Справедливо было бы обвинить Жученкова в равнодушии к делу, которым он занят. Достаточно вспомнить, как сражается он с бюрократами, пытаясь создать в школе военный кабинет. Как переживает из-за того, что он, военрук, отстранен от командования "Зарницей". Как радуетќся скромным успехам, сделанным восьмиклассниками в английском языке. И все-таки подлинный протест, решительный, даже отчаянный возникает по поводам сугубо личным: директор присвоил часть зарплаты Жученкоќва. Видящий, как и положено писателю, все окружающее острее, чем друќгие, он все-таки лишь регистрирует, отмечает весь тот ворох безобраќзий, которые творятся и в интернате, и в деревне. Что ж, казалось бы, и эта гражданская пассивность характерна для антигероя, рожденного ныне осужденной эпохой. Но как быть, если автор повести и антигерой в буквальном смысле слиты воедино? Возможен ли писатель, который лишь наблюдает, не сострадая хотя бы? Который занял позицию: вы - ученики, учителя, деревня и даже все, что шире - сами по себе, я - Жученков со своим внутренним миром - сам по себе? Вот почему этот, бесспорно одаренный, эрудированный, тонкий человек, ко всему - знаток языков и поп-музыки /она как бы постоянно сопровождает чувства и мысли Жученкова/ вызывает искреннее сочувствие, а симпатизировать в полной мере ему, увы, невозможно. Тут - явный сдвиг с гуманной позиции, а это - нарушение одного из основных законов творчества.