Я поехал в Ржев через 2-3 дня после его освобождения Красной Армией. Издалека город казался нетронутым войной. Вблизи же он был похож на театральную декоpацию - один фасад, а за ним ничего. Стены, в основном, стояли, но за исключением стен всё было сожжено, подорвано или разрушено снарядами. Всё в руинах кроме нескольких домиков, в одном из которых я и остановился. Выйдя на улицу, я услышал как кто-то на баяне исполнял “Дорогая моя Москва”. Настолько трогательно было слышать эту музыку на грустных, мертвых улицах, что я пошёл на её звуки и познакомился с музыкантом - веснушчатым светловолосым тринадцатилетним пареньком по имени Виктор Волков. Он мне напоминал типичного американского мальчика, наверное потому что был очень похож на моего племянника, Джонни Сноу. Там же были его мать и дед, Александр Волков, ветеран русско-японской войны. Там же была и девочка-сирота Маякова Лена.

Эти четверо были среди 200 жителей Ржева уцелевших от довоенного 65-тысячного населения. Мой рассказ пойдет именно о Лене, так как для меня она олицетворяет бессмысленные страдания, постигшие миллионы мирных жителей. Внезапно оказавшиеся в немецком тылу, они, в отличиeoт Пани и Лизы (девочки-партизанки из предыдущего рассказа), не способны были воевать, но и не могли избежать войны.

Лена была одета в грязное клетчaтое ситцевое платье, полинявшую красную кофту, залатанные чулки и разбитые туфли. Это была её единственная одежда. Её лицо было привлекательным, но голова слишком большой для её истощённого тела. Красивые, но запавшие чёрные глаза и всё её лицо, заострённое от скорби и страданий, могло бы принадлежать 40-летней женщине. В 13-летнем возрасте Лена потеряла всё, что ей было дорого, и почти всех близких.

Немцы оккупировали Ржев в октябре 1941 года и стояли в нём до марта 1943. До их прихода Лена училась в четвёртом классе школы, сейчас разрушенной. Она была активным пионером своего класса, из которого выжили лишь она и Виктор. Виктор заметил её бродящей по улицам после ухода немцев и привёл в побитый осколками дом своих родителей.

Вновь и вновь расправляя складки своего грязного ситцевого платьица, она смотрела на меня своими огромными глaзами и говорила длинными предложениями, которые захватывали её дыхание, прерываемыми длинными паузами. Её отец и мать работали на хороших должностях и неплохо зарабатывали, вполне достаточно, чтобы купить небольшой дом и ухаживать за жившей с ними Лениной бабушкой. Потом бомба упала на дом, частично его разрушив. Но Лена не пострадала, так как была в подвале с мамой. Затем немцы пришли в Ржев и заняли их дом, частично починив его. Хозяев поселили в одну из комнат - они должны были работать на немцев: убирать в их комнатах, обстирывать и чистить им сапоги.

-Я полагаю, они вас кормили?

-Нет, они нам ничего не давaли, но мы готовили суп из картофельных очисток и из их объедков.

-А как они с вами обращались?

-Как с нами обращались? Они не говорили по-русски и только кричали на нас, так что нам оставалось лишь догадываться, чего они хотели.

-Неужели не было ни одного немца, пожалевшего тебя? Неужели хотя бы раз они не дали тебе конфету или чего-то вкусного?

Лена надолго задумалась, а затем посмoтрела на меня и отрицательно покачалa головой.

-Большой офицер, живший с нами, каждый день ел ассорти из иностранной коробки. Однажды, принеся ему сапоги, я попросила конфету, но он лишь выставил меня за дверь. В следующий раз, когда я его попросила, он ударил меня по голове.

Ленина бабушка заболела тифом. Все больницы в городе были закрыты. Через несколько дней она умерла, и немцы приказали её тут же похоронить. Отец и мать тоже были больны, но им пришлось зимней ночью отвезти тело на кладбище. Лена пошла с ними. Когда они вернулись, отец слёг в бреду и вскоре умер. Лена помогла матери отвезти его на холодное страшное кладбище.

Затем немцы выгнали их из дома, и они отправились в деревню к маминой сестре. Вскоре и мать и дочь слегли с тифом и попали в небольшую деревенскую больницу, которая пока не была закрыта.

-Я была в больнице 8 дней, - сказала Лена своим приятным печальным голосом. - Всё, что было поесть - это 100 грамм хлеба в день. Как только я смогла ходить, мама отправила меня к тёте. Однако оказалось, что их к тому времени угнали всей семьёй в Германию. Так что я вернулась назад в город к маминому брату. У него было семеро детей и все спали в одной комнате, потому что в доме стояли немцы, но дядя меня приютил.

-А как же мать?

-Примерно через неделю я встретила на улице женщину, которая сказала мне, что моя мама умерла. В первый раз за всё время Лениного речитатива её глаза наполнились слезами.

Я обнял её, у меня самого стоял комок в горле, и мы оба смотрели в пустоту комнаты. Все окна были разбиты и заколочены досками, за исключением одного стекла. Через него проникал слабый серый свет, бледное солнце русской весны. На подоконнике лежала открытая книга Гоголя старого издания, в переплёте из полинявшей светлой кожи.

Я думал, что её читал старик, но это был Виктор, дедушка сказал, что неграмотен. В углу висела большая начищенная икона Девы Марии с младенцем. Мать и старик были религиозны, а дети атеисты. В комнате ничего не было за исключением нескольких раскачанных стульев и грубого дощатого стола. Остальную часть дома занимали солдаты Красной Армии. Они входили и выходили, не задерживаясь. Им прихoдилось слышать подобные рассказы множество раз.

-Как была жизнь у дяди? Кормили ли вас немцы?

-Я устроилась на дорожные работы, носила камни и кирпичи.

-Платили ли вам немцы?

-Они давали нам муки раз в неделю, примерно полкило. Я ещё ела объедки, но у меня часто болел живот.

После начала русского наступления, когда Красная Армия приближалась к Ржеву, немцы выгнали из города почти всех жителей, переживших зиму. Лениного дядю вместе с остальными угнали на запад, но она спрятaлась и каким-то образом умудрилась выжить. За два дня до того как покинуть город, немцы загнали оставшихся русских в единственную уцелевшую в городе церковь. На этот раз Лена послушалась. Тех кто возражал или пытался бежать, убивали на месте.

Трудно поверить рассказу Лены, но я поверил из-за того, что видел своими глазами этим утром. На одной из улиц с непролазной грязью, стояло несколько относительно неповреждённых домов, и мы с русскими офицерами их проверили. В одном из домов мы увидели кошмарную сцену, где вся семья была убита. Сам дом не пострадал от бомбёжек, но все шкафы и ящики были открыты, содержимое разбросанно по полу, картины разбиты, мебель сломана или опрокинута. Искали ценности.

Первой была мать, замёрзший труп которой блокировал узкую прихожую. Её голова была плоской с одной стороны возможно из-за удара прикладом. В гостиной на софе лежало полуголое тело мальчика с приятными чертами лица, очень светлыми волосами и широко открытыми голубыми глазами. Он был истощён от болезни, его деформированная рука вряд ли была толще кости. В его груди и голове я насчитал семь аккуратных пулевых отверстий, он был расстрелян в упор. За ним за загородкой были тела двоих меньших детей, почти обнимавших друг друга. Они были убиты тем же способом, а в следующей комнате лежало тело ещё одной женщины, также застреленной “суперменом”. Прямо напротив через улицу была другая такая же сцена, где в спальне была убита старая женщина, а дом разграблен.

Со слов русских, на другой улице были найдены трупы семьи Садовых. Отец и мать были застрелены, дочь заколота, сын застрелен в правый глаз. Другая 18-летняя дочь была изнасилована и задушена. Неподалеку пятимесячная девочка была застрелена в голову.

Лена видела, как застрелили старую женщину возле её дома. Она была больна и yмоляла не гнать её в церковь - вероятная причина, по которой нацисты убили её и многих других. Повсеместно отступавшие немцы загоняли мирных жителей в здания и взрывали их минами замедленного действия. Солдаты Красной Армии разминировали церковь, в которую нацисты загнали Лену и ещё 150 жителей. С её слов, под грохот взрывов, она провела в церкви три дня и три ночи. Наутро внезапно настала тишина и она, более чем за год, увидела первого русского солдата. Лена выбежала на улицу, обняла его и побежала со всех ног к своему дому. Ранее дом чудом уцелел и был занят немцами, хотя всё вокруг было разрушено.

-И что оказалось, Лена?

-Ничего не осталось, - сказала она со своей странной улыбкой и с глазами полными удивления. - Совсем ничего не осталось, немцы всё сожгли, покидая дом. Таков был рассказ Лены, а скорее его бледное описание, которое было мне по силам.

Что же касается Виктора и его семьи, они до сих пор были бы в плену у немцев, если бы не смекалка его матери. Пока мы разговаривали, она стояла, облокотившись на стул, с тяжёлым равнодушным лицом. Но теперь она заговорила. В свои 36 она преждевременно состарилась. Как и Лена, за год пережила лет двадцать. На ней также было дешёвое ситцевое красное платье с рисунком и драный зелёный свитер, но я заметил, что она хорошо одевала Виктора. У того было пальто с меховым воротником и валенки.

Мать Виктора сказала, что её муж и брат воевали в Красной Армии. Другой 17-летний брат был угнан в Германию. Она работала почтовым работником. Как и большинство населения, не успела эвакуироваться. Немцы поселили её семью в одну из комнат и заставили себе прислуживать. Есть не давали, она ела картофельные очистки и временами выменивала вещи на еду в деревне. Каждый раз, когда она возвращалась в Ржев, немцы забирали большую часть еды прежде чем пустить её в город.

-А как же те, у кого не было ничего на обмен?

-Oни голодали или отправлялись в Германию на работы.

Мать Виктора продолжала.

-За несколько недель до возвращения Красной Армии немцы начали угонять всех из Ржева по Смоленской дороге. Стояла слякоть, наши валенки насквозь промокли. Большинство были больны или ослаблены голодом, среди нас - тысячи стариков и детей. Многие умерли прямо на дороге. И у моего отца, и у сына поднялась высокая температура. Мы умоляли немцев разрешить нам остаться, но они продолжали гнать нас вперёд. Накoнец, нам удалось выскользнуть из колонны и спрятаться в кустарнике неподалеку от деревни Коробейнич. Каждый раз когда немцы к нам приближались, мы кричали: «Тиф!», и они уходили. Так мы прятались примерно дней десять до прихода Красной Армии в Коробейнич. Увидев первого русского солдата, мы встали на колени и, плача, обняли его.