сторожа Реута и просили его показать револьвер. Реут, поляк по национальности, слегка важничая, достал казенный «наган». Он несколько раз прокрутил барабан, показал любопытным ребятишкам желто блестевшие капсюли гильз, выступающие из камор. Несколько раз нажал хвост курка, приводя его в боевое положение и проворачивая барабан на одну седьмую часть окружности. Детям это очень нравилось. В последний раз то ли Реут, машинально нажал на спусковой крючок, то ли боевой взвод сорвался с выреза шептала – «наган» выстрелил. От неожиданности Реут выронил пистолет. Дети с визгом брызнули врассыпную. Только семилетний Антон Кульков беззвучно открывая рот, медленно оседал на землю…
Скорбная процессия двигалась к казармам, где жили рабочие завода… Двое мастеровых несли тело убитого ребенка, еще двое вели связанного убийцу. Позади молча двигалась толпа, которая все пребывала и пребывала. Никакого ора не было, но толпа сдержано гудела: вновь присоединившимся рассказывали про душегубство, уже перевирая случившееся на все лады. Навстречу толпе вышла Пелагея Кулькова, окруженная несколькими подвывающими женщинами. Ребята уже успели рассказать матерям обо всем произошедшем.
Пелагея резко бросилась вперед, к телу сына, но ее сумел перехватить Пахомий Кульков. Пелагея заорала, забилась в руках у мужа, в голос завыли женщины, и под этот вой тело было внесено в казарму. А убийцу потащили дальше. В часть. Сдать полицмейстеру.
Полицмейстер Брянского завода Владимир Петрович Квитницкий, бравый служака высокого роста, склонный к дородству, раздвигая людей, четкими шагами прошел по коридору, распахнул дверь и остановился перед столом, на котором лежало обмытое тело Антона. На груди, в скрещенных руках мальчика горела свеча, в головах стояла икона. Пелагея подвывала, стоя в ногах у сына. Отец, сдерживая чувства, понуро сидел на нарах. Вокруг стояли сумрачные соседи, рабочие и их жены. Некоторые из женщин вздыхали, другие закусывали уголки платков, третьи вытирали слезы.
- Мне нужно осмотреть рану! – громко произнес Квитницкий и отстранил плачущую женщину от стола.
Вой прекратился. Квитницкий деловито задул свечу, закатал на трупе рубаху, внимательно осмотрел входное отверстие, покачал головой, перевернул труп, обнаружил выходное отверстие, оправил рубаху, снова сложил руки и вставил свечку.
- Вот что, ребята, сказал Квитницкий среди всеобщего молчания, Надо перенести его отсюда… В морг… Не может здесь находится мертвое тело…
Формально полицмейстер был совершенно прав. В июне месяце, в комнате, где на девяти квадратных метрах жило семь-восемь человек, мертвое тело держать было нельзя. Но отцу и матери трудно было это понять. И они не захотели понять.
- Нет! Не отдам!! – заголосила мать.
- Пусть здесь лежит! – поднялся с нар отец.
- Да вы что! Очумели! – опешил Квитницкий¸ Не положено держать мертвецов в людских! Место мертвецов в мертвецкой!
- Да как же это, обратилась Пелагея к соседям, Дите отнимают… С дитем проститься не дают…
Мастеровые глухо заворчали.
- Вот я вас! – Квитницкий показал рабочим кулак, - А ну, ты и ты! – он ткнул пальцем в двух рабочих, Берите, и понесли…
Один мастеровой, молодой парень начал прилаживаться, чтобы поудобнее поднять труп, но рабочий постарше не двинулся с места. Он пристально смотрел на Квитницкого.
- Не по христиански это! – промолвил он наконец, Не дать родителям с дитем проститься…
- Молчать! Хам! Как смеешь не повиноваться мне! Я власть! Ваша власть! – затопал ногами Квитницкий, Молчать и делать, что прикажу! Скоты!
Пахомий Кульков шагнул к нему и молча ударил в лицо. Квитницкий не упал, только отшатнулся, голова дернулась. Правая рука в белой перчатке прикрыла разбитую губу. В глазах Квитницкого стояла оторопь. Старый мастеровой, укорявший Квитницкого, шагнул и ударил его в свою очередь. Квитницкий развернулся и медведем полез сквозь толпу. На него с разных сторон посыпались удары, но большинство из них не достигали цели. Только фуражка слетела с головы, и тут же была затоптана в толпе. Квитницкий не заметил потери фуражки, он был уже возле выхода. В этот момент, множество глоток одновременно выдохнуло:
- Бей его!
И толпа стала вываливаться из казармы на улицу. Квитницкий, спасаясь от толпы, мчался вдоль улицы, как заяц. Рабочие преследовали его по пятам. Пристав поднажал, оторвался от преследователей и скрылся за поворотом. Добежав до угла, толпа стала замедлять движение, и остановилась. Пристава Квитницкого нигде не было видно. Некоторые люди, сбрасывая напряжение азартной погони, стали посмеиваться: «Убёг!» Но основная часть толпы оставалась сплоченной и злой. И вскинулся крик:
- Громи!
Не важно, кто первым закричал. Толпа подхватила на разные голоса:
- Бей! Громи!
- Долой хозяев!
- Айда по лавкам, ребята!
Этот последний крик заставил всех двинуться. Все сразу вспомнили, что уже полгода заводоуправление выдает зарплату не деньгами, а талонами, которые отоваривались только в заводских лавках. По ценам, назначенным заводоуправлением. К частным лавкам рабочим тоже было не подступиться из-за цен и отсутствия настоящих денег. Но теперь наступил праздник непослушания. Рабочие выбивали двери встречных лавок и магазинов, вваливались толпой, расхватывая, кто до чего мог дотянуться. Не успевших спрятаться лавочников и их приказчиков, вытаскивая на улицу, жестоко избивали.
***
Отдышавшись, пристав Квитницкий пришел в себя. Руку что-то щекотало. Он разжал кулак – на ладони лежал пучок клевера. Он стоял, прислонившись к стогу сена. Квитницкий стал разгребать стог, и скоро зарылся в клевер…
Лишенные руководства пристава, полицейские стражники не представляли, что им нужно делать, и разбежались. Однако об арестованном убийце – Реуте – никто из мастеровых не вспомнил. Перспектива близкой поживы заслонила случившуюся трагедию. По той же самой причине уцелела и полицейская часть – там нечем было поживиться…
Толпа тем временем добралась до винных лавок и пивных. Бежица напоминала большой взъерошенный муравейник. Основная масса рабочих шла по поселку, направляясь к цехам рельсопрокатного завода. От этой толпы все время отделялись группы людей, тащивших домой поживу. Но толпа тут же пополнялась вновь прибывшими рабочими.
Унтер-офицер жандармского пункта в Бежице, Сергей Шаманов наблюдал за происходящим из слухового окна чердака двухэтажного дома полицейской части:
- Пиши: «Федосов из механосборочного цеха, тащит узелок из лавки Степанова, Лещенко из колесного с четвертью вина, Васильев, этот, из революционеров, что-то говорит остальным рабочим». Второй унтер-офицер, Григорий Иванов, фиксировал все. Для будущего следствия.
Член «Союза сознательных рабочих», литейщик Васильев (для своих – «Митрич»), собрав небольшую группу слушателей, горячо им говорил:
- Товарищи, надо остановить погромы! Погромы – это ошибка! Погромами ничего не добьешься. Надо объявить забастовку! Избрать стачечный комитет и предъявить хозяевам наши требования!
Многоголосый рев перекрыл его слова. Толпа брала штурмом очередную пивную. Слушатели мгновенно рассосались. Один из них, молодой рабочий, тот самый, который выразил готовность нести тело мальчика в морг, плюнул Васильеву под ноги. Васильев поглядел по сторонам, попытался поймать за руку пробегающего мастерового:
- Товарищ, нельзя грабить!
Рабочий только отмахнулся. Васильев зло сплюнул, повернулся, и зашагал домой. Здесь делать ему было нечего. Пока нечего…Уж слишком неожиданно начался этот бунт. Революционеры не успели подготовиться. А вот когда в мае разбрасывали листовки по заводу, никто на них не отозвался…
***
Толпа выбила заводские ворота. Сторожа разбежались. В отдалении пылила пролетка директора завода Андерсона, справедливо решившего, что общение с собственными рабочими может отрицательно сказаться на его здоровье. Рабочие принялись крушить заводоуправление, выбивая двери, окна, пуская по ветру заводские документы. Скоро здание ярко запылало.
Рабочие растеклись по территории завода, громя станки и механизмы, обрезали приводные ремни, били кувалдами по цилиндрам паровых машин, калечили инструмент. Они сполна мстили заводу за низкие заработки, за высокие штрафы, за придирки мастеров и грубость администрации, не понимая, что только недавно завод пережил процедуру банкротства, и новые хозяева пытаются вернуть предприятию рентабельность. За счет них, рабочих…
***
Вечерело.
Толпа, отягощенная награбленным, выпитым и сделанным, рассосалась. По улицам шатались пьяные.
Квитницкий, выбравшись из стога клевера, тихими перебежками возвращался домой, беспрерывно оглядываясь по сторонам.
Жандармские унтер-офицеры Сергей Шаманов и Григорий Иванов надели свои жандармские мундиры, и спустились с чердака. Половину ночи они обходили поселок, дабы создать хоть видимость поддержания порядка. Встречные мастеровые, видя жандармские мундиры, начинали глухо ворчать, но напасть не решались. Погромный азарт ушел, пьяного куража недоставало. Обойдя Бежицу, унтер-офицеры со спокойной совестью пошли спать. Учитывая обстановку в поселке вполглаза…
Утром 13 июня в Бежицу прибыла присланная губернатором Трубниковым воинская команда. Солдаты немедленно растеклись по поселку патрулями и пикетами. На территории завода были расставлены караулы. Но рабочие волнения так и не возобновились. Погулявшие на славу прошлым днем рабочие проснулись поздно, и не стремились к повторению вчерашних подвигов. А с прибытием солдат они вообще рассосались по казармам и «колониям» (так назывались казенные дома на несколько семей) и сумрачно ждали, что будет дальше. Пристав Квитницкий утвердился за своим рабочим столом в полицейской части. Унтер-офицеры Шаманов и Иванов вместе с солдатами всю ночь обходили поселок, и арестовывали активных участников беспорядков, описывая конфискованное имущество.
И только 14 июня в поселок прибыл ротмистр Отдельного корпуса жандармов Дмитрий Петров производить расследование…
ОЧЕРК 2: АРЕСТ ПРОПАГАНДИСТА
Петр Бобровский повесил на веревку последнюю отпечатанную листовку. Больше места на веревке не было. Тираж был отпечатан. Осталось дождаться, пока листки высохнут, увязать их, привести в порядок квартиру, разобрать мимеограф…
Мимеографирование – это очень сложное дело. Сначала нужно отпечатать текст на пишущей машинке со снятой красящей лентой на особо прочной вощеной бумаге. Полученный таким способом трафарет натягивался на рамку, крепившуюся одним концом к специальному ящику с полированной крышкой. Внутренность ящика использовалась для хранения банки с типографской краской и валика. Рамка покрывалась типографской краской, под рамку на полированную поверхность подкладывался лист бумаги, после чего рамка прокатывалась валиком. Типографская краска проступала сквозь трафарет, и оставляла копию текста.
Иногда революционеры обходились без ящика с полированной поверхностью, справедливо рассуждая, что стол, покрытый клеенкой, ничуть не хуже. Одну сторону мимеографической рамки они закрепляли к столу кнопками, к середине второй крепили бечевку, которую пропускали в блок под потолком (чаще всего это была катушка из-под ниток) и привязывали к мыску сапога. Таким образом, один человек, правая рука которого вооружена валиком, левая подкладывает под рамку чистые листы и выбрасывает из-под неё отпечатанные, а кончик сапога своим движением вверх и вниз приподнимает и опускает рамку с трафаретом, мог совершенно свободно обходиться при печатании без посторонней помощи.
Мимеограф, он же ротатор, изобрел великий американец Эдисон. Русский революционер, химик и изобретатель Леонид Петрович Радин увидел в магазине мимеограф Эдисона, воспроизвел его, заменив электрическое перо на вощенный трафарет, и снабдил этой простой машиной социал-демократические типографии. Эта и была технология, обрушившая Российскую империю.
В Орловском социал-демократическом комитете типографские обязанности были распределены следующим образом. Основу для мимеографа печатал Борис Перес на пишущей машинке, принадлежащей присяжному поверенному Николаю Каринскому. Готовый трафарет он отдавал Михаилу Синайскому или Петру Бобровскому, а они уже печатали листовки.
Орловский социал-демократический комитет являл собой подобие неравного брака. Его возглавляли люди, бывшие «случайными попутчиками» революционеров, увлекавшиеся марксизмом в его легальной форме: присяжные поверенные Николай Каринский Александр Рейнгардт. Настоящие революционеры бывшие студенты и политические ссыльные – Борис и Михаил Пересы, Петр Бобровский, Михаил Синайский, Валерий Шмидт – оказались «на периферии» собственной организации, и с удивлением поглядывали на «революционных бар», как они называли обеих присяжных поверенных. Для чего Каринскому и Рейнгардту нужно считаться членами социал-демократического комитета? Только для того, чтобы являть себя время от времени на собраниях, и произносить трескучие пустые речи? При этом ни копейки из адвокатских гонораров в комитет не поступало… Но у Каринского был старенький «Ремингтон», и на его пустозвонство до времени закрывали глаза…
Буквы пишущей машинки, забивавшиеся воском, Перес прочищал специальной щеточкой со спиртом. Чтобы адвокатская прислуга не увидала его своеобразных способов работы, он запирался на ключ, а Каринский внушал домашним, что его «сдельный переписчик» перепечатывает важные судебные бумаги, и мешать ему строго воспрещается. Однако запах спирта в комнате, где стояла машинка, и предательская «сотка», забытая на подоконнике, создали Борису Пересу своеобразную репутацию.
Горничная Каринских, Дуня, однажды заметила барину:
- Николай Сергеевич, а писарь то ваш… пьяница!
- Как это так? – вскинулся Каринский.
- А он в кабинете запрется, якобы документы переписывать, а сам «монопольку» хлещет и хлещет…
Репутация писаря-пьяницы оказалась очень удобна в смысле конспирации, и скоро Переса оставили в покое…
На этот раз он передал Петру Бобровскому трафарет текста первомайской листовки для брянских рабочих…
***
Утром, 18 апреля 1903 года Петр Бобровский устроился на лавке в вагоне третьего класса, запихнул узелок с листовками под лавку, и тяжело вздохнул. Перевозить листовки из Орла в Брянск было неудобно и опасно, но что было делать, если Орел – город малопромышленный, и своего пролетариата здесь кот наплакал… Зато передовой социал-демократической интеллигенции – избыток. Приходится работать в соседнем городе…
Рассуждая подобным образом, Бобровский не переставал оглядываться по сторонам, выискивая глазами голубые или черные мундиры. Но мундиров не было. В вагон входила и рассаживалась по лавкам пестрая и разномастная обывательская публика – крестьяне, мастеровые, старухи с корзинами и детьми… Поэтому Бобровский не обратил внимание на крепкого усатого мужика в серой поддевке, который целеустремленно шел по проходу вагона. Мужик уселся напротив Бобровского, тот поднял взгляд на попутчика – и похолодел… Напротив него сидел и улыбался известный всем орловским революционерам жандармский унтер-офицер Стефан Извеков, переодетый в серую поддевку.
Поезд тронулся. Сойти было уже невозможно. Бобровский с преувеличенным вниманием смотрел в окно на уплывающий городской вокзал. Мысли его путались. «Что это? Слежка? Почему тогда так – грубо и нарочито? Совпадение?» Бобровский огляделся по сторонам. Вагон был забит, свободных мест не было. «И пересесть нельзя… Может, он меня не узнал?» Бобровский взглянул на Извекова прямо, в глаза. Извеков улыбнулся ему, как дорогому другу. Глаза жандармского филера смеялись.
Бобровский еще раз тяжело вздохнул, вытащил узелок из-под лавки, встал и направился к выходу. Извеков двинулся за ним. Так вместе они сошли на станции Нарышкино.
Досадуя на себя, что не решился бросить узелок под лавкой, Петр Бобровский спустился с платформы, и направился к лесу. Извеков следовал за ним в пятнадцати шагах. Бросить узелок с листовками уже не было случая. Бобровский повернулся и пошел обратно к станции. Извеков подошел к нему:
- Что ж мы, господин Бобровский, ходить будем? Я вас арестую.
В глазах Извекова горел нешуточный азарт. Ведь самая захватывающая охота – это охота на человека. Он даже подобрался, как охотничья собака, но Бобровский и не думал бросать узелок… Как и любой порядочный человек, уличенный в чем-то неблаговидным, он впал в некий род прострации. Понурившись, он шагал к станционной будке, возле которой уже стояли местный начальник станции и полицейский стражник…
- Хорошая работа Стефан Дмитриевич, начальник Извекова, генерал-майор Сильницкий лучился довольством.
- Больше всего я боялся, что он оставит листовки под лавкой, скромно улыбнулся Стефан Извеков, Тогда бы мы ничего доказать не смогли. Но, как видно, жалко стало…
- Эта жалость станет ему в три года в Вологодскую губернию… Если мы сможем доказать не только распространение, но и изготовление.
***
Семинарист Михаил Синайский ворвался в квартиру братьев Пересов.
- Петр арестован! – выпалил он завтракающим братьям.
- Откуда известно? – тут же спросил Борис.
- Передали из тюрьмы. Он там… Уже весь город гудит! Одни вы ничего не знаете…
(«Весь город» в представлении Михаила Синайского – это их социал-демократическая группа и несколько распропагандированных рабочих).
- Черт! – Михаил Перес в сердцах бросил вилку. Она громко прозвенела по столешнице.
- Нужно переиздать листовку, и добавить туда несколько слов об аресте Бобровского, сказал Борис Перес, Тогда мы освободим его от обвинений в изготовлении листовок, и останется только распространение. А за это всего – шесть месяцев!
Молодые люди бросились на квартиру Каринских. На пороге их встретила Дуняша:
- Никого нет дома. Барин и барыня поехали к господину Рейнгардту…
Молодые люди поехали на Введенскую улицу. На пороге их встретила прислуга:
- Господа уехали с Каринскими к себе на дачу.
Борис Перес только сплюнул. Уехали на дачу в будний день, в середине апреля! Это значит – уже узнали о провале Бобровского, перетрусили и удрали.
Оставался еще один выход…
- Авдотья Никитична! – уговаривал он Дуню, оттесняя ее в глубину коридора, Дело у меня, спешно нужно переписать эту бумагу, срочно, спешно… Барин знает, знает, он просто забыл сказать… Буду без него работать… Так закрой же дверь, Авдотья!
Он рванулся к пишущей машинке, и остановился, как вкопанный… «Ремингтон» был покрыт колпаком, на котором висел замочек… Такого никогда еще не было… Борис Перес повернулся к шкафу, в котором лежала восковка. Он оказался заперт на ключ. Сверху на дверке был пристроен еще один замочек.
У Переса опустились руки.
Он подошел к дверце шкафа, взял замочек в ладонь, повертел его в проушине, даже нажал – и отпустил. В случае чего Дуняша станет для Каринского свидетелем попытки ограбления со взломом, а навыков вора-домушника бывший студент не имел.
Еще на что-то надеясь, Перес выскочил в коридор:
- Дуняша!!!
Дуня с удивлением выглянула из господских комнат:
- Чего-сь?
- Дуняша! Почему это машинка на ключ заперта?
- Я не знаю… Значит, барин заперли…
- А ключ? Ключ он тебе не передавал?
- Не передавали… А что случилось?
- Ничего.
Напоследок Перес хлопнул дверью.
***
Вернувшись через три дня с дачи, Рейнгардт и Каринский делали вид, что не замечают молодых людей, в обществе которых проводили прежде столько времени. А молодые люди в упор не видели прогрессивных орловских адвокатов…
ОЧЕРК 3: ОБМИШУРИЛИСЬ
Соболев содержатель гостиницы был не в духе… Мало того, война с японскими макаками началась как-то не так, еще и зима выдалась затяжная, вот март наступил, а весны так и не видать… А тут еще слухи, что революционеры вместе с макаками готовят покушение на Государя Императора… Вот прибывшие накануне постояльцы, очень подозрительные типы. Только устроились, не позавтракав, залились в город на весь день, появились вечером… Вот что делать доброму человеку целый день в городе в такую погоду? А сегодня ни свет ни заря наладились уезжать. Подай им паспорта, и все… Уезжаем, дескать, и все… А может быть…
Номера Соболева выходили окнами на вокзал Московско-Курской железной дороги. Краем глаза хозяин заметил пристава Байховского, входившего в здание вокзала. Соболев повертел в голове мелькнувшую идею, громко кликнул коридорного, широким жестом указал ему на стойку, буркнул: «Смотри мне!», торопливо застегнул шубу, и, увенчав себя меховой шапкой, толкнул наружную дверь. Через десять минут он горячо втолковывал исполняющему дела Второй полицейской части города Орла:
- …Ей Богу, Иннокентий Николаевич, сицилисты у меня в гостинице гнездо вьют… Два дня уже уходят заутро, возвращается вечером… Вот что может делать цельный день в городе добрый человек? По улицам шататься? По церквам ходить? А сегодня как шилом их в одно место – съезжаем, говорят, паспорта давай… Точно, Иннокентий Николаевич, нечистое дело, революционеры у нас появились, выбирают, кого взорвать! Сицилисты…
Исполняющий обязанности пристава Второй части Иннокентий Байковский помолчал, и тряхнул головой:
- Разберемся, Иван Степанович. Разберемся.
Байковский не стал заморачиваться разработкой операции по правилам сыскной науки. Он просто взял двух ближайших городовых и вломился в гостиницу, протопав по лестнице к номерам прямо в шинели и приказной папахе. Соболев подкатился к конторке, выхватил из-под крышки два паспортных бланка, жестом поманил за собой коридорного: Байковскому нужен был второй понятой.
Им не повезло. На стук в коридор из номера выглянул один человек. Его товарищ, как видно, ушел, пока хозяин гостиницы бегал за приставом. Увидев постояльца, Байковский насторожился. Человек действительно внушал подозрение своей какой-то «затёртостью», неприметностью: средний рост, среднее телосложение, совершенно невыразительное, какое-то «стёртое» лицо. Даже по одежде невозможно понять род занятий – то ли коммивояжер, то ли приказчик, то ли вообще студент, переодевшийся в статское платье. «Затертый» постоялец с удивлением оглядывал собравшихся.
- Городской пристав Второй части города Орла Байковский! – Иннокентий Николаевич немного повысил себя в должности, – Па-а-апрашу представиться!
- Фролов Николай Иванович, к Вашим услугам, господин пристав, - пролепетал постоялец, - А в чем дело?
Соболев сунул в руку Байковского соответствующий паспортный бланк.
- Фролов Николай Иванович? – переспросил, не теряя величественности, исполняющий дела пристава Паспорт выданный Петербургским градоначальником двадцать седьмого июля одна тысяча восемьсот девяносто седьмого года?
- Да, это мой паспорт, – постоялец заметно нервничал.
- Сегодня утром вы сообщили о желании съехать с гостиницы.
- Абсолютно точно.
- Несмотря на то, что заплатили за гостиницу за неделю вперед…
- Это наше дело…
- Боюсь, Вам не удастся уехать сегодня днем, Байковский по прежнему оставался воплощением величественности, Вам придется пройти с ними. Для выяснения вашей личности.
- Почему?
- Вот этот ваш паспорт фальшивый!
Коридорный тихо охнул.
- Сицилист, процедил Соболев.
Они не поняли, что Иннокентий Байковский, прекрасный физиономист и психолог, отчаянно блефовал. Он чувствовал по поведению постояльца, что дело нечисто, но доказать подложность документа конечно не смог бы.
- Я вас задерживаю. Для выяснения вашей личности, величественно изрек Байковский.
- Ну что вы, зачем задерживать! – засуетился постоялец, Почему и сразу задерживать? Я сейчас вам все объясню… Только для этого нам стоит пройти ко мне в номер…
Он отступил в комнату, за ним втолкнулись два городовых и величественно вплыл Байковский. Хозяин гостиницы Степанов и коридорный заглядывали в комнаты через дверь.
- Сейчас все разъяснится, господин пристав, постоялец суетливо вынул из кармана пиджака какой-то документ и подал Байковскому.
«Департамент Полиции, - прочитал Байковский, Удостоверение № 7862… От 7 декабря 1902 года… Податель сего, Сергеев Николай Павлович, является сотрудником Департамента Полиции… Особого отряда наблюдательных агентов… Директор Алексей Лопухин» по мере того, как он читал документ величественность его куда-то испарялась. Тем не менее, он не захотел сдаваться сразу:
- Но это удостоверение агента Сергеева, а вы Фролов!
Постоялец тонко улыбнулся, и вытащил из кармана еще один паспортный бланк:
- Я Сергеев Николай Павлович, вот мой паспорт, глаза его светились торжеством.
И это торжество взбесило Байковского. Теряя остатки самообладания, он взревел:
- Обыскать!
Городовые притиснули постояльца к стенке, зафиксировали руки и сноровисто обхлопали карманы. На свет были извлечены записная книжка и листок с адресами. Байковский прочитал первые две строчки: «Рейнгардт Александр Николаевич, Введенская улица, собственный дом», «Цодиков Иосиф Абрамович, сельскохозяйственный отдел земской управы» аккуратно сложил лист, и, не взглянув на постояльца, сказал:
- Я задерживаю вас, Фролов вы или Сергеев, для выяснения вашей личности и установления характера ваших занятий, и, обернувшись к городовым, бросил:
- В часть его!
Всему Орлу было известно, что присяжный поверенный Рейнгардт является опасным марксистом, а Иосиф Цодиков видный эсер, выслан под негласный надзор из самого Петербурга.
***
Поручик Владимир Панфилов, адъютант начальника Орловского губернского жандармского управления казался воплощением энергии. Он ворвался в камеру арестованного, смерил Сергеева презрительным взглядом, и бросил через плечо:
- Этот?
- Этот Ваше Благородие…
- Значит, вы утверждаете, что состоите наблюдательным агентом так называемого «летучего отряда» Департамента Полиции, обратился Панфилов к Сергееву.
- Так точно-с, господин поручик!
- И прибыли к нам в командировку?
- Так точно-с, господин поручик!
- И с каким заданием прибыли к нам? - казалось, что Панфилов не выговаривает слова, а выстреливает их в собеседника, громко и отрывисто.
- Не имею-с право разгласить, Ваше Благородие…
- Ничего! Разберемся и с вами, и с вашим заданием! – и через плечо, Пусть еще немного посидит у вас. Мы его выведем на чистую воду!
На следующий день в двенадцать дня поручик Панфилов, воплощенная предупредительность, поскребся в дверь кабинета своего шефа, генерала-майора Павла Петровича Сильницкого и услышав громкое: «Войдите!» просочился в кабинет. В правой руке, но почему-то на отлете, он держал бланк телеграммы.
- Ваше Превосходительство! Павел Петрович! Тут понимаете ли, вот какое дело… Пришла телеграмма, ответ на наш запрос…
- Хватит мямлить! Давай к существу дела.
- Сергеев тот, за кого себя выдает, - лицо Панфилова выглядело обескураженным, - он действительно наблюдательный агент Особого отряда Департамента Полиции.
- Хм… Значит, все-таки «летучий отряд»… Налетели вороны… Визит Его Императорского Величества готовят, боятся, что мы сами не справимся! Сергеева отпустишь и извинишься перед ним… Да, пригласи мне Извекова…
- Слушаюсь! – Панфилов поспешно скрылся за дверью.
Чуть позже, выпуская Сергеева, он тоже воплощал собой предупредительность…
Оставшись один, генерал-майор Сильницкий встал из-за стола, прошелся по кабинету, посмотрел на портрет императора, выполненный в полный рост, покачал головой: «Не доверяют… Мне не доверяют! Морока с этими высочайшими визитами! Но мы еще посмотрим, кто кому утрет нос».
В дверь постучали. Сильницкий поспешно занял свое место и крикнул:
- Войдите!
Вошел плотный усач средних лет в унтер-офицерском мундире:
- Ваше Превосходительство! Унтер-офицер Стефан Извеков по вашему приказанию прибыл.
- Вот и хорошо, что прибыл… Стефан, ты кем был до меня? Простым унтером. Кем ты при мне стал – филером управления, с жалованием наблюдательного агента!
- Так точно, Ваше Превосходительство! И я это, доброту помню…
- А раз помнишь, вот тебе задание. Появились у нас в городе люди. Найди мне их. А как найдешь…
***
Через день Панфилов вновь стучался в кабинет Сильницкого.
- Ваше Превосходительство! Полицейскими Третьей части снова задержан человек, называющейся членом «летучего отряда» Департамента Полиции… Назвался Ивановым… Будем отпускать, Павел Петрович?
- Иванов, значит? – генерал-майор Сильницкий почему-то казался очень довольным, - Почему сразу отпускать? Пускай посидит… в полицейской части. А мы тем временем новый запрос отправим. В Департамент полиции. Составляйте, Владимир Александрович. Я подпишу.
***
Старший отрядный филер, Егор Тимачев был вне себя. Его подчиненные не просто «спалились» самым пошлым образом, но и фактически сорвали важную командировку. Он и его подчиненные вели от Москвы человека, по паспорту Адленберга Фишера, который вполне мог оказаться членом Боевой организации эсеров и готовить покушение на Государя Императора. Здесь, в Орле, во время предполагаемого визита… Но установить, или опровергнуть это необходимо было тихо, не привлекая внимания местного жандармского управления. И вот, едва установив первые связи Фишера в Орле, подчиненные дали раскрыть себя орловским жандармам. Что теперь прикажите делать?
- Как, как вы могли позволить себя арестовать? – шипел Тимачев.
Сергеев и Иванов сидели понурившись. Еще два филера «Летучего отряда» Захаров и Линёв – сидели у окна и с преувеличенным вниманием изучали что-то на улице, пряча ухмылки.
- На меня донес содержатель гостиницы, где я остановился, оправдывался Сергеев, Эти обыватели бывают такими подозрительными…
- Меня полдня «водил» человек. Усатый такой. Чернявый. Лицо круглое, чистое… Плотного такого телосложения… а потом подошел к городовому – и я в кутузке, - поведал Иванов.
- Усатый, плотный, говоришь… Интересно… Это филер местного управления, Извеков, сощурился Тимачев, Ты хочешь сказать, что не мог «стряхнуть с хвоста» местного филера? Встать!
И, не закатывая рукавов, Тимачев резко врезал подчиненному «под-дых». Как в свое время проделывал с самим Тимачевым знаменитый Медников, когда молодой еще Егорка упускал объект наблюдения. Иванов молча держал удары. Ему тоже хотелось в старшие отрядные филеры.
- Этот Извеков, сказал Тимачев, закончив экзекуцию, по-видимому, вел тебя от гостиницы Соболева, полгорода продержался у тебя на хвосте и вывел на тебя городовых… Самородок… Сорвал нам командировку… поглядел на подчиненных и закончил мстительно, Вот пусть и дальше разгребает грязь в здешнем управлении… Могли бы взять его к себе – но не возьмем.
Тельнов снял с вешалки скромное коричневое пальто:
- Ладно, я в местное управление. Алексей Александрович наверное уже прислали телеграмму местному генералу… Без меня из номера носа не высовывать! Закажите себе чаю, что ли…
***
Генерал-майор Сильницкий действительно в этот момент держал в руках телеграмму директора Департамента Полиции Алексея Александровича Лопухина. Директор выговаривал ему за арест своих агентов и даже намекал на неполное служебное соответствие старого генерала.
- Я-то как раз своему месту соответствую, - улыбнулся в усы Сильницкий, - а вот ты, из молодых – да ранний… Выскочка… Белая кость…
Генерал-майор Сильницкий очень не любил либеральничающих молодых людей из «хороших семей» «по знакомству» устроенных на высокие должности. В данном конкретном случае интуиция не подвела старого служаку: через пять лет именно бывший директор Департамента Полиции Алексей Лопухин сдаст революционеру-народнику Николаю Бурцеву агента охранки Евно Азефа. После того, как поймет из рассказов Бурцева, что Азеф - «двойной» агент… Скандал этот ударил как по революционерам, так и по политической полиции: с одной стороны партия эсеров фактически распалась на несколько самостоятельных групп, а с другой - агент охранки причастен к убийству дяди Императора. Это, судари мои… В общем, полетели головы… Но до этого пока еще пять лет…
- Панфилов!
- Я, Ваше Превосходительство!
- Владимир Александрович, составьте черновик письма для господина начальника Департамента. В том духе, что оба его агента были задержаны чинами общей полиции, Сильницкий тонко улыбнулся, и наше управление не имеет к этому ровно никакого отношения… А лучше даже так: «Пребывание в Орле Сергеева, Иванова и других филеров мне не было известно. Задержаны чинами общей полиции без моего ведома», - к концу небольшой речи генерал-майор Сильницкий просто лучился удовольствием…
Он утер нос этим молодым выскочкам из Петербурга.
***
Через три месяца, после завершения визита Николая II в город Орел, генерал-майор Павел Петрович Сильницкий был отправлен на пенсию «по выслуге лет»…
ОЧЕРК 4: УБИЙСТВО НА ЧЕРНОМ МОСТУ
Вечерело. Пролетка мягко катилась вперед по чавкающей грязью грунтовке. Ротмистр Петр Васильевич Аргамаков, начальник брянского отделения Московско-Киевского жандармского полицейского управления, дремал. День 26 марта 1907 года выдался у него хлопотным. Причем хлопоты оказались по большей части пустыми… Сначала учения с унтер-офицерами на станции Брянск-Льговский, потом поездка «по делам службы» (на самом деле – плановая встреча с секретным сотрудником) на станцию Синезёрки. Агент попался глупый, и ничего путного по делу Брянского комитета Всероссийского железнодорожного союза сообщить не смог. Впрочем, для суда собранной доказательной базы вполне достаточно.
Пролетка, между тем, приближалась к Брянску. Осталось переехать Черный мост через реку Десну, добраться до квартиры и лечь спать… Краем глаза Аргамаков увидел метнувшуюся неясную тень, затем одну вспышку, вторую, и все погрузилось в темноту…
Кучер Сергей Черняев сразу обратил внимание на неизвестных, шедших навстречу его пролетке. Один из них шел по одной стороне моста, второй – по противоположной. Это сразу показалось Черняеву подозрительным, и он хлестнул свою лошадь. Оба неизвестных метнулись наперерез пролетке, раздались выстрелы. Испуганная лошадь понесла. Выстрелы загремели уже вдогонку. Подвывая от страха, Чернов хлестал и хлестал кобылу, и натянул вожжи только на другом конце моста. Кучер оглянулся назад. Убийц не было видно. Тело Аргамакова осело, вывалилось из пролетки и упало прямо в весеннюю грязь.
Черняев заколотил в дверь сторожевой будки:
- Откройте! Откройте!!
На крики никто не отозвался. Будка казалась покинутой. Даже огонька внутри не было видно. И только дверь, запертая изнутри, выдавала присутствие людей.
Черняев заколотил кнутовищем в окно:
- Открывайте! Тут человека убили!
Щелкнул засов, на пороге появился сумрачный сторож со старой «берданкой»:
- Ну? Что случилось?
- Человека убили… Важного человека убили… - залепетал Черняев.
Два человека сидели в кустах и считали выстрелы:
- Семь… Восемь… Девять… Десять… Почти по полному барабану выпустили…
- Да… Не думал, что Н А Ш решится на такое…
- Ты второго рассмотрел?
- Где там! С дороги ни зги не было видно. А на мост полезть… Хорошо, что не полезли… Бог миловал…
Один из собеседников истово перекрестился, шепча: «Свят, Свят». Второй, помедлив, последовал его примеру.
- Поглядим, что там?
- Погляди, раз такой смелый! А по мне, так соваться не с руки. У них еще пули две или четыре в барабанах остались. Как раз на нас хватит.
- Как ты думаешь, кого это они?
- Главное, не нас. Давай выбираться отсюда, кум…
***
- Так что ж, ты, скотина, барина не повез?
- Ей Богу, лошадь устала Ваше Высокоблагородие.
(Допрашиваемый таким образом пытался подольстить исправнику, который был простым Благородием.)
- Ах, лошадь!
Хрясть! Полицейский исправник Буйницкий дал допрашиваемому хорошую затрещину. Голова допрашиваемого дернулась из стороны в сторону. Помощник исправника Мингин демонстративно отвернулся. Судебный следователь Шеляховский поморщился. И только жандармский ротмистр Куприянов, помощник начальника Орловского губернского жандармского управления по Брянску, остался равнодушен к происходящему. Он в это время осматривал тело убитого коллеги.
Пролетки, на которой ехал убитый, уже не было, но Черняев стоял тут же в качестве допрашиваемого свидетеля, переминался с ноги на ногу и с опаской поглядывал на исправника.
Буйницкий продолжал терзать кучера Ефима Лушина, подозреваемого в соучастии в произошедшем убийстве.
- Тебя, морда, вахмистр подряжал начальство отвозить?!
Лушин утвердительно качнул головой:
- Вахмистр… Да… Подряжали, Ваше Высокородие…
- Почему не повез?!
- Лошадь устала…
Хрясть! Влетела новая затрещина. Голова Лушина дернулась слева-направо. Буйницкий схватил его за армяк, и начал трясти как тряпичную куклу:
- Говори, кому сказал, что начальство повезешь?! Кто к тебе подходил?
- Никто, Ваше Благородь… Ой, отпустите!
- Кто к тебе… Посмотри мне в глаза… В глаза смотреть, скотина! Кто тебе сказал, что на мосту будет стрельба?
- Христом Богом клянусь… Ваше Высокородь… Ни сном, ни духом…
- Сколько тебе… В глаза смотреть! Сколько тебе злодеи денег заплатили, чтобы ты сказал, когда поедет начальство!
- Никто, никто не пла…
Хрясть! Новый удар.
- Так почему же ты не повез его, морда!
- Лошадь устала… Ой, отпустите, Ваше Высокородь, больно!
Буйницкий отбросил Лушина и тот полетел в весеннюю грязь. Повернувшись к жандармам, исправник указал на упавшего извозчика:
- Взять!
Два жандармских унтер-офицера подскочили к Лушину и стали поднимать его с земли, Лушин, едва поднявшись, вырвался из рук унтер-офицеров и снова повалился в грязь в ноги к Буйницкому с криком: «Барин, не губи!» Опешившие было жандармы схватили его за руки и оттащили в сторону, к пролетке, на которой приехали господин исправник с помощником. Один из них прицельно ударил задержанного в щиколотку мыском сапога. Лушин заорал, и тут же задохнулся от удара «под-дых», который нанес ему второй жандарм. Убитого Аргамакова они искренно уважали.
Буйницкий отвернулся от этого «эксцесса исполнителей», и подошел к убитому ротмистру, тело которого Куприянов укрывал форменным пальто.
- Что говорят ваши служащие? – подобострастно спросил Буйницкий жандармского ротмистра.
- Наши служащие говорят, что ротмистр Аргамаков приезжал к ним проводить учения в виду ожидающегося смотра, - суховато ответил Куприянов, - и что проследить его было легко, так как он не поехал «с передачей», поездом, то неминуемо должен был возвращаться по Черному мосту.
- У вас есть какие-то соображения по поводу мотивов убийства.
- Ротмистр Аргамаков провел несколько арестов и разгромил местный комитет железнодорожного союза в Льговском поселке. Вот вам и мотив…
- Ваши служащие подозревают кого-либо?
Куприянов вздохнул и стал по памяти называть фамилии.
Следующий час ротмистр Куприянов мог видеть необычайную активность исправника Буйницкого.
Тело убитого было, наконец, отвезено в Брянскую больницу, в морг.
Кучер Сергей Черняев был на всякий случай арестован вслед за Лушиным.
Льговский поселок был оцеплен вооруженными стражниками. Полицейские и жандармы под руководством Буйницкого и Мингина перевернули вверх дном квартиры подозревавшихся в убийстве рабочих железнодорожного депо Водопьяна, Николаенко, Ольховика, Бернацкого. И хотя не было найдено ни оружия, ни подрывной литературы, ни конспиративных документов, Буйницкий арестовал Николаенко и Бернадского за то, что они были в этот день на Льговском вокзале у поездов и путались в показаниях о времени возвращения домой. А Бернадский даже уезжал «с передачей» на Рижский вокзал…
Посмотрев на все это, Куприянов уехал к себе в Брянск. У него возникло стойкое ощущение, что активность Буйницкого ничего не даст. Но, по крайней мере, за это направление расследования беспокоиться не стоит. Ретивый исправник все раскопает и все проверит.
Но где же искать ниточку, ведущую к террористам?
***
В то время, когда у Черного моста происходили описываемые события, на другой стороне города Брянска, на Орловском вокзале в комнату жандармского пункта, в котором одиноко сидел дежурный унтер-офицер Романович, постучались два неприметных человека.
- Здравствуйте, господин унтер-офицер. Позвольте представиться: я - Сергей Иванов, а это - Петр Линёв. Мы агенты Московской сыскной полиции. Вот наши документы.
Внимательно прочитав удостоверения и поглядев паспорта, Романович приветливо указал посетителям на стулья:
- Чем могу служить, господа?
- Нет, это мы хотим оказать содействие жандармскому розыску. Мы слышали, что вчера вечером на Черном мосту был убит жандармский ротмистр Аргамаков…
- Я весь внимание.
- Мы приехали сюда по командировочному предписанию господина советника Дмитрия Ивановича Моисеенко, - начал Иванов и запнулся, заметив, как поморщился жандармский унтер-офицер: слухи о непрерывных кутежах начальника Московской сыскной полиции доходили даже до Орла, - Чиновник по особым поручениям Стефанов поручил нам следить за одним лицом, принадлежащим по секретным сведениям к московской партии анархистов-коммунистов. Указанное лицо было прослежено нами до Брянска. Вчера мы видели это лицо у Черного моста. В каком часу произошло убийство вашего ротмистра?
- Вы были свидетелями убийства?
- Я бы так не сказал… Мы просто предполагаем, что наблюдали подозрительных лиц незадолго до убийства на месте будущего убийства. Но для этого нужно сравнить время.
Унтер-офицер Романович внимательно посмотрел в глаза собеседника. Но глаза Иванова выражали детскую невинность.
- Выстрелов мы не слышали, и об убийстве узнали только сегодня, - вставил Линёв.
- Убийство произошло примерно в восемь часов двадцать минут вечера, - пробормотал унтер-офицер.
- Мы видели наблюдаемого около восьми часов. Правда? – обратился Иванов к напарнику.
- Да, точно, - подтвердил Линёв, - Причем, кроме наблюдаемого, там был еще один. Неизвестный.
- И вы можете их опознать?
- Своего наблюдаемого можем. Второго – вряд ли…
- И выступите со свидетельствами в суде?
- Выступим.
- Так. А что это за лицо, и как нам его найти?
- Для этого мы и появились здесь. Наблюдаемый жил возле Киевского вокзала, но часто наведывался на Брянский завод в Бежицу. Следовательно, он может появиться в ближайшее время на вашем вокзале.
Сердце Романовича учащенно забилось. Если сегодня ему повезет, он сможет рассчитывать и на повышение, и на награду. Схватить предполагаемого убийцу ротмистра – это же дело!
- В подобном случае сообщите мне подробные приметы подозреваемого лица…
Жандармское дело – кошачье. Раз – и цап! Но перед этим «цап» есть еще часы, когда кот сидит в полной неподвижности перед мышиной норой. Зябкое от природы существо, кот не замечает мороза, когда мышкует во дворе. От охотничьего азарта.
Подобно мышкующему коту, унтер-офицер Романович не замечал весеннего холода. Мерно прохаживаясь по то по одной платформе, то по другой, он произносил про себя: «Не тот, не тот, не тот», просеивая глазами толпу пассажиров. В животе урчало. Но Романович не рискнул покидать платформу: а вдруг во время его отсутствия появится подозреваемый? В шесть часов вечера его рвение было вознаграждено сполна: во время стоянки поездов № 2 и № 21 и «передаточного» поезда № 303, Романович заметил на площадке поезда № 2 еврейчика лет восемнадцати-двадцати, идеально подходящего под описанный ему словесный портрет.
Романович быстро подошел к вагону:
- Эй, господин хороший, пройдемте со мной!
Еврейчик дернулся к противоположной двери площадки, но она оказалась запертой, метнулся внутрь вагона, но уткнулся в грудь вышедшего на шум проводника. Романович взлетел вверх по ступеням площадки и в следующее мгновение завернул еврейчику руку приемом «джиу-джитсу».
Посмотреть на задержанного подозреваемого сошлась вся дежурная смена из трех унтер-офицеров и вахмистра. Романович, деловито охлопывая карманы еврейчика, последовательно извлек: «браунинг» с одной обоймой, коробку с семьюдесятью пятью патронами, отдельную коробочку с порошком и надписью «От перхоти», несколько писем и бумаг, паспорт. Жандармский вахмистр, начальник пункта записывал каждую извлеченную вещь в протокол. Ствол «браунинга» он понюхал, и что-то пометил в протоколе, порошок от перхоти повертел в руках и осторожно определил в сейф рядом с браунингом (а вдруг взрывчатка), а каждую бумажку вписал отдельно.
После этого Романович пригласил в комнату Иванова и Линёва, и, не раскрывая их личности и служебного положения, произнес:
- Узнаете ли вы представленного вам человека, господа хорошие?
Московские розыскные агенты, как и было заранее обговорено, блестяще сыграли роли недалеких городских обывателей:
- А как же, Ваше Благородие, его мы видели вчерась на Черном мосту, - сказал Иванов.
- Был он там, Ваше Благородие, - поддакнул Линёв, - а потом стреляли на мосту… Много… Оу!
Иванов зло пнул проговорившегося напарника в щиколотку. Но унтер-офицеру Романовичу было не до них. Он внимательно смотрел на задержанного.
Задержанный поник головой.
В это время раздался шум, и в комнату ворвался жандармский ротмистр Куприянов. Вахмистр вскочил для доклада, но ротмистр остановил его жестом «не надо». Куприянов подошел в плотную к задержанному, в упор глянул на него:
- Этот!
- Так точно, Ваше Превосходительство! – унтер-офицер Романович лучился от счастья, - Задержан мною по подозрению в соучастии в убийстве господина ротмистра Аргамакова!
- Молодец! Подтвердится – получишь награду. А это кто?
- Свидетели. Опознали преступника!
- Протокол опознания подписан?
Иванов и Линёв по очереди поставили свои подписи под бумагой, составленной вахмистром. После это Иванов как-то незаметно оказался рядом с Куприяновым, и тронул его за рукав форменного пальто:
- Можно злоупотребить Вашим вниманием, Ваше Превосходительство?
Они отошли в угол комнаты, Иванов начал показывать ротмистру свои документы и что-то зашептал на ухо. До унтер-офицеров донеслось только «сохранить конфиденциальность». После чего два агента как-то незаметно улетучились из комнаты.
Вахмистр поспешно убрал вещественные доказательства со стола, уступая его начальству. Куприянов утвердился за столом, достал бланк протокола:
- Фамилия, имя, отчество!
- Паспорт у вас…
- Все равно: фамилия, имя, отчество!
- Фроим Мовшев Краснощек.
- Сколько вам полных лет!
- Восемнадцать…
- Вероисповедание!
- В бога не верю…
- Можете не верить господин революционер, ваше дело такое – ни во что не верить… Но скажите: проходили ли вы в своей жизни обряд крещения или, может быть, обрезания? А может, конфирмацию? – в тоне Куприянова явно сквозил сарказм.
- Ладно, пишите «иудей»…
- Происхождение и народность!
- Мещанин. Из евреев.
- Место рождения!
- Киевская губерния, Родомысльский уезд, местечко Чернобыль.
- Признаете свое участие в убийстве, произошедшем прошлым вечером на Черном мосту?
- Не признаю.
-А это что? – Куприянов извлек из сейфа «браунинг», - Эта игрушка найдена у вас при свидетелях; - Куприянов прочитал что-то в протоколе вахмистра, и в свою очередь понюхал ствол, - О, стреляный! И судя по запаху, стреляный несколько часов назад.
- Не докажите!
- Почему не докажем? Вот протокол опознания – вы были на Черном мосту в то время, когда произошло злодейство, вас опознают два свидетеля. И револьвер1 у вас стрелянный… А вот и господин исправник пожаловали!
На пороге жандармского пункта стоял исправник Буйницкий.
- Присоединяйтесь, господин исправник, вы как раз во время…
Буйницкий буравил Краснощека своими маленькими глазками.
***
В четыре часа утра 30 марта пять конных вооруженных стражников тихо окружали домишко, стоявший в самом конце Льговского поселка прямо у леса. Вслед за стражниками шли два жандармских унтер-офицера и помощник исправника Мингин. Стражники отрезали домишко от леса, по знаку исправника спешились и взяли «драгунки» на изготовку. Один из унтер-офицеров принял поводья лошадей, второй подошел к Мингину.
- Так это тот дом, Захаров? – спросил помощник исправника, - Не ошибаешься?
- Как можно, Ваше Благородие… Туточки Краснощек квартировал со своим дружком…
- Ну, пойдем тогда…
- Пойдемте, Ваше Благородие.
- Они подошли к дому, начали стучать в дверь:
- Хозяева! Открывайте, полиция!
Дом оставался мертвым и безжизненным.
Захаров подошел к окну, и застучал:
- Иван! Лобачев! Открывай, не шали! Это я, Захаров, со мной – полиция!
Раздался стук, и распахнулось задняя дверь. Мингин и унтер-офицеры поспешили туда. На пороге стоял и настороженно смотрел на пришедших хозяин дома, Иван Лобачев, дворник при вокзале. На жизнь этот человек зарабатывал тем, что мёл за извозчиками мусор и конский навоз, остающийся на площади перед вокзалом.
- Почему не открыл вход с крыльца? – сурово спросил Мингин, - Есть ли в доме посторонние?
- С крыльца не ходят, - начал кланяться хозяин, - Пожалуйте в дом…Там найдете…
Полицейский и жандарм протиснулись в маленькую освещенную переднюю (но в данном случае заднюю) комнату. В остальном доме света не было. Все остановились, чтобы дать хозяину зажечь свет. Чиркнула спичка, и Мингин увидел в неясном свете керосиновой лампы молодого человека в черной короткой куртке, стоявшего в проеме двери. Тот моментально выстрелил в унтер-офицера Захарова, оказавшегося к нему ближе всех. Захаров кинулся на террориста, лампа погасла. В темноте раздалось еще несколько выстрелов. Ноги сами вынесли Мингина на улицу. Раздались винтовочные выстрелы. В первый момент помощник исправника подумал, что стражники стреляют в него, и, охнув, рухнул на живот, прикрывая руками голову. Кто-то перепрыгнул его, и помчался к лесу. Мингин сообразил, что преступник выбежал следом за ним, и стражники открыли по нему огонь. Он приподнялся, и, стараясь перекричать выстрелы, закричал:
- Живым бери гада! Живым!
Он увидел, как стражники Куракин и Тарабаров выстрелили практически одновременно, и человек упал на стылую землю. Мингин бросился к раненому, стал судорожно чиркать спичками. Наконец, на третьей спичке ему удалось осветить лицо и фигуру. Сомнений не было: черная короткая куртка, юное лицо почти лишенное растительности – это был человек, стрелявший в Захарова. Жив ли он? Дышит… Помощник исправника обыскал карманы лежащего. Так. Несколько писем… Паспорт… Зажегши пятую спичку, помощник исправника разобрал: «Климов Сергей Иванов»… Спичка погасла. А это что? Запасная обойма. Снаряженная. Да! Оружие! Оружие где?! На земле у тела лежал револьвер «маузер», обойма вставлена.
- Пахомов! – подозвал Мингин оставшегося унтер-офицера, - Перевяжи, а потом свяжи этого молодца! А то не дай Бог окочурится, или, того хуже, очнется и сбежит…
Второй жандармский унтер-офицер чертыхнулся, и стал поспешно привязывать лошадей к соседскому забору.
Между тем стражники окружили домишко Лобачева и изготовились стрелять.
- Отставить черти! – закричал помощник исправника, - Захаров остался в доме!
Как будто бы в ответ на его слова из дома разнеслось «Не стреляйте!», и с порога задней двери сполз Захаров. Мингин вдвоем со стражником Куракиным подхватили раненого унтер-офицера под мышки (тот довольно громко охнул) и оттащили от дома.
- Куда?
- В плечо…
- Пахомов! Перевяжи… кхм… гм… Захарова… - («Господи Помилуй, из-за этих «товарищей» собственного соратника уже товарищем нельзя назвать!») – Гапонов! Бери лошадь, скачи на вокзал! Дашь оттуда вот эту телеграмму, - (Мингин черкнул несколько слов на листке, вырванном из записной книжки), - господину исправнику, понял! Буйницкому! Повтори!
- Отправить телеграмму господину исправнику Буйницкому.
- Так. И пришлешь сюда двух извозчиков. Скажешь – я приказал.
Один из стражников ускакал в ночь.
Прошло два часа. Четыре стражника, унтер-офицер и помощник исправника оцепили дом со всех сторон. Раненые были увезены: Захаров – в приемный покой железной дороги, а Климов – в Брянский лазарет. Из дома никто не выходил, он казался вымершим и покинутым.
Вдруг в домике гулко прогремел взрыв, из окон на лицевой стороне повылетали стекла. Стражники изготовились к стрельбе, но больше ничего не происходило.
Светало. К домику подъехало несколько колясок, из которых вышли исправник Буйницкий, ротмистр Куприянов и следователь Шеляховский. Их сопровождали два десятка вооруженных стражников и жандармские унтер офицеры, которые тут же стали окружать дом.
Но не успел Буйницкий, подняв рупор, объявить засевшим в доме террористам ультиматум, как из окна вылетел и упал к его ногам «браунинг», а следом на пороге появился хозяин дома:
- Не стреляйте, Ваше Высокоблагородие! Выпустите, ради Христа! А оружия у меня нет, нет оружия!
- Выходи! С поднятыми руками!
Вслед за хозяином из дома вышли две бабы. Старшая – с зареванным лицом, младшая – белая, как мел.
- Террористов привечал, - ласково сказал Лобачеву исправник Буйницкий, беря его за бороду, - С ними вместе убийство злоумышлял, сволочь!
Старшая баба завыла в голос.
- Ни сном ни духом, - залепетал Лобачев, - комнату я сдавал, комнату, двум людям… Приходили, уходили, у них свои дела, у меня – свои…
- Браунинг твой?
- Мой. Куплен для защиты дома и семьи. А так я и пользоваться не умею…
- Взрыв в твоем доме отчего произошел?
- Не знаю… В подполе что-то рвануло… Наверное, квартиранты бонбу принесли… А я что… Я ничего не знал, Ваше Благородие… Мое дело – сторона… Комнату сдавал… За деньги…
Ротмистру Куприянову надоело созерцать, как борода Лобачева совершала вращательное движение в кулаке исправника, и он вошел в дом. Его взору предстала перекособоченная печь. Было ясно, что именно здесь, а не в подполе, произошел взрыв. Явно освобождались от улик. О! Кажется, «товарищи» собирались повеселиться от души! Вот две железные палки. Вполне подходят под определение холодного оружия.
Куприянов кликнул своих унтер-офицеров. Подчиненные Куприянова тут же занялись обыском всех помещений. Скоро на стол легли: бомба в виде параллелепипеда 9×6×7 сантиметров, пироксилиновая шашка, револьверные патроны (отдельно легли стрелянные гильзы), деревянная палка с чугунным острием и программа анархо-синдикализма. Корзина, ременной пояс и картуз не заинтересовали ротмистра.
- Ну что же, похоже, дело закончено, - сказал он следователю Шеляховскому.
- Я, пожалуй, отпущу Черняева и Лушина, - сказал, следователь.
- Конечно… Не возражаю.
- Я поеду допросить задержанного Климова.
- Хорошо. Но сначала выпишите ордер на арест Лобачева, его жены и племянницы.
- Все то вы знаете, - тонко улыбнулся Шеляховский.
- По должности положено… Да я просто нашел их паспорта в комоде! – улыбнулся Куприянов, - Вот, извольте видеть: вид на жительство Ивана Лобачева, вид на жительство его жены Марфы и его племянницы Авдотьи Поляковой. Все три просрочены.
Шеляховский сел за стол, и начал заполнять соответствующие бланки. В этот момент в дом вошел унтер-офицер четко отдал честь и что-то зашептал Куприянову. Куприянов повел бровями и нахмурился.
- Можете не спешить, - обратился он к Шеляховскому, отпустив подчиненного, - Климов умер только что в лазарете…
- Но преступление считается раскрытым?
- Раскрыто. Осталось написать рапорта.
ОЧЕРК 5: ОГРАБЛЕНИЕ
В час сорок ночи 20 ноября 1907 года, следуя точно по расписанию, на Мальцевскую платформу станции Радица прибыл поезд. Это была его последняя станция: здесь заканчивалась местная узкоколейная дорога, проложенная акционерным обществом «Мальцевские заводы».
Открылась дверь почтового вагона, на платформу спрыгнул разъездной почтовый чиновник Сушков и крикнул негромко:
- Эй, любезный!
Показалась тележка. Её катил станционный сторож Фролов. Сушков встал рядом с тележкой и вытащил из-под полы форменной почтарской шинели револьвер. Из вагона Фролову подали сначала большую шкатулку, потом большую плетеную корзину, в которой виднелись пост-пекеты. Фролов аккуратно поставил их на тележку. Из вагона спрыгнул еще один человек в шинели почтового служащего и захлопнул за собой дверь. Это был почтальон Редин. Он тоже вытащил револьвер, и вся троица тронулась в путь: Сушков впереди с револьвером на изготовку, далее сторож Фролов с тележкой, замыкал шествие Редин, озирающийся по сторонам.
Платформа оставалась совершенно безлюдной. Ничто не указывало на опасность. Несмотря на это, Сушков стоял с револьвером наизготовку, пока Редин и Фролов не занесли почту в зал для пассажиров.
Все эти предосторожности были не излишними, если учесть, что почтовые служащие везли с Мальцевских заводов кроме семи посылок, двух мешков с корреспонденцией – простой и заказной – еще четыре пост-пакета с деньгами конторы «Мальцевских заводов», всего на 3 110 рублей с копейками. Все это нужно было перегрузить в почтовый вагон поезда № 4, который должен был прибыть на станцию Радица примерно через сорок минут.
Наконец, Фролов с тележкой уехал, почта была размещена на лавке возле кассы, а рядом разместился Сушков с револьвером. В зале сидело человек пятнадцать-двадцать пассажиров, купивших билет на ночной поезд, большинство из них дремало. Окошко кассы было закрыто. Все было спокойно. Редин, отложив револьвер, пытался получше устроить корзинку с почтой на лавке. Именно в это время в зал станции вошли три прилично одетых молодых человека. Один, в пальто хорошего английского сукна и в кепке, направился к кассе, по-видимому, намереваясь купить билет. Второй, в драповом пальто и в котелке, и третий, в хорошей бекеше и мерлушковой папахе, остались стоять у дверей. Молодой человек подошел к окошку кассы, наклонился, чтобы постучать, и вдруг, резко повернувшись, схватил Сушкова за правую руку и приставил к груди оторопевшего почтового чиновника «маузер»:
- Не шевелиться, руки вверх!
Пара возле дверей выхватила револьверы. Одновременно среди пассажиров вскочили восемь молодых людей, и, доставая револьверы, продублировали приказ главаря:
- Не двигаться! Молчать всем! На месте положим!
Пассажиры превратились в соляные столбы.
Два молодых человека, в черных коротких куртках и картузах, подбежали к почтовым служащим, и наставили на них револьверы. Редин и Фролов подняли руки. Главарь шайки грабителей вытащил из ослабевшей руки Сушкова револьвер, и бросил его на пол. Туда же последовала шкатулка с деньгами и корзина для корреспонденции. Знаком он приказал сообщникам взять их. Никем не замеченный револьвер Редина сиротливо лежал на лавке рядом с шапкой и корзинкой, в которой лежали судок, чайник и шкатулочка с сахаром самого почтальона.
- Что за шум! Что за безобразие!
Грабители удивленно повернулись. Дверь кассы была открыта, на пороге стоял начальник платформы Мельников.
- Молчать! – закричал главарь, переводя «маузер» с почтового чиновника на Мельникова, - Иди сюда!
Мельников охнул, и захлопнул дверь.
Главарь повернулся и кивнул сообщникам. «Бекеша» подбежал к кассе и навел револьвер на неподвижных почтовых служащих. Главарь отвернулся от них, и застучал в окошко кассы:
- Открой! Открой, не то убью!
Мельников не отвечал. Тогда главарь ударил плечом в дверь деревянной перегородки, отделявшей кассу от зала, ударил еще и еще. Дверь затрещала и стала подаваться. Бандиты и пассажиры – все заворожено следили за главарем. Вот он расстегнул пальто (из-под него выглянул хороший костюм, пошитый у портного), и ударил дверь ногой в районе щеколды. Дверь вылетела, но ее мгновенно подперли с той стороны. Главарь навалился на дверь и выстрелил в открывшийся просвет. Истошно закричала женщина. Это была жена Мельникова, собиравшаяся ехать ночным поездом и коротавшая время в каморке мужа. Мельников продолжал удерживать дверь. Главарь просунул в просвет руку с пистолетом, и выстрелил. Дверь немедленно распахнулась. Мельников лежал, сжимая в руке саблю – свое единственное оружие. Если бы он решился ударить саблей по руке грабителя, то остался бы жив… Пуля попала ему в голову сверху, и, выйдя через шею, застряла в плече.
Несчастная вдова Мельникова забилась в угол, и продолжала визжать. Не обращая на женщину никакого внимания, главарь вырвал провод из телефонного аппарата и, высоко подняв его над головой, изо всех сил ахнул телефоном об пол. По каморке разлетелись эбонитовые брызги. Сидящая в углу женщина завыла в голос. Главарь вышел из помещения кассы, махнул рукой, и бандиты один за другим покинули зал. Последним вышел «драповое пальто».
В помещении станции повисла гнетущая тишина, прерываемая только причитаниями Мельниковой.
Внезапно на пороге снова возникла троица грабителей. Главарь, с глазами, белыми от ярости, пошел прямо на пассажиров:
- Кто «маузер» взял, признавайтесь, а то всех убьем!
Тихо, по-собачьи, завыла дородная баба. Интеллигентного вида пассажир, в «чеховском» пенсне и с «чеховской» бородкой, укутанный в плед, закрыл лицо саквояжем, который держал в руках. «Бекеша», между тем, забежал в кассу, и тут же появился, неся в руках «маузер»:
- Вот он, пошли!
- Кончай ботало чесать, срываемся1, - подал голос «драповое пальто».
Грабители удалились. Напоследок до пассажиров донеслось:
- СтопарИть с тобой мокрО2…
Через двадцать пять минут на Мальцевскую платформу станции Радицкой прибыл жандармский унтер-офицер Романович с двумя жандармами и девятью солдатами Каширского полка. Осмотрев место преступления и прилегающую территорию, он определил направление отхода банды, и отправился им наперерез. Воинская часть, стоящая на окраине села Паровозная Радица была поднята по тревоге, и обошла село, сделав по пути несколько обысков. Одновременно из поселка Бежица были высланы два конных разъезда по направлению к Мальцевской платформе. Но и они никого не встретили. Банда надежно укрылась на заранее намеченных «хазах».
ОЧЕРК 6: БУДНИ ПЕРЛЮСТРАТОРА
Чиновник почтово-телеграфной конторы города Орла в чине надворного советника Петр Васильевич Архангельский поднялся к себе в квартиру. Она находилась при конторе, на втором этаже, что было удобно во всех отношениях. Поцеловал жену, отнес портфель к себе в кабинет и вышел к столу, за котором сидела уже вся семья. В семье бывшего поповича Архангельского обед был делом святым. Окно на Садовую улицу было открыто, слышно было, как чирикали воробьи. Эта часть города считалась «господской», городовые гоняли отсюда крикливых разносчиков, лотошников, точильщиков и прочую шелупонь. Поэтому семья надворного советника могла наслаждаться покоем.
Поцеловав в макушки дочку и сына, Петр Архангельский сказа жене: «Я поработаю в кабинете», проскользнул в комнату, щелкнул ключом, задернул портьеры, положил портфель на стол и зажег спиртовую горелку блестящего никелированного кофейника. В ожидании, когда закипит вода, размял пальцы, сложив их в «замок» и выгибая ладонями наружу, попробовав каждый палец на гибкость и напоследок пошевелив ими в воздухе. От ловкости и гибкости его пальцев сейчас очень многое зависит.
Наконец, стеклянный колпачок крышки стал белым от пара. Тогда (и только тогда!), Петр Архангельский щелкнул замком и извлек из портфеля пачку писем, которую отобрал сегодня в течение дня. Сняв крышку, он подставил первый конверт под столб пара, прислонив его к ручке кофейника. В перлюстрационных пунктах для этой цели использовалось довольно сложное устройство, помесь электрического чайника и пюпитра – аппарат для вскрытия писем паром. Архангельский обходился устройством «двойного назначения». Он пребывал сейчас не в ипостаси надворного советника, а своей второй, скрытой, которая называлась «вспомогательный сотрудник по доставлению совершенно секретных сведений» Орловского ГЖУ, то есть, почтовый перлюстратор.
Наконец, струя пара достаточно размягчила клей. Мурлыкая мотивчик из модной оперетки, Архангельский снял письмо и поставил на его место следующее, и, действуя специальной длинной спицей, ловко вскрыл клапан конверта. Тонкость заключалась в том, что если вскрывать клапан с острого конца, он неизбежно рвется. Если же специальной длинной спицей поддеть основание клапана, и вести ее вдоль клеевого шва, вращая при этом пальцами вокруг своей оси, то клапан отходит как бы сам собой.
Петр Архангельский развернул письмо. Это была деловая бумага от присяжного поверенного Александра Николаевича Рейнгардта к купцу Медолазову с согласием вести его дело. Пробежав глазами письмо до конца, Архангельский хотел уже отложить его в сторону, но что-то его удержало. Какое то несоответствие в тексте.
Архангельский перечитал письмо еще раз. Вот оно: «В сложившейся ситуации я настоятельно советовал бы Вам перелицевать шубу. В любом случае, я готов заниматься Вашим делом». Странно, при чем тут шуба? Ведь Рейнгардт – присяжный поверенный, а не портной…
Архангельский покачал головой, хотел уже запечатать письмо, но передумал, и, отложив письмо Рейнгардта в сторону, решительно взялся за следующее. Ему положительно не везло. Письмо Ильинского-старшего, известного в городе кадета не представляло оперативного интереса. Как и письма его сынка, известного социал-демократа. Вообще, Ильинские очень осторожные люди… А Курбатов, обозначенный в списке полковника Власьева как глава социал-демократического комитета, кажется, вообще писем не пишет. А письмо ему, присланное из Харькова, не говорило ни о чем серьёзном.
Вздохнув, перлюстратор вынул баночку с конторским клеем и стал запечатывать конверты. На каждый конверт он ставил условный знак, говорящий, что письмо уже подвергалось вскрытию – точку на одном из уголков. После чего конверт отправлялся под специальный пресс, чтобы, просохнув, он не выглядел покоробленным.
Последним он взял письмо Рейнгардта… Шуба… Шуба… Стоп! «Вывернуть шубу» это… это… недавно ведь говорили что-то об этом в Общественном собрании… У купцов «вывернуть шубу» означает устроить фиктивное банкротство! Всё стало на свои места. Архангельский решил переписать письмо Рейнгардта. Александру Алексеевичу Власьеву наверно будет интересно познакомиться с очередной аферой предприимчивого социалиста-революционера.
Полковник Александр Алексеевич Власьев, начальник Орловского губернского жандармского управления, очень переживал, что у него нет своего перлюстрационного пункта. В Петербурге, Москве, Харькове, Киеве – есть, а в Орле – нет. Это несправедливо. Разве Орел не является крупным железнодорожным узлом? Разве здесь не скапливается корреспонденция? И он с присущей ему решительностью завербовал почтового чиновника вскрывать письма орловских обывателей…
1 до революции в России пистолеты называли «револьверами».
1 Кончай разговаривать, уходим («блатная музыка»)
2 Грабить с тобой опасно («блатная музыка»)
Сконвертировано и опубликовано на http://SamoLit.com