С питанием проблем не было, хотя попреки в адрес явно лишней жилицы вновь сыпались от всех троих. Мачеха, почему-то любившая Борю как родного, Настю пропорционально возненавидела, всякий раз называя прожорой и ставя в пример ее брата, который съест на завтрак отбивнушку-другую – а к гарниру не прикасается, эта же как нападет на макароны или кашу – за уши не оттянуть. Следует отметить, что мачеха, на кухне распоряжавшаяся всем безгранично, ни мясных, ни рыбных блюд на падчерицу даже не планировала. На это Настя не пеняла, а вот причитания отца о необходимости экономии воды ее первое время сильно коробили. Дело в том, что на квартиру с целью как экономии, так и отмежевания от прочих обитателей корпуса, установлены были водомеры. Отец почти каждый день сетовал, что дочь слишком часто моет руки – а ведь за все это нужно платить живые деньги – и сразу предостерег от поползновений принимать душ чаще, чем раз в неделю. Зато по новому месту жительства был переквалифицированный в письменные журнальный стол в каморке самой девушки. Заниматься и читать теперь можно было с большим, чем ранее, успехом.

В одну из пятниц математичка Елизавета Федоровна, подозвав к себе Настю,  предложила ради массовости сходить в воскресенье на районную олимпиаду. Отказывать повода не было – женщина была одним из немногих в новой школе педагогов, относившихся к формально трудной девочке-подростку по-человечески. Задачи оказались на удивление легкими, а уже в среду учительница выдала Насте грамоту с отметкой о первом месте и сказала, что через три недели девушку ждут на олимпиаде областной. То было время жесткого безденежья, поэтому оплатить билет до Харькова предлагалось родителям ученика. Настя не стала к отцу даже подходить – то ли предвидя ответ, то ли не желая досаждать – сумма на билет туда-обратно была подъемной для нее самой, ведь по старой привычке подбирать и сдавать стекло, металл, бумагу на улице она не перестала и заначка никогда не иссякала до полного опустения. По возвращении в райцентр ждала девушку очередная истерическая тирада: днем мачеха остро нуждалась в ее помощи по хозяйству, а когда выяснились цель и направление поездки, строгий отец вовсе не обрадовался талантам своего ребенка, а прочел наставление о том, что собирать на улице всякое – удел исключительно бомжей, и ему очень стыдно, что его родная дочь идет таким позорным путем. Второе место на области не сильно Настю утешило, но и не ошарашило: еще по выходе из аудитории, проверяя работу в уме, нашла она у себя в самом «дорогом» задании ошибку. Математичке же объявила, что во внеклассных работах участвовать больше никогда не станет.

Настин день рожденья припадал на декабрь, училась она с рожденными ее старше, поэтому от брата отставала лишь на год. Выпускной класс ставит учащегося перед неотвратимостью выбора заведения, где надлежит учебу продолжить. Уже давно семейный совет постановил, что Борис, бесспорно, насеет в себе дар талантливого актера (а кое-кто не сомневался, что даже гениального), но, во-первых, стезя сия усыпана терниями, завистливых бездарностей тьма, и если усмотрят в конкуренте зерно таланта – непременно заклюют, как индюки гадкого утенка,  при этом таких связей, чтобы гарантированно трудоустроить на сим поприще сына у отца даже в Харькове не было. Во-вторых, был отец уж немолод и имел в районном учреждении верное (хоть и не очень хлебное) место, на которое охочих по его выходе на пенсию будет толпа. А если к тому времени сын блеснет поплавком на груди, да еще по профильной дисциплине – тогда можно будет без особых трудностей собственное кресло передать практически по наследству. Вот почему присматривались к экономическим факультетам разных Харьковских ВУЗов, понимая, что юридические точно не потянуть. Самое неприятное в те годы заключалось в необходимости сдавать вступительные экзамены, из которых семью больше всего пугала математика: с детства имея натуру утонченную и возвышенную, к тому же всерьез планируя развитие талантов на гуманитарной ниве, юноша естественным наукам  достаточного внимания не уделял, что теперь могло стать серьезной проблемой. Еще зимой нанят был репетитор – человек с высшим образованием, регулярно с будущим абитуриентом занимавшийся. Однажды брат забыл тетрадь с заданиями на кухне – Настя, взглянув и оценив сложность решаемых примеров без всякой издевки удивилась – зачем платить большие деньги за изучение того, что и так обязан знать каждый, имеющий в аттестате твердую тройку (разумеется, не по двенадцатибальной шкале)– вызвала на себя огнь праведного гнева, уверенность, что Эта над случайно обретенной семьей нарочно издевается, окончательную убежденность благодетелей в черной неблагодарности и всеобщее презрение.

В год выпуска брат в ВУЗ не поступил – срезался именно на математике, хотя Настя – теперь уже тайком пробравшись в запретную комнату –  списанные задания просмотрела, и лишь для разминки мозгов за полчаса все решила, правда, теперь об этом никого в известность не поставив. Над возмужавшим юношей довлела срочная армейская служба, но в те пацифические времена можно было устроиться на курсы при каком-либо ВУЗе, и это уже давало отсрочку без взяток – требовалось лишь оплатить курс обучения чему-нибудь несложному. На следующий год парня поступили уже на платное – чтобы с гарантией и с военной кафедрой – за ценой отец не стоял.

Не успела Настя получить на руки аттестат – мачеха обрадовала ее известием, что по рекомендациям знакомых, уважающих ее отца, девочка принята на работу в местный ЖЭК дворником. Попытка завести разговор о поступлении в ВУЗ окончилась истерикой и жалобами отцу: «Филя, ты слышишь, Эта нас совсем разорить хочет…»

В общем, работы Настя не боялась – даже с учетом того, что всю до копейки зарплату отдавала в семейный бюджет – но гроши за сдачу стеклотары, макулатуры, попадавшегося металла – этих доходов никто контролировать не мог, хотя приезжавший временами на побывку домой брат поглядывал искоса  с осознанием того факта, что не зря сестренка дольше, чем прочие дворники копается в бытовых отходах.

На втором курсе перевелся Борис на заочное – выпало в отделе, смежным с отцовым, хорошее место – упустить никак нельзя. Настя же, зная номинальную ставку служащего, а также имея информацию о суммах контракта за обучение, легко подсчитала, что с тем  лишь, чтоб  выйти в ноль, придется брату работать лет десять практически бесплатно  – отсюда напрашивался вывод, что официальное вознаграждение должно быть не единственным у госслужащего доходом. Но других доходов она также не видела, пока Борис не ввязался в бизнес. Чем именно торговал великоразумный брат – до поры в семье все молчали, однако с работы он каждый день возвращался на машине партнера, приоделся с иголочки, а еще в его комнате поселилась та, кого в семье называют невесткой. Успешным бизнес брата был несколько месяцев кряду – до того момента, как заинтересовались оборотом средств фискальные органы. Первое время Борис, возвращаясь со службы уже на автобусе, бодрился – Настя знала, что деловой партнер оказался настолько щедр, что деньги «на отбой» товарищу по бизнесу занял. Но прошли недели – и преуспевающий некогда бизнесмен перестал сам брать трубку телефона в доме. После несколько раз подбегал к кассе при выдаче Настиной зарплаты – что после служило поводом для наездов мачехи.

Последней каплей, подтолкнувшей к отъезду, стали регулярные почти плаксивые просьбы брата одолжить хоть немного денег  - наличность у девушки всегда была.

В Харькове жила младшая мамина сестра, а девушке соответственно - родная тетка при своем сожителе, которого сама она почему-то называла мужем. Муж сей был офицером таможни, а на тетку оформил торговую точку на Барабане – это очень удобно и выгодно сразу продавать то, что в прочих странах называется конфискатом. Тетя страдала маминой болезнью, но в меньшей степени: запоев не было, но и абсолютно трезвых дней Настя не припомнила за год проживания на квартире.

Тетка вела дом, и, надо отдать ей должное, порядок в трехкомнатной квартире был всегда идеальным: она никогда не прикладывалась к традиционной бутылке с джин-тоником до того, как подмести и  протереть везде полы.

Кто торговал на контейнере раньше, Настя не знала, но уже на третий день на предложение стоять на торговой точке пришлось согласиться – сразу было сказано девушке, что в Харькове филантропов вообще нет, а уж для нее и подавно. Стоять на контейнере было, разумеется, проще, чем вычищать отходы из мусоросборников в родном городе, при этом наличные деньги под вечер нужно было сдавать все до копейки. За каждую скидку покупателю гражданский дядя выедал мозг под вечер, наталкивая и тетку на мысль, что Мелкая подворовывает, принимая деньги, не стесняясь лапал малолетнюю работницу, прямо намекая, как можно загладить споры. В соседнем контейнере торговала неопределенного возраста вьетнамка, кого все русскоговорящее окружение называло Анькой (самая легко произносимая часть ее имени звучала как «Хань») –  та, сообщая соседке о приходе ее хозяина, последнего называла не иначе как мужем и ехидно ухмылялась на все Настины уверения о том, что кроме производственных, у нее с начальником отношений никаких нет.

Наконец моральное давление зашкалило, Настя решила, что сопротивляться глупо – найти среди рыночных сооружений кабинет для уединения не сложно. В тот момент, который должен был запомниться девушке на всю жизнь, не ощутила она в плане физиологии  ни удовлетворения, ни отвращения – лишь ассоциативное мышление выдавало сходство с процессом вытирания блевоты из-под маминых собутыльников или сортировкой содержимого мусорного контейнера: со стороны унизительное и оскорбительное действо, но если осознать, что это шаг к облегчению собственного существования и втянуться – ничего, такая же часть рабочего процесса. Единственное, что беспокоило – всегда нужно заботиться о защищенности процесса – и это даже важнее мытья рук перед едой.  С Анькой Настя больше не пыталась спорить, уяснив, что на другом конце Евразийского континента межполовые в производственной сфере отношения не сильно отличны от наших.

Женщины, искренне считающие себя порядочными, вероятно, соперницу каким-то образом чувствуют, а, может, превентивно  отсекают возможных конкуренток – так что, войдя к работодателю в ближний круг и тем ослабив напор постоянных попреков (они не прекратились, верно, хозяин бизнеса работницу все же оставил под подозрением)  девушка одновременно почувствовала плохо скрываемую  к себе агрессию со стороны все больше поддававшей тетки. Наличных денег за работу ей по прежнему никто платить не собирался – при том, что нанимаемые продавцы из харьковчан, не считая положенной им комиссии с продаж, за один лишь выход на рабочее место получали среднедневную для того времени зарплату.

Все это наводило на мысль, кого-то, может быть, удручающую, но Насте показавшую впереди просвет хоть какой-то: если суждено ей карабкаться по жизненному склону, не пренебрегая профессией для женщин древнейшей, то лучше уж делать э т о профессионально и там, где заплатят больше. Не нужно быть ни великим географом, ни экономистом, чтобы обозначить на карте места повышенной концентрации финансовых потоков. Из доступных уроженке райцентра  в Харьковской области, имеющей на руках лишь внутренний паспорт, на слуху и на виду два оптимальных варианта: Москва и Киев, и первый из мегаполисов, хоть географически чуть дальше, но в денежном плане жирнее. Оставалось дождаться своего восемнадцатого дня рождения: вербовщики не то, чтоб высокоморальны – под заказ платежеспособному клиенту доставят и малолетку – но там за вовлечение совсем другой пункт статьи УК – значит, нужны другого уровня связи и других сумм взятки в случае «палева» – так что для массового рекрутирования предпочтительней совершеннолетние девицы.

«Требуются девушки для работы в танцевальных клубах Москвы и Московской области, опыт не обязателен, навыки приветствуются!» - лишь круглая дура  может поверить, что по такому объявлению набирают юных особ для танцевания. Хотя в составе группы нашлась одна    такая наивная – ее прыщеватый парень  пришел на Южный вокзал провожать собственную невесту, надеявшуюся подзаработать на их свадьбу – после этот же придурок приезжал за своей суженой в белокаменную. Никто контингент против воли к контактам, разумеется, не принуждает, но в какие долги влезла мечтавшая о пышной свадьбе пара – про то известно лишь богу, да, быть может, Зубатке. Прозвище бригадирше напрашивалось само, когда та открывала рот – «брехухи» шире зубов, ей бы в мультфильмы главной героиней! В то же время, лучшей для определенного сорта девиц мамки не сыскать: случись девушкам быть взятыми на солдатскую службу, из старшой вышел бы замечательный сержант. Не со зла, а по природной общительности, подгоняла непосредственная начальница работниц, недостаточно эффективно, по ее мнению, привлекающих к себе внимание клиентов традиционным  кличем: «Ну, живее шавольтесь, что вы – писюнов испугались? С вашим потенциалом интеллекта – это единственный шанс, пока не отъехали в свой Жопозасранск то же самое бесплатно делать!»  Многие из коллег роптали (разумеется, за глаза), на нетактичное, неуважительное с собой обращение, но Настя здесь была полностью на стороне начальства: цена проститутке – ровно такая, какую платит клиент, за вычетом процента всем руководящим и крышующим органам, последний от самой труженицы интимного фронта тоже не зависит. Так что, какие бы ни размещались в черепной коробке мозги – голова шлюхой должна использоваться вовсе не для философствований, а лишь для минета и немного – для обустройства быта. В этом плане Зубатка проявляла полный либерализм, предлагая подопечным на выбор проживать либо в съемной квартире (койко-место 200 долларов в месяц), либо в месте,  именуемом внутри коллектива «общагой» за 100. Настя интуитивно выбрала последнее не только по причине природного скопидомства: по хатам, разумеется, рейдов прикормленная милиция не проводила, но вот бдительные коренные москвичи порой стучали – причем совершенно бесплатно – стражам порядка – а поскольку безопасность Зубатка гарантировала лишь в самой  квартире, а каждый день с работы – на работу, да еще за продуктами идти нужно – нередки были случаи, когда кого-то из девок отлавливали и вышибали немало. «Общага»  же состояла из нескольких вагончиков и граничила  с вещевым рынком, либо являлась частью его – в это девчонки не вникали, главное, по выходе из места проживания можно было сразу смешаться  с толпой продавцов и грузчиков (многие из них проживали там же: рынок, согласно графика, работал круглосуточно, так что полностью очистить его территорию от  разнообразного люда не представлялось возможным никогда).

Настя и позже не разочаровалась в своем выборе – она уже тогда начала подмечать, что в минуту принятия краеугольного, или просто важного решения всегда делала верный выбор – в определенных кругах это называют фартом. Единственное, что раздражало привычную к чистоте девушку – отсутствие в вагончике условий для соблюдения правил личной гигиены. Первое, что сделала новая в помещении жилица – повесила снаружи перевернутый со срезанным дном шестилитровый пластиковый баллон, обустроив, по рецепту народных очумельцев, место для мытья рук. Как мыли руки соседки до ее заселения –  девушка не представляла – вполне возможно, вообще не мыли. А ведь для оказывающих интимные услуги соблюдение правил гигиены (по искреннему Настиному убеждению)  - непременное условие поддержания работоспособности – как для штукатура обязательная по окончанию работы помывка шпателя, мастерка, правила…  С первых денег, даже не предлагая никому консорциума, купила Настя на электрорядах того же вещевого рынка пластиковый с электротеном внутри полуведерный рукомойник, сразу соседками поименованный «подмывальней». Пользовались отгороженным шторками устройством все, но стоявшее под раковиной ведро частенько заполнялось до самых краев – Настя спустя несколько дней даже перестала напоминать о необходимости  выносить за собой – почти все время носила на слив сама. За излишнюю, по мнению соседок, любовь к чистоте, новую жилицу окрестили Досей, на работе клиентам представлялась также чужим – поэкзотичнее – именем.

Следующим шагом к обустройству быта в месте своего временного (но не краткосрочного) пребывания была попытка уговорить соседок вести совместное в плане питания хозяйство – это, по мнению девушки, сильно уменьшило бы затраты. То расхожее мнение, что Москва – один из самых дорогих городов мира, верно лишь для тех, кто ищет применения сильно отягощающим карман явно лишним денежным средствам. Тем же, кто поставил своей целью на питании экономить, в столице найдется недорогая, но относительно качественная провизия. Однако, необходимы некоторые вложения – в частности, покупка холодильника –хоть Настя и имела нужную сумму, но здесь ее уже «заело», и соглашалась она лишь на складчину. Это предложение почему-то принято было в штыки практически всеми жилицами – в крайнем случае говорилось, что нужно насесть на Зубатку, чтобы та обеспечила жилье необходимой бытовой техникой. Настя искренне удивлялась – ведь наличные у всех бывали, сумма складчины не превышала «сменный» заработок каждой даже в самый неудачный вечер! Но соседки упорно продолжали потреблять то, что называли «вкусняшками», а также купленные неподалеку шаурму, чебуреки, прочие фастфуды – Настя не удивилась бы, узнай, что кто-то из жилиц заказывает пиццу. Редко соображали на всех кастрюлю какого-нибудь первого, Настя же, уставшая в детстве от мивины, да еще наслушавшись о вреде продукта, потребляла в основном не требующие варки овсяные, гречневые и прочие хлопья, а из белковой пищи – чаще всего тушенку, иногда рыбные консервы – банка съедалась в один присест – хранить рыбу без холодильника неприятно – выходило питание по деньгам не дороже, чем в Харькове. Использованный чайный пакетик каждый раз служил одноразовой мочалочкой для помывки миски – прочие обитательницы бокса тарелки мыли почему-то лишь перед едой и то не каждый раз.

Жизнь внутри однополого коллектива – не важно, мужского или женского -  всегда несет отголоски нравов бурсы: варево из разносильных (в личностном аспекте) индивидов и выстраивание подобия иерархической лестницы делает совместное проживание более насыщенным. Правда, здесь Зубатка либерализма не допускала, хоть и квартировала отдельно от подвластного ей контингента – обо всех конфликтах узнавала не позднее, чем на следующий день – это наводило на мысль, что «стучат» многие. Но и в этом Настя не просто понимала – одобряла действия начальницы – пусти все на самотек – может и до поножовщины дойти. Особо агрессивных девиц выселяла  Зубатка без жалости, работы, правда, не лишая, но предлагая место постоя в Москве искать самостоятельно. Правда, на Настиной памяти громких споров не было – можно даже назвать атмосферу в коллективе условно добродушной. Поскольку телеприемник так же, как и холодильник, требовал для своей покупки складчины, первые месяцы приходилось вместо дикторов слушать рассказы соседок о своих нелегких судьбах. В первый же вечер очень общительная склонная к полноте Таня-Пышка насела Насте на уши, несколько раз повторив жалостливую историю своей, как она говорила, «счастливой, но невезучей» любви: она уже должна была выйти замуж, как мама ее жениха попала в автокатастрофу и слегла парализованная. Любящий сын остался при матери сиделкой, заявив, что не хочет ломать жизнь молодой девушке. Но любовь последней была так сильна, что она дала клятву насобирать денег на операцию будущей свекрови любым способом, а, если после любимый, узнав, каким именно, не захочет ее видеть – она, Таня, все поймет и сама уйдет с дороги – ее, мол, интересует лишь здоровье нечужой ей теперь женщины и счастье милого. Видно, все соседки по нарам уже историю эту прослушали не раз, ибо на Настю смотрели с легким сочувствием – а новая слушательница, внимательно всматриваясь в лицо рассказчицы, не решаясь   прерывать находившуюся явно в пограничном (не определить с какой стороны) состоянии – до приезда из краткосрочного «отпуска» в родной ПГТ в Луганской области Таниной землячки и одноклассницы. Галя (на работе Амалия) сентиментальностью, равно и деликатностью, не отличалась и со старта рассказала Насте то, что прочие давно знали – что парень этот сам девку в работу сплавил, да и не одну, а мамаша его действительно серьезно больна, поскольку цирроз у сорокапятилетней старушки перешел в рак печени, что не мешает ей лечиться каждодневно собственного приготовления самогоном – а еще трепались (правда, бездоказательно) что все отправленные на панель девки объекту воздыханий ни к чему, потому что с мамашей своей он не только киряет. Но влюбленная, зная, что доминирующей в отношениях подруге перечить не стоит, все же продолжала смотреть куда-то сквозь любого собеседника, вероятно, ощущая присутствие возлюбленного ею, невзирая на все клеветнические наветы – то есть оставаясь при своем мнении. Сама Галка в отношениях со всеми ставила себя жестко и пререканий не терпела – но в моменты искренности жаловалась, что на нервах из-за болезненных месячных – Настя же сразу определила, что, проходи женский цикл без боли, нашла бы девица другое оправдание своей психованности.

Волчонком поначалу посматривала на новую соседку юная цыганка Рада – так ее все называли, полного имени, равно и гражданства, никто не знал. При близком знакомстве оказалось, что пустословие свойственно и ромам, обе девушки спали на верхних нарах голова к голове – Рада, без всякого желания слушательницы еженощно выдавала целую лекцию на тему «как обувать лохов на улицах под видом гадания». Оказывается, самое главное в процедуре – выбор объекта, а для этого необходимо пристально вглядеться в глаза прохожему. Сила личности работающей с клиентом гадалки должна превосходить аналогичный показатель лоха в разы – при малейшей вероятности неповиновения кандидатура отбрасывается – опытная гадалка должна потенциальных неподконтрольных отличать сразу. По словам не состоявшейся вещуньи, гипнозом пользуются редко и лишь в крайних случаях – как гопники пистолетом – в идеале клиент обязан расставаться с наличными и имуществом без специальных мер воздействия. Определив на улице слабака, дальше стоит лишь одна задача – его разговорить, вернее, зацепить разговором – и тогда он полностью во власти руководительницы. Тем не много, они универсальны: в основном любовь, деньги, тщеславие – какая-то из них да затронет душонку окучиваемого. Первые часы разговора Настя не могла понять, почему  профессорша мошеннических наук, вместо чтобы стричь пачками лохов, даже не доходя до койки, раздвигает под ними ноги за фактические копейки – версии о том, что это приказ барона, каковой рядовым цыганкам надлежит выполнять беспрекословно, Настя не больно доверяла – будь ты хоть цыганским герцогом,  наличка в большем количестве никогда не помешает. Но, лишь раз пронаблюдав способ общения молодой цыганки с клиентом на точке, девушка поняла причину профнепригодности последней в сфере гадания, а также сделала для себя основополагающий на будущее вывод. Гадалка-неудачница даже на панели слишком пристально всматривалась клиенту в глаза – это порождает жалость к обрабатываемому объекту, восприятие его как человека – хотя на самом деле – с точки зрения шлюхи –  клиент – всего лишь материал, кусок мяса с отростком в том месте, где у противной стороны дырка. Физиологически обусловленный процесс и точный меркантильный расчет – вот суть работы девки – Настя положила себе прямо в глаза клиентам никогда не смотреть. А уж развод лоха на бабки – процесс, разумеется, сродни оплаченному соитию: тот, кто имеет деньги, но не знает, как их употребить, нуждается в квалифицированных в столь пикантном деле помощниках – но здесь работа ювелирнее и тоньше, поскольку реальная услуга неосязаема, а такса за нее  существенно большая. Юная цыганка клиентов жалела – вот почему теоретическая подкованность сразу теряла всякий смысл.

Самой, пожалуй, опытной в житейском плане была россиянка из Белгородской области. Светлане было 24, что делало ее в глазах соседок чуть не старухой. Ее прозвали Докторшей, хотя по должности, занимаемой прежде, «на гражданке» была она рангом ниже: девушка, закончившая школу с серебряной медалью, пять раз пробовала поступать в медицинский институт, успела за это время закончить медучилище и работала какой-то срок медсестрой на скорой. Уже с первых дней Настя поняла, почему их Докторица изгнана с легального медицинского поприща и для чего нужны ей деньги в больших, чем всем, количествах: в аптеках даже без рецептов продаются такие препараты, которые и самостоятельно, но больше при смешивании друг с другом дают эффект для организма непредсказуемый – он может быть различен, те симптомы, что наблюдала Настя заключались в жизнерадостности потребительницы и временном, но очень сильном повышении активности. Сама Докторша на этих препаратах сидела довольно крепко, а еще по доброте душевной предлагала всем своим подругам – к удивлению Насти, соглашались все, потому что, согласно версии сведущей в медицине коллежанки, препараты эти еще сводят на нет «женскую брезгливость». Светкины рассказы слушали, раскрыв рты, все обитательницы вагончика, она девушкам казалась очень умной, поскольку действительно имела хорошо подвешенный язык, но главное – подспудно нашептывала то, что многие труженицы интимной нивы услышать хотели. Ее теория основывалась на знании не только истории и осведомленности в физиологии, но еще зиждилась на постулатах генетики. Так, по Докторше, от митохондриальной Евы все женщины получили в цепочке ДНК два генетически обусловленных сексотипа: доминантный – женщины-жены, и рецессивный – женщины-проститутки. Для первой моногамия на всю жизнь – незыблемый признак, вторая может спариваться с любыми самцами как за материальное вознаграждение, так и ради удовольствия. После сотни тысяч лет признаки расщеплялись по Менделю, мутировали, наследовались в связке с другими хромосомами, но число моногамных самок в человеческой популяции всегда было в разы, а то и на порядки большим. Вот поэтому-то женщины-проститутки во все времена пользовались успехом у самцов того же вида, унаследовавших от молекулярно-биологического Адама склонность к полигамии при любом наборе хромосом. Именно геномом каждой из девиц обусловлено пребывание последней среди жриц любви, но следовые реакции дают себя знать, поэтому, порой, девушка может испытать отвращение к случайному партнеру – именно это свойство женского организма называла недоучившаяся врачиха «брезгливостью», уверяя, что у нее эта самая брезгливость срабатывает на подсознательном уровне, а препараты защитную реакцию женского организма нивелируют. Так и каждая девчонка, проглатывая таблетку, накручивала себя на мысль о причастности (хотя бы косвенной) к подотряду не проституток, но жен. «А вот Дося совсем не брезгливая, ей это дело походу даже нравится!»,  -  с   подколкой приговаривала старшая товарка на ту из соседок по вагончику, которая ни разу советом употребить смягчающего действия вещество не воспользовалась. Насте, разумеется, не нравилось то, чем она занимается: хотя физиологической реакции организма не было никакой – осознание своего пребывания в самом низу пирамиды социальной не могло не угнетать. Правда, понимала также девушка, что здесь зарабатывает много больше, чем при любых раскладах могла бы в родном городке и даже в Харькове, установила для себя, что именно здесь может собрать достаточно для подстраховки на будущее, то есть молотить вовсю, чтобы никогда больше на этот уровень не возвращаться. В тот посыл, что физиология может стать на пути получестной девушки к зарабатыванию денег традиционным способом Настя, как ни странно, верила, хотя читка с генетической подоплекой ее не убеждала. Еще работая дворником в родном Краснооктябрьске, обнаружила она аккуратно связанную стопку журналов «Новый мир» конца восьмидесятых – что-то помешало сдать их сразу в макулатуру, толстяки помещены были в подсобку – а после девушка, всегда любившая читать хоть что-нибудь, и тогда уже не спешившая возвращаться каждый день пораньше в прикухонную свою каморку, перечитала много оттуда как художественных произведений, так и мемуаров и публицистики, среди прочего сильно запало ей в душу описание депортации чеченцев, точнее чеченских женщин. Вохра советская (как, впрочем, и любая другая) традиционно женщин от детей не отделяла. Но, по духу воспитания уже самих туземок, нельзя было женщине справлять нужду в том помещении, где находится мужчина, и по их же заведенным порядкам, мужчиной считался даже девяностолетний старик или шестилетний мальчик. В результате тюремные врачи зафиксировали много смертей молодых женщин и девушек от разрыва мочевого пузыря. Настя была убеждена, что превалирование психологии над физиологией в мочеполовой системе женщины не врожденное, а обретенное. Для себя радовалась уже тому, что воспитание не сделало ее профнепригодной. В то же время, при всех жалостливых стенаниях подруг и нареканиях на жизненную несправедливость, закралось в Настину голову подозрение, что коллежанкам  именно такая жизнь по душе. Действительно, стоит себя подержать даже не в черном теле  - лишь воздержаться от излишеств – можно в считанные месяцы подсобрать сумму, за какую нужно по месту жительства (не важно, в Украине, или в глубинке России) зарабатывать несколько лет – а у товарок много уходит на вкусняшки, запиваемые слабо- иногда сильно-алкогольными напитками, от последних похмелье лечилось также дорогими зорексами, но пиво или бренди-колы все равно на похмелье покупались, еще были среди шлюх эстетки, любившие заглянуть в бар – а там, как известно, напиться раз в десять дороже, чем паленой водкой, сигареты курящими покупались уровнем не ниже «More», хотя, когда деньги заканчивались, могла та же экстравагантница курить и «Донской табак». Очень дорогие амфетамины позволяли сутками не спать (на точке режим сна у работниц сдвинут, и ночь для желающих отоспаться начинается под утро),  и Настя весь день, ворочаясь слышала успевшие осточертеть рассказки каждой из соседок о собственных несчастьях, припоминая, что такого уровня стенания слышала и от мамашиных собутыльников – это утверждало девушку в мысли, что медицинская химия, разумеется, помогает человеку поддерживать условно бодрствующее состояние, но интеллект сажает сильно. На счастье, никто в жизненную историю державшейся особняком коллеги сильно не влезал, но Настя – на всякий случай, когда не могла заснуть, лежа на своих нарах, придумывала себе жизненную легенду – и она отличалась от реальности в лучшую сторону, как если бы Марс в свое время неожиданно поменял цвет. Перед ее закрывающимися глазами вставало детство безоблачное и радостное, где живая непьющая мама, молодой не стыдящийся ее отец, старший брат, способный ее не только научить чему-то, но и защитить, если понадобится – но главное – она среди них не была лишней. Откровенный разговор о своей семье не входил в ее планы: быть может, мать ее и не была порядочной женщиной, равно как и отец – достойным уважения человеком, но не московским дешевым вафлисткам об этом судить. Вопрос для легенды, зачем ей понадобилось в Москву на заработки решился сам собой, когда узнала Настя о благоговейном трепете Зубатки перед высшим образованием:  пусть будет так, поехала девушка зарабатывать себе на ВУЗ.

Еще один технический вопрос требовал решения: большие суммы наличных не стоило держать при себе. Разумеется, крысятничать в вагоне никто бы не стал, но товарки всякий раз норовили у Насти деньги одолжить, а возвращать не больно спешили – и опять мысли уносили девушку в однокомнатную квартиру к любителям не выплачивать долги. Но здесь помогла взаимоинтеграция банковских сфер некогда братских государств. Правда пришлось съездить в Харьков (все равно раз в три месяца пересекать границу приходилось) открыть в украинском банке долларовый счет – на него и высылала заробитчанка покупаемые в обменниках зеленые. Заодно в тот приезд была ею арендована – без всяких знакомств, просто по объявлению в «Премьере», комната в общаге гостиничного типа – пришлось оплачивать место, где она фактически не проживала – но чутье ей подсказывало, что это все равно дешевле, чем приезжать на побывку к любой родне – те деньги носами чуют как мухи дерьмо, и непременно вытянуть копейку с блудной родственницы попробуют – это Настя даже не предчувствовала – твердо знала.

Однажды подошедшая Зубатка предложила «поработать» не на точке, а на выездах, сразу предупредив, что многие уже отказались, и к Насте никаких претензий не будет, если скажет четкое «нет». Следует отметить, что повествуется о начале буйного расцвета экономики государства Российского, когда стартовала обильная застройка не одной белокаменной, но и Подмосковья. Строились уже не только дачи, но целые коттеджные поселки. Черновой контингент для строительства обитал в основном там же, в стройгородках. Коллективы были чисто мужские, без женского пола скучающие. В то же время тучные годы тучны для всех, даже для гастарбайтеров, кто по всем показателям москвичам и желанным гостям столицы не ровня. Девушек, туда на работу выезжавших, некоторые из уважавших себя коллег пренебрежительно называли таджикскими подстилками, но Настя расизмом и нацизмом никогда не страдала, а еще увлекло ее то, что была возможность набить бабок «не ценой, но числом»: на точке можно и всю смену зря протоптаться, на трассе стремновато – никогда не знаешь наперед, куда могут завезти. А в поселок если уж везут – на конкретную работу, да еще одна немаловажная для самой девушки деталь: там вопрос «с резиной или без» на уровне «проститутка – клиент» вообще не стоял, в то же время на точке варианты были. Под это у жадных до денег противниц безопасного секса даже своя теория родилась: что никакого СПИДа вовсе нет, это легенда, выдуманная кучкой богатых  контрацептов-миллиардеров, чтобы активнее продавать свои резиновые подобия и зарабатывать на бедных девушках новые и новые миллиарды. Здесь Настя с разделявшими с ней жилье не спорила – просто пользовалась и все. Если уж она оставила попытки научать сожительниц мытью рук после сортира – существуют на свете обоих полов индивиды, искренне убежденные, что именно их говно обладает целебными свойствами как минимум меда горных пчел, и попытки принуждения к гигиеническим процедурам воспринимающие как ущемление прав собственной личности – а ведь совместно проживающие берутся и за один нож, и за один черпак, и за одну ручку чайника – так что, случись предсказуемому – дрыстать и выводить глистов придется хором всем бунгалом – и это самые безопасно-детские из «болезней грязных рук». А уж болезни венерические – это личная забота каждой, квартирующие совместно их подцепить дуг от дружки точно не смогут.

Перед отъездом на промежуточную родину, услышала девушка от бригадирши напутствие, которое, принимая во внимание далеко не ангельский характер Зубатки, можно считать добродушным.

- Смотри, там в своем институте бомжа не подцепи! – добродушно напутствовала отъезжающую наставница, и это было искреннее пожелание. Дело в том, что всех мужчин Зубатка строже Линнея классифицировала на подвиды и группы от бомжа и лоха до магната и олигарха - в зависимости от уровня достатка как нынешнего, так и в перспективе. Превалировала, разумеется, одежда, но по нынешним временам дешевые фраера тоже могут модно прикинуться – так что теперь, по словам бригадирши, необходимо учитывать стоимостные характеристики средства мобильной связи, но лучше всего характеризует особь мужского пола, разумеется, марка автомобиля. Даже взятое в кредит транспортное средство подчеркивает тот уровень, к которому субъект стремится.

По приезде в почти уже родной украинский город Настя поначалу хотела лишь отдохнуть до лета, после где-нибудь в августе подрулить к покровительнице с известием, что не прошла экзаменов. Несколько дней, приодевшись на Барабашке, стараясь обминать ряды, где могла встретить знакомых, шаталась без дела по центру – через неделю осознала, что полгода безделья не выдержит, зашла ради интереса в один, после другой, третий ВУЗы – оказалось, подготовительные курсы стоят совсем мало – навар с трех-четырех клиентов – и, чтобы убить время записалась туда, где подешевле.

Занятия проходили вечерами в аудиториях, и уже с первых академчасов поняла девушка, что повторение для нее лишнее: по крайней мере по физике, химии, математике она помнила школьную программу, как будто и не прошло нескольких лет. Тогда решила Настя проходить  - лишь для своего удовольствия – материалы первых курсов, изучаемых почти на всех естественных факультетах наук. То было время процветания интернет-кафе, когда с ночными скидками можно было за пару гривен в час бороздить всемирную сеть. Менять график сна было девушке не привыкать – с полуночи до восьми утра завела она себе за правило заниматься в заведении почти возле ее подъезда. Оказалось, курс, рассчитанный на полгода, можно пройти дней за десять, если заниматься лишь этим предметом дополнительно еще днем – главное было – не отвлекаться на те глупые ненужности, которыми рябит Интернет с самого своего создания, а сконцентрироваться на том, чему хочешь научиться. На занятия ходить она также не переставала – там видела она тот круг, в котором самой ей хотелось бы обращаться – но вовсе не ради обретения статуса. В аналитически мыслящую голову закралась гнетущая мысль о том, что не было у девушки из райцентра никогда близких друзей – во всех смыслах термина. Обладая опытом общения с женским полом, никогда не имела Настя подруги: ни ослепительно красивой, в чьих лучах можно было купаться, ни страшной или толстой, на чьем фоне могла бы блистать, ни мудрой или просто по жизни умной, к кому легко обратиться за советом, ни тупой и недалекой – для кого сама могла бы стать поводырем, ни тем более равной себе, задушевной, с кем можно было бы общаться, не опасаясь, что обо всех твоих тайнах назавтра будет знать вся округа. А на подкурсах такая собеседница, казалось, появилась – по крайней мере, разговор всегда поддерживала и Настину легенду доверчиво выслушивала. Также, при огромном сексуальном опыте, отсутствие на каком бы то ни было этапе жизни того, кого можно назвать парнем – это не то, чтобы угнетало, просто не попробовать в юности как-то глуповато. Судьба и здесь была к девушке благосклонна: постоянный игрок в стрелялки  годами чуть моложе нее каждую ночь приходил в кафе и нарочно занимал место напротив ею захваченного компа. Форсировать события было Настиной инициативой – иначе  все могло застопориться на этапе мимолетного флирта. Наличие места для интимных отношений также дало позитив. Правда, опыт вряд ли можно назвать удачным: никакого ожидаемого романтизма, все отличие от секса с клиентами – отсутствие материальной выгоды, да еще, похоже, достался ей совсем неопытный, но корчивший из себя виртуоза партнер – так что во время действа – все сорок секунд - Настя лишь сдерживала себя от смеха, а после, вспоминая засаленные завивающиеся локоны партнера, долго задавалась вопросом: зачем мужчине носить длинноволосую прическу, если при этом не мыть голову?  Самым для Насти тягостным последствием романа могло стать его продолжение, но парень, к счастью, к верности не был предрасположен – уже на следующую ночь девушка его в привычной обстановке не встретила – верно, нарисовав быть может даже первую звезду на фюзеляже, пошел искать других приключений. В то же время, объектом пытливости подруги были именно межполовые отношения, причем больно уж издали девица заходила, вздыхая, что кто-то там слишком брутальное ее за жопу ущипнул, а кто-то не ущипнул, когда очень хотелось – а Настя, глядя на собеседницу, уже представляла, что через год будет выслушивать об ее удачном либо неудачном сексуальном опыте, потом будут колебания насчет замужества  - в общем, иметь подругу оказалось прескучнейшим занятием. Все это время провинциалка не переставала щелкать по методичкам новые материалы – и к июню, сдав выпускные на подкурсах (они же –  вступительные в ВУЗ) экзамены  на отлично, то есть получив право обучаться на бюджете – по крайней мере, на специальностях менее престижных, но более наукоемких, задумалась потенциальная абитуриентка над практическим смыслом своего дальнейшего продвижения в науку. Ездить зарабатывать привычным ей способом и одновременно учиться не очень хотелось – хотя вряд ли кто-нибудь из однокурсников стал бы выведывать, на какие средства живет студентка – а хоть бы и узнал – ей по большому счету плевать. В общем, искала Настя повода себя отговорить от явно, по ее мнению, не умного решения сдавать документы в ВУЗ. И как раз в этот момент дало себя знать то, что мистики называют рукой судьбы.

Как ни хотелось Насте отгородиться от всех прежних знакомых (таких, кстати, было немного),  тетке она номер своего мобильного все же дала – женщина не горела желанием общаться с племянницей, даже не звонила. Но как-то обозначился на Настином телефоне определенный устройством номер незнакомый, а из трубки услышала она голос брата, просившего (именно просившего), чтобы Настя нашла возможность встретиться с его женой. Невестка старого не вспоминала, также не интересовалась, где и каким образом вела трудовую деятельность свояченица, была до крайности взволнована и объяснила, почему для разговора прибыла именно она. Семью  постигло страшное несчастье: обнаружилась у мачехи женская болезнь, требовавшая скорейшего хирургического вмешательства – а у Насти – со слов ее тетки – должны оставаться какие-то средства – в общем, то, чего девушка не то чтобы опасалась – к чему была давно готова и из-за чего не хотела перед родичами светиться. Отказывать в просьбе не стала, сама не пытаясь себе объяснить почему – всего скорее, подсознательно искала она повода вновь отправиться на заработки. К тому же тысяча долларов никаких материальных проблем кардинально не решала, тяготиться же всю оставшуюся жизнь мыслью, что могла бы спасти человека, да жаба задавила, ей не хотелось.

 Московский телефон Зубатки очень прост для запоминания: пять цифр кряду по убывающей, оставшиеся две – год Настиного рождения. Бригадирша приезду беспроблемной работницы обрадовалась, хоть и старалась этого не показывать. У сутенерши был дар определять, когда ей врут. С Зубаткой можно было не говорить о важных для себя делах – дама никогда личную информацию о девушках не старалась выудить, хотя, бесспорно, могла бы. Но если какая пыталась приврать, чтобы вызвать к себе жалость – эффект был почти всегда обратным. Теперь же, лишь увидав старую подопечную, начальница сходу спросила: кто заболел и чем. После сказала, что помнит, как девушка пошла когда-то ей навстречу, заслужив тем самым и к себе отношение человеческое. Новое место работы не могло не вдохновлять: отдельный кабинет возле станции метро – обслуживать уже выбравших по фотографии клиентов, то есть заработок гарантированный, не маячить на точке. Настю же порадовало гораздо сильнее то, что в самой комнатушке, где размещался один лишь топчан, за импровизированной дверцей было подобий душа с теплой водой. Как бы анекдотически это не звучало, девушка, по окончании работы и до смены успевала порой и простирнуть кое-что из белья – его приходилось в сыром виде нести в сумке на место квартирования. В вагоне из прежних остались лишь неразлучные луганчанки. Таня поправилась еще больше – теперь заработков у нее почти не было – жирдяйки  идут лишь на большого любителя. Рассеивающийся взгляд никуда не делся, но прибавилась еще болезнь старых дев – котолюбие. Кошка    в вагончике действительно была необходима – отпугивать крыс, которых между металлическими контейнерами шныряло немало. Вообще, если отбросить предрассудки, можно констатировать, что романтичнее самого низкого ранга шлю трудно сыскать особ женского пола.

Пухленькая соседка все пушисто-мурлыкающее несла в вагончик и поименовывала. Результатом недавнего окота было наличие трех  котят, все они питались, чем девчонки кормили – теперь для разговора с любым встречным  тема у Пышки была одна, хотя, вглядевшись пристально в глаза, поняла Настя, что мысли собеседницы были все равно не здесь. Рыжий котенок был изначально неблагополучным, тянул лапку  и, казалось, напрочь лишен обоняния: даже рыбные, молочные и мясные продукты носом не чуял, хотя, мордочкой нащупав, уписывал наравне с собратьями. До зрелости не дотянул Рыжик  также из-за рассеянности и несобранности, провтыкав совершавших обход территории двух килешованно-дворовых ротвейлеров: один из рыночных стражей просто ударом челюсти перебил котенку хребет. Котенок серый сказался мышеловом – почти каждый день тягал перед вагончиком новый трупик грызуна. Таня уверяла, что это кошка, которую окрестила Сильвой, и не уставала всем ее расхваливать – громче, чем иные мамаши своих чад. Правда, Настя, наблюдательная от природы, заметила, что Сильва вовсе не охотница, а лишь любительница пускать пыль в глаза. Просиживая  на привагонной самодельной скамеечке долгие вечерние часы, развлечением почла девушка следить за котятами и очень быстро определила, что умеет поймать и придушить мышонка котенок черный – его за белые тапочки и горжетку окрестила Таня Геркулесом – а сестра его уже тянет добычу на глаза людям и играет с ней, шестым чувством предвкушая похвалу себе.

Настя от любительниц котов и кошек требовать ничего не могла, но сразу объявила, что если увидит какое животное у себя на койке – запустит без всякой жалости за забор. Другие соседки, напротив, тискали кошечек, – особенно Сильву,  целовали в мордочку, клали на ночь возле себя чуть не на подушку. Насте все это было дико, поскольку знала она наверное, что место кошке, если и в вагоне, то уж точно не в постели.

Галка искренне верила, что Зубатка ей поручит выполнять часть своих полномочий на родной уже точке – какие-то намеки недавно делались, но вопрос не двигался скоро – быть может, потому девушка все чаще срывалась на тех соседках, кто был явно ее слабее, а также на котах, которых порой ласкала слишком рьяно, но после могла просто так отлупить даже палкой. Объяснением все также служил проходивший  не гладко цикл, но Настя подметила, что товарка слишком уж часто запивает какие-то таблетки газировкой из пол-литровых пластиковых бутылочек и пивом из банок. К этому времени в вагоне был и холодильник – Настя первым делом, лишь бросив на свои нары сумку, спросила, кто оплатил агрегат, и кому она должна заплатить свою долю. Ее приглашали питаться колхозом, но девушка сходу сообразила, что при такой чистоплотности подруг,  а также страстью к ночным после работы посиделкам придется основную работу, связанную с приготовлением пищи, выполнять ей. Был в месте проживания телеприемник, расположенный в полуметре от Настиной головы и выключаемый лишь когда в вагоне никого не оставалось. Прибор этот скорее раздражал девушку, чем скрашивал ее досуг, притом, что под утро выключать агрегат, когда все уже спали, приходилось именно ей. Настя при первой возможности старалась включить канал развлекательный, но почти всегда, опираясь на постулаты демократического централизма, во время традиционное для новостей, спешили соседки переключить ящик и жадно внимали дикторам. Это была середина первого десятилетия нового века, когда бурная политическая жизнь на окраинах бывшей империи сильно будоражила души как самих туземцев, так и чувствовавших ответственность за прирученные ранее этносы старших братьев. Девушка из украинской глубинки была слишком молода, чтобы интересоваться такого рода глупостями, как политика. Но одно Настю коробило во время прослушивания комментариев на животрепещущую тему, манивших к голубому экрану ее коллег. Тогда еще не было за положенное считать украинцев  фашистами, а их правительство – кровавой жидобандеровской хунтой, желчью и слюной с телекартинки брызгали далеко не все комментаторы, но все без исключения уже тогда преподносили происходящее за полупрозрачной границей как некую легенду, очень топорно слепленную, но в которую всем надлежит верить – должно быть именно в таком ключе комментаторы времен холодной войны описывали загнивающий Запад. Девушка, даже без жизненного опыта, всерьез заэкранную клоунаду не воспринимала – ну положено кому-то гавкать на что-то за большие деньги – пусть бы себе тешился. Однако Настю удивляло и порой пугало то, что окружающие ее люди  - в жизни не глупые - в услышанное из ящика и в нем же увиденное верили безоговорочно, даже если не далее, как вчера видели дома совершенно обратную картину. Особа, сама к сочинению сказки для охлоса способная, стало быть, умевшая отделить словесную шелуху от сути, слышала сквозь политкорректное и не очень тявканье осевую мысль: «Хохлы неполноценны тем, что есть среди них особи, собственной неполноценности не осознающие, потому строящие из себя полноценных».Больше всего в  высшую полноценность телевещателей верили, как ни странно, Настины соотечественницы, искренне убежденные, что главная их проблема – отсутствие гражданства страны временного пребывания. В то же время россиянки (такие же шлюхи, но с другого цвета паспортами) после каждой мозговой накачки не только ощущали за свою родину гордость, но еще не уставали давать поучительные советы меньшим сестрицам, которые, в свою очередь, виновато отнекивались от собственной страны, уверяя, что не имеют отношения к подлым планам выхода из братского союза. Настя, выслушав одобрительные в адрес экрана поползновения, успокаивала себя мыслью, что влияние ящика на мозговую деятельность ее соседок обусловлено лишь тем, что рядом с ней –  женское отребье, те, кого дрючат за деньги, и кому головной мозг в принципе ни к чему – поэтому так легко ведомый контингент радуется хорошо подвешенному языку поводыря. А еще подумала, что, быть может, ничего плохого нет   в той идее, которую, чтобы возненавидеть, достаточно доводов объективно слабых и на полных дебилов рассчитанных. А может, выстреливали эти мысли у нее просто со злости – ведь бубнящий под самым ухом и мешающий заснуть телеприемник – сильно раздражающий фактор.

Несмотря на дрязги политические, соитие братских народов продолжалось,  и полным ходом шла у Насти работа. А еще сделала девушка вывод, что пересылать домой выгоднее на тот момент рубли – поскольку, как уже подчеркивалось, был это самый пик ревальвационного (и в России и в Украине ) восьмилетия, и, пока деревянные хранились на ее харьковском счету, их эквивалент в долларах очень медленно, но увеличивался. С такими темпами можно было накружить немало – Настя уже, возгордившись собой, начала было планировать дальнейшую жизнь исходя из таких своих заработков в ближайшие года три. В планы девушки входила  покупка собственного жилья в Харькове – не больше изолированной однушки, но можно и гостинку, лишь бы с удобствами собственными, также подсчитала, что на всю оставшуюся жизнь – чтобы даже не работать, если будут сложные времена, хватит ей, при наличии жилья, двадцати тысяч долларов, из которых, как и рекомендуют специалисты, по шесть с половиной в эквиваленте она положит на депозиты в евро, долларе и гривне – чтобы подстраховаться от курсовых в любую сторону колебаний. Были то сладкодушные мечты безмозглой идиотки, и прервались они грубым административным вмешательством.

Зубатка, недавно купившая  Короллу и права, теперь подъезжала на опекаемые объекты сама – по всему бизнес шел успешно и брюхат был расширением. Однажды заданный Насте вопрос не привлек тогда ее внимания, а зря – хоть и казался невинным. Вопрошала бригадирша об одном – не планирует ли Настя также купить себе тачку – но честная до наивности девушка совершенно искренне сказала, что купит авто лишь тогда, и ту марку, какой цена будет не больше ее прогнозируемой зарплаты за полгода – с условием, что и дальше доходы не уменьшатся и в этом будет твердая ее убежденность. Этим ответом Настя сама положила конец безоблачному своему в сопредельной столице существованию. Уже через день попросила Зубатка девушку по окончании работы присесть в ее Тойоту, и услыхала Настя такое:

- Я тебе не зря прибарахлиться дала – думаю, ты уже благотворительность собственную отбила и не только. Это тоже не самое сладкое место, что под моим контролем, но я тебе хочу предложить гораздо большее. Я ведь, как тебя увидала – думала быстро сойдешь, или сколешься – скурвишься – а ты вот вытягивала все время – а я в людях очень редко ошибаюсь. Так что тебе хочу предложить, как говорится, не рыбу, а удочку. Ты наверное слышала про точку у ***метро – мне сейчас не до того, большие куши выгорают – а туда Галка –больная манда - порулить щемится, аж копытом бьет… Но она мало того, что злая и зависимая, еще и от природы малоспособная – мне девок насмерть загонит. А ты, точно знаю, справишься. Я  тебе в люди выходить предлагаю, будешь от моего имени керувать – если кто только прыгать начнет – выключишь свою интеллигентность, мне доложишь – одну поучить хватит, чтобы все остальные на годы затихли. Сейчас скажешь – согласна, или подумаешь? – Настя сидела с таким видом, что бригадирша сама нашла ответ: - Домой съездить хочешь… Сколько тебе нужно времени?

- Год! – неожиданно для самой себя выпалила девушка. Зубатка, по виду немного расстроенная, но в подопечной своей окончательно  не разочаровавшаяся, без всяких нервов сказала:

- Значит сходу не подпишешься… Ну ладно, найдем «номенклатурную единицу», этим не заморачивайся, а тебе я хоть два года дам - вот почему: ты в своей стране гарантированного прожиточного минимума точно не приживешься. И других вариантов карьерного роста у таких, как ты, нет. Один у тебя есть альтернативный шанс – но очень небольшой, как в лото джек-пот сорвать – тебе ведь вровень себе мужика найти очень будет трудно, а даже если найдешь – еще в орлянку попробуй выиграй… В общем, дуй в свою Хохляндию, попробуй пристроиться, если сможешь усидеть… Я почти уверена, что не прощаюсь, а телефон мой запоминается легко.

Окажись на Настином месте ее амбициозная соседка по боксу, от радости, наверное, обмочилась бы. Но саму харьковчанку разговор не только не вдохновил – напротив, все внутри упало. Она знала о проблемах вокруг точки и о ротации крышующих ментов – но не это пугало Настю, и уж точно не зависть той, кого «по службе обошли»: Галя из породы мразей-рвачуг, именно про таких пословица «молодец против овец», а против назначенной Зубаткой персоны неудачница-карьеристка даже не пискнет. Другое сразу заело, и вспомнились вычитанные в юности из тех же толстых журналов воспоминания зеков  сталинских времен – эти монографии, должно, по недосмотру цензоров, тогда публиковали в большом количестве. Настя запомнила манеру отважившихся «на рывок» блатных, когда от места расположения зоны до ближайшего населенного пункта расстояние зашкаливало километражем, подбивать с собой кого-нибудь из простого отсиживавшего за колоски мужичья. Такому избранному еще за колючкой усердно промывали мозг, навевая мысли о его собственной исключительности, если словесная атака не действовала – всегда можно сделать жизнь конкретного человека невыносимой. Согласившийся уйти в отрыв не со своей мастью использовался социально-близкими как вьючная тягловая сила (уходя в тайгу, всегда нужно иметь запас продовольствия и некоторый инструмент для выживания), если попытка выходила неудачной, но при этом был труп охранника – недотепу легко подвести вместо себя под расстрельную статью (в этом случае и понятия особо не нарушаются), а когда до человеческого жилья далеко, а все продукты уже вышли – решали проблему нехватки продовольствия древним, среди крыс и людей практикуемым, методом каннибализма – ведь человеческое мясо, если изучить в лабораторных условиях, сродни свиному. Назывался такой способ вербовки «взять за кабана», и доля избранного быдлом была трагична в любом случае: если выходили на поселок или деревню до того, как еда закончится, лоха все равно следовало валить – к чему на материке лишний свидетель? Разве что, по недосмотру избирателей, окажется увалень умнее и расторопнее поводырей и сам завалит их раньше, или приглянется мужичонка кому из авторитетных – в таком случае его биологическое существование продлевалось на время неопределенное, но человеком ему в любом случае не жить.

С той поры гуманизация коснулась всех сфер жизнедеятельности антропологического сообщества,  Настю не могло не порадовать, что лично ее никто не понуждает безальтернативно – а Зубатка, кажется, не только в духовном, но и в генетическом плане наследница тех социально-близких, доминировавших на определенных этажах гулаговской пирамиды. А, может быть, все гораздо хитрее задумано, и, когда через год Настя на брюхе приползет упрашивать взять ее вновь в номенклатуру интимного бизнеса – именно тогда теперешняя рулиха нагреется на ее менеджерской работе, получив навар больший.

Но в любом случае, с радужными мыслями о том, что можно поднакопить жирок, как сказали бы представители противного пола, «проехавшись тихим фраером» придется проститься. Деньги, ею заработанные, уже мозолят кому-то глаза, может, кого-то давит жаба, что простая давалка из-под Харькова не оставляет все, собою наскирдованное, там, где заработала. Итак, с ролью фартовой, но безобидной шлюхи  покончено – путь Насти лежал вновь в страну гарантированного прожиточного минимума. Очень девушку печалил тот факт, что цены на жилье росли, даже опережая уровень ее московской «зарплаты». Еще пару лет назад теперешних накоплений хватило бы на покупку пусть даже комнаты в общаге, но собственной – тогда сразу снималась бы проблема арендной платы, а платежи коммунальные в Украине всегда были рекордно низкими.

Поскольку обосноваться придется навсегда, решила Настя не спешить с выбором работы – благо, накопленное «выходное пособие» позволяло. Идея с повторением попытки поступить в институт отброшена сразу как не выдерживающая критики.

Вызывала сомнения сама необходимость получения диплома, который, без прилагаемых к нему связей, ничего не дает. Девушка могла оценить собственный потенциал и знала, что высшее образование освоит без напряга, но пойти дальше в науке у нее заряда может и не хватить, к тому же, годы для науки тощие сильно подрубили возможности для уличных поиграть в бисер. Самым мрачным для себя вариантом видела Настя распределение в школу на учительскую должность: это гарантированный прожиточный минимум до самой пенсии, при том, что вовсе не качество образования влияет на успешность в дальнейшей жизни. Тем  более в стране, где любой, учиться не желающий, может резонно сказать педагогу: «Я-то пару сроков отмотаю и президентом стану, а ты и сдохнешь на своей минимальной зарплате!» - и у преподавателя по сути контраргументов не найдется – ведь прецедент  - великая сила, даже при осознании того статистического факта, что из уличной быдлоты в лучшем случае одна тысячная процента выбивается наверх.

Провериться на вензаболевания после столь небезопасной командировки  девушка решила сама, причем не в одной лаборатории. В какой-то из очередей узнала, что есть в Харькове станция переливания крови, и там при каждой сдаче анализ обязателен, причем с донора копейки не берут – напротив,  выдают талон на питание и какую-то сумму денег. Если уж играть по правилам страны с низким уровнем зарплат – нельзя брезговать никакими доходами – по адресу пристроилась Настя штатным донором плазмы – сдача раз в неделю, ее группа крови в среду. Эти выплаты в сумме с процентами по задепозиченной гривне составляли расходы на питание, но оплата аренды комнаты требовала уменьшать саму отложенную сумму. Прогуливаясь  по району своего проживания, заходила Настя в торгово-развлекательные центры, которых понастроили к тому времени предостаточно. Обходя ради забавы все арендуемые заведения, где располагались бутикоподобные торговые точки, удивлялась девушка, сколько дорогой ненужности предлагается бедному, по всеобщему убеждению, народу, а также раздумывала, какую часть стоимости аренды покрывает продажа двух-трех единиц дорогого товара за день. Глядя на аккуратно упакованных ровесниц-продавщиц, больше сочувствовала она тем, кто вынужден за такую зарплату не только просиживать весь рабочий день, но и соблюдать строгий дресс-код, а еще быть унифицировано накрашенными – этот факт девушку отпугивал от таких вакансий сильнее низких зарплат: на многие виды косметики была у нее аллергия, аромат духов ассоциировался с запахом перегара от тех маминых собутыльников, кто не брезговал употреблением одеколонов, а мужчины, источающие дурман крепкого дезодоранта – с бывшими клиентами. Да  и вообще в двадцатилетнем возрасте пользоваться косметикой лишь в минимально необходимом для приличия объеме можно. Не видела она необходимости также прибарахлиться в точках модных и стильных, продолжая оставаться при своем твердом убеждении, что атрибуты (одежда, средства связи, автомобиль) должны социальный статус лишь подчеркивать, а не служить для конкретного человека объектом вложений. А возможность устроиться на работу в ту торговую точку, где обслуживаются люди при деньгах, не вселяла оптимизма – ведь при заносчивых барыньках она тогда будет всегда в обслуге. Больше девушку привлекала работа подемократичнее – благо в каждом торговом центре имеется продовольственный гипермаркет. Выбрала Настя торговый центр случайно, прогуливаясь мраморными полами, обнаружила она между заведением, торгующим французскими сумками и оптикой небольшой зоомагазинчик. Сама Настя не собиралась никакой живности себе покупать, но товар живой разглядывать всегда интереснее, чем тряпье или цацки – обойдя холл заведения и натешившись рыбками, хомячками и волнистыми попугайчиками, обнаружила в дальнем углу большую клетку с дорогим попугаем. Девушка не понимала, почему за птицу просят тысячу условных единиц (по закону Украины, разумеется, в валюте национальной), сам жако бурохвостый (согласно бирке) не блистал опереньем, не умел говорить – иначе владелец магазина непременно это обстоятельство подчеркнул бы. Умилило до сочувствия не склонную к сантиментам особу одиночество птицы,  грустный взгляд скучающего пернатого; его крючкообразный клюв навевал образ известного армянского комика с очень смешной внешностью и очень печальной судьбой, а еще сразу вспомнилась напеваемая давным-давно мамой (с благой целью обучения дочки немецкому) то ли придуманная, то ли где-то услышанная никогда не завершаемая часть песенки

… Так в новой ее книге к планете U380 в то время, пока Пятый Рим отважно бороздил вверенные себе 3% территории галактики, стала с той же целью – очищения от бытового мусора – пришвартовываться конкурирующая суперорбитальная станция Шестой Рейх, также в свое время с Земли запущенная. На этом корабле научно-технический прогресс опережал пятиримский -там уже научились добывать кислород путем нанотермоядерного синтеза и за ассенизационные услуги расплачивались заветным сжатым газом. Такого нахальства Пятый Рим терпеть не мог, еще больше угнетало предательство верных некогда холопов: ведь столь гуманного отношения к рабам еще поискать во вселенной! С определенного времени практически все туземцы имели шанс на выживание. Если и было перераспределение кислородной массы в сторону закрытых оазисов – это исключительно результат демократического волеизъявления самих гуманоидов: империя уже давно не вмешивалась в процесс выстраивания на местах иерархической конструкции, зато исправно поставляла на планету не только отборнейшего качества бытовые отходы, среди которых можно было, трудясь усердно, отыскать даже гаджеты,  но еще и того же уровня отходы генетические: таких откормленных, самодовольных, жирных отставников и пенсионеров метрополия могла доверить лишь любимейшим своим холопам. К глубокому сожалению Высшего Совета Пятого Рима, половина туземцев попала под тлетворное влияние вражеской пропаганды и захотела сделать свою планету отхожим местом другой империи. Любой уважающий себя глава суперкосмической державы согласится: у метрополии не было другого выхода, кроме как вовсе перекрыть обитателям планеты U380 кислород, а чтобы не попортить раритет – в спешном порядке была отшвартована от планеты  Такрия, да не сама, а с сопровождавшей ее станцией, до отказа забитой научными исследователями – как функционирующими, так и отставными. Стыковочно-швартовочная промзона также всерьез готовилась к тому, что ее, предварительно вырезав кусок планеты супермощными лазерами, выведут на орбиту, также ходили слухи о том, что отдельным контейнером улетит на орбиту Пятого Рима и резервуар с суперсекретным стратегическим биоматериалом – среди второсортных даже собрано было гибридное ополчение – ведь ходили упорные слухи, что сторонники Шестого Рейха спят и видят, чтобы выкрасть заветный материал…

Фамилия второго Ивана была Финогенов. Его мать, немая Лушка, носила ее лишь после замужества со вдовым дьяконом Аристархом, решившимся почему-то покрыть грех девки,  и до родов, которыми померла. Кто обрюхатил неблагополучную – точно не знали, сказать она не могла, показать не схотела, но деревней ходили упорные слухи, что то был какой-то заезжий не то жид, не то хохол. Первых недолюбливали в уезде по традиционно принятой для россиян причине поглощения антихристами детской крови – урядник даже намекал, что такие факты полицией в прочих губерниях установлены официально. Ненавидеть вторых имелся  тоже резон – они, хотя и маскируются под православных, но уж больно коверкают красивый русский язык, а еще поселились в начале века на берегу Волги особнячком несколько хохляцких семей. Сам урядник был очень недоволен таким от правительства подарочком – ведь заселять ими согласно программе вожделетеля великой России надлежало дальнюю Сибирь – а эти вот прибились сюда непрошено. И ходил никем не подтвержденный, но и не опровергнутый посыл, что именно этих сослали за конокрадство. Вся абсурдность довода лежала на поверхности – свести коня – тягчайшее преступление у всех народов, ведь здесь вор посягает не только на имущество – он разрушает социальный статус объекта атаки. Тех редких конокрадов, кому удавалось избежать самосуда, судило государство по всей строгости, выселяя уж точно не с семьей и куда дальше Поволжья. Но логика самозваных хохлозаступников таяла перед фактами – как только поселились в уезде хохляцкие семейства – стали вдруг в куда большем, чем прежде, количестве пропадать с подворий лошади. И хотя ни одного хохла на горячем не поймали – все прекрасно знали, что больше некому, урядник, следует отдать должное, когда в его присутствии заходили такие разговоры, необоснованно никого не обвинял, хотя не упускал случая напомнить, что хохлы всегда и во всем были нечисты на руку – один только Мазепа чего стоит, а в остальном ксенофобских настроений не поощрял. В округе хохлами  пугали непослушных детей, как в других местностях цыганами, а когда приходило время кого-то побивать – у великих народов часто кровь бурлит в жилах, и в самоутверждении их массы порой нуждаются, как подросток в самоудовлетворении – у жителей уезда было целых два этнических объекта, кого прилично бить, дабы спасти Россию.

Рос Ваня среди старших детей Финогенова,  хоть и не приходился и кровным родственником. В отличие от родной матери, он говорил, хоть поначалу и с трудом рожая слова. Не сказать, что обижали его старшие, но и родного в нем не видели. Пока мальчик подрастал, неслось над великой державой что-то страшное, доселе невиданное – по крайней мере, такого, чтобы церковная утварь подлежала конфискации, отродясь не бывало. Аристарх Демьямович, оставшись временно один на церковном хозяйстве по смерти священника, перепрятал некоторые ценные вещи в надежный схрон, да того не предусмотрел, что следил в этот час за ним пасынок. И когда в очередной раз пришло с обыском ЧК и начал обретенный папаша запираться, восьмилетний пассионарий смело указал представителям власти на тайник – а когда отчим бросился защищать от национализации имущество церкви  и получил четыре пули в грудь, комиссар поднял отважного мальчика, крепко его обнял и торжественно объявил: «Вот он – настоящий герой гражданской войны, экспроприатор экспроприаторов! Я тебе в подтверждение героизма на бумаге мандат напишу и печать поставлю – тебе этот символ борьбы за новую жизнь, краше ордена путь освещать будет!». Бумага действительно героем была получена, а сам малолетний подвижник отправлен в детский дом – но не в тот, что его неродные братья-сестры  - а для детей погибшего комсостава Красной Армии. Там, несмотря на привилегированность учреждения, кормили плохо – и в возрасте двенадцати лет сбежал оттуда Ваня, прибившись к банде очень разного возраста беспризорников. Хоть говорил мальчик неважно, но слово «экспроприация», тогда им произносимое как «эскавация»,    выучил сам и обучил ему подельников, которые, избрав себе среди уличных прохожих жертву, чаще всего ее, ограбив, убивали. Там понял Иван, что в одиночку выживать трудно, но из коллектива всегда нужно выделять того, кто главнее и тех, с кем сближаться не стоит. Когда шайка была изловлена и обезврежена, Ивана Финогенова выручило, помимо малолетства, еще твердое пролетарское происхождение, но главное – сохранившийся в личном деле мандат – и трудный подросток был возвращен на прежнее свое в детдоме место. Не определив, почему в первый раз была «эскавация», а во второй – обычный «гоп-стоп», вывел для себя взрослеющий индивид одно основополагающее правило: не думать там, где думать тебе не положено.

Бригадный подряд очень понравился Финогенову, обучавшемуся по направлению комитета комсомола в техникуме. Ну что же, что к расчетным дисциплинам тяги и способностей нету – зато по истории он не раз выручал всю бригаду. Преподавал сей важный предмет Петр Васильевич Крымов, человек, закончивший два класса церковно-приходской, а завершивший образование на огненных фронтах гражданской. Из давних периодов знали ученики с его слов лишь о великом царе – его тезке, чье величие заключалось в умении не только работать руками, но и показать подчиненным, как именно нужно работать. Следующие периоды прочитаны были за три урока – а все остальное время рассказывал герой о тех битвах, в которых сам участвовал – Ивана Финогенова выделял как единственного своего соратника – и часто вместо опроса, слушал полувнятные рассказки подростка, домыслившего то, чего знать не мог. «Ну ты и сказочник, тебе бы в многотиражку писать», – бросил в шутку один из соучеников – но Иван воспринял совет всерьез и уже через три дня принес обличающую против вредителей статью, подписавшись – как тогда было модным, псевдонимом – себе выдумал сам «Иван Полубатрак». Но то ли редактор зло пошутил, то ли наборщик ошибся – и вышел совсем несуразный текст не на передовице, а сзади листка, и подписть поковеркали – стал зваться рабкор «Иван Полудурак».

Распределением в первую столицу Советской Украины остался доволен, хотя по прибытии в Краснооктябрьск некоторое время унывал, обозлившись на тезку, что в идеологи его не взяли, но еще больше завидовал он временному попутчику, что сразу бросился тот в глаза потенциальному тестю. И лишь на ударной стройке, куда отрядил его союз молодежи комсоргом, осознал выдвиженец, что самая настоящая идеология рождается не в пыльных кабинетах, а на рабочих местах. На первом же объекте, вспоминая опыт царя-труженика, научился Иван всякому ремеслу понемногу – и никакому в совершенстве. Но это в дальнейшем очень помогло: если на каком участке не успевали, к примеру, каменщики, подходил вожак и лично укладывал на ляпуху из раствора пару камней за пять секунд, потом звал бригадира, предлагая ему пересчитать, сколько при такой скорости положит каменщик за смену – и ровно столько, умножив, предварительно, на число членов бригады – требовал от подчиненных – сложность доступа к некоторым участкам и трудоемкость вспомогательных операций его не интересовали. Всякий раз он произносил рефреном: «Почему вот я могу, а вы нет?» Повышению работоспособности подконтрольных должны были способствовать ежедневные  комсобрания, на которых, если было желание, обязаны были присутствовать и не члены союза молодежи. Тем, кто не жил в те буреломные часы трудно себе представить, с каким энтузиазмом, отработав положенные по законодательству семь часов и еще столько же по комсомольскому обязательству добровольно, после шла молодежь на сбор, чтобы в который раз услышать о подвигах поволжских партизан, которые непременно с большим успехом трудились бы на стройке пятилетки, а еще спеть бодрую песню про красных кавалеристов. И все же видел Иван, что чего-то недостает в сообществе человеческом, завидую порой существам, ошибочно признанных низшими. Особенно почитал вожак даже не муравьев и пчел, за которыми наблюдать не имел времени. В летнее время часто засматривался он вглубь отхожего место, где копошились целые сонмища простейших то ли гнид то ли червей – очень активно шевелясь – и не было ни одной особи, игнорирующей общее движение. Искренне жалел чувствовавший в себе организационные задатки кадр, что у людей все по-другому.

Помимо идеологической работы, главным стимулом стало изыскание сведений о работавших – а на стройке изрядное количество было таких, чьи документы мягко говоря вызывали сомнение. В те годы уйти из села на такую работу, за которую хотя бы паек дают, казалось многим большим везением. Тесное сотрудничество с органами, выявлявшими проникавший в ряды строивших новую жизнь кулацкий и подкулачный элемент, дало возможность, очистив бригады, оставшимся ускорить процесс строительства, а если взятые встречные планы не выполнялись – все как один сознательные рабочие всегда принимали с радостью увеличения трудового времени в сутках, как способ интенсификации, хорошим стимулом были политинформации на собраниях, распевание революционных песен, и, разумеется, пролетарская совесть, ведь на клич комсорга: «Мы врага а гражданскую разбили разве для того, чтобы вы теперь саботировали?» не находилось ни у кого внятного ответа. А сам Иван уяснил для себя, на сколько проницательными были народные комиссары во главе с Ильичем, когда создали комиссию по борьбе не только с контрреволюцией, но и саботажем. Второе почел Финогенов даже большим злом – ведь контрик, что – его поставил к стенке – и нет проблемы, а саботажник хитер, подкожен, двуличен, двурушен и изворотлив: он свое преступление так обернет – будто хотел на пользу пролетариату: инструкциями, параграфами, технологией все замаскирует – поди, раскуси такого. Вновь и вновь вспоминалась ему идеальная самоорганизация в отхожем месте – и горечь подъедала преданное революции сердце – ну почему люди не додумаются, у кого поучиться.

И все-таки даже с таким малопригодным к свершениям контингентом, сумел Иван Аристархович наладить работу так, что в соцсоревновании его бригада победила – правда, вышли подчиненные на высокие темпы строительства во время его отсутствия – показывая маляру, как следует вести по поверхности  обмокнутый в белила валик, свалился комсомолец с лесов на уровне второго этажа, и с переломанной ногой четыре недели пролежал в районной больнице. А, прибыв на место приложения организаторского своего таланта, лишний раз убедился, что мастерство руководителя состоит, помимо прочего, в умении организовать работу и в свое отсутствие. После не одну бригаду вдохновлял Финогенов, но больший вклад внес его авторитет:  на планерках, стоило лишь услышать прорабу, что пришлют из района такое подкрепление, как весь работающий люд стройки знал: не выполним план – к нам Ивана Полудурка пришлют – и план на объекте выполнялся почему-то сам собой. Стал в райкоме комсомола Иван известной фигурой, а посещавшая на рабочем месте отца Зинаида Андреевна, навещая родителя, всегда интересовалась, на месте ли тот оригинал, а в личных разговорах нашла его взгляды на жизнь занятными. Все шло к помолвке, Андрей Карлович, как любой тесть, от зятя был не в восторге, после первой же беседе, когда Финогенов решил было блеснуть обретенным опытом борьбы на идеологическом фронте, бросил отец невесты  рассеянно: «Ты лучше совсем не думай, не твое это!». Но  девушке уже под тридцать, перебирать поздно, а главное – Краснооктябрьский идеолог прозорлив был настолько, что, после перевода в Харьков поспешил оформить зятю направление на курсы при ГПУ чуть не на другой конец Союза. Внутреннее чутье и логика не обманули партийного функционера: 37-й год он не пережил, поэтому дочь пристроить считал себя обязанным. Из Благовещенска на Амуре запрос в Харьков – дело хлопотное, а если что – дочь уже под мужниной фамилией.

Судьба сотрудника компетентных органов непредсказуема – и осенью 39-го мужа перебросили на новый ответственный участок – недавно освобожденную Западную Украину. Вскоре за мужем переехала жена в город Львов: оказалось, в исторической его части полным полно пустующих квартир. Там родился у супругов первый сын, названный Андреем в честь дедушки по материнской линии – о своем отце Иван предпочитал не вспоминать. Работой в освобожденных районах сотрудник органов  был обеспечен надолго – враги усердно маскировались под добропорядочных граждан в городах,  политически безграмотные селяне в колхозы шли с неохотой, непонятной конфессии священники – все как один агенты Ватикана – подбивали темный народ на подлое неповиновение. В те времена оперуполномоченному размышлять не было времени. Подкравшийся июнь сорок первого и неожиданное вторжение вчерашнего друга и союзника застало стражей законности внезапно, с переполненными антисоветским элементом тюрьмами – бросать их в таком положении – означало отдать врагу, а количество мест для эвакуирующихся семей комсостава было ограниченным. Но семьи Финогенова теснота в отбывающих эшелонах не касалась: семьям таких как он добровольцев в те часы был дан зеленый свет. Сам Иван Аристархович всю последующую жизнь гордился, что входил в группу ликвидаторов, хотя с определенных пор в Украине таким бахвалиться перестали. Но капитан не видел ничего в своих действиях постыдного, ведь расстреливали тогда на скорую руку лишь отъявленных врагов советской власти. Кстати, был офицер одним из немногих, кто в суровый час испытаний не скуксился, не разнюнился и показал, что карающая рука органов не только чиста, но и тверда. Оказалось, что многие на словах бесстрашные, в нужный момент расстрелять даже врага не в силах: у одних рука дрожала, и с первой пули убить не выходило – а это перерасход боеприпасов, кто-то для храбрости так нализался, что и в силуэт не попадал – лишь немногие избранные смогли порученное партией и родиной выполнить четко, и капитан Финогенов -  один из немногих таких молодцов.

Служа в особом отделе НКВД, с радостью принял преобразование своего ведомства в организацию с громким именем «Смерть шпионам», а создание штрафных подразделений приветствовал всей душой.

Еще с молодости Иван чувствовал, что, несмотря на свою амбициозность, легче творить свершения при ком-нибудь. Знал майор в 43-м, что вся предыдущая его жизненная история – лишь предисловие к чему-то великому, к какому-то прорыву – он это чувствовал, что его шанс должен прийти. Командовал  офицер особым отделом при ***пехотной дивизии.  Шел уже третий год войны,  облеченных званиями кадров для руководства крупными военными соединениями хватало – это не сорок первый, когда капитан мог полк возглавить. И назначение полковника Прутнева командиром дивизии могло означать только одно: что сей старший офицер весьма перспективен, что звезда генеральская на погон ляжет очень скоро – это вопрос времени. И что личный контакт с полковником может быть полезен. Ходили слухи, что бравый офицер – сам племянник наркома, а женат на дочери кандидата в члены ЦК партии. Проверять никто не собирался, верили на слово друг дружке. И поведение перспективного офицера с первых дней показывало, природное барство – в величественном смысле. Никто даже из заслуженных командиров возрастом старше чуть не вдвое не рисковал войти с незастегнутым крючком на прием (именно на прием – первым распоряжением был вырыт всего за два дня отдельный блиндаж-резиденция с несколькими закутками-кабинетами, назначение которых узнали немногие после – и обустройство каждого места дислокации дивизии всегда начиналось со строительства «генеральского блиндажа»). В компетентности назначенцев не привыкли сомневаться в Советской Армии, хотя порой казалось, что такую должность полковнику занимать рановато. Въедливостью к мелочам порой пытался запылить он глаза подчиненным.

В случай попал майор-особист неожиданно. В свете планируемого наступления и для поддержки количественно дивизии прикомандирована была к ней 123 штрафная рота – ею и только ей  надлежало штурмовать оборудованную немецким ДЗОТом высоту – деятельность всех других подразделений была строго расписана. И как назло, подразделение СМЕРШа, обязанное сидеть в тылу и пулеметным огнем не дать дезертировать уронившим уже себя солдатам не прибыл – об этом стало известно загодя в штрафном подразделении. Была реальная опасность, что нерадивые бойцы разбегутся, не выполнив боевой задачи. Тогда вызвался помочь несостоявшийся в идеологии активист командиру советом. Вспомнилось Финогенову, как еще во время совместного с тестем проживания, слушал рассказы последнего о технологии управления массами. В основном ему не понятные, но один инструмент сильно запал в душу – когда товарищ Брухт с гордостью сказал, резюмируя деятельность – в том числе и свою – на территории братской республики: «Здорово мы хохлам децимацию устроили – как в древнем Риме! Теперь выжившие на нас никогда обижаться не будут –  а чего им обижаться – они же выжили!» Слово «децимация» пришлось по душе зятю, и хоть сам термин он и путал несколько лет с «дефлорацией», но идею уничтожить десять процентов контингента, чтобы оставшиеся девяносто стали рабами безропотными, всю жизнь в душе носил – и здесь предложил полковнику перед в ночь перед боем из ста пятидесяти пятнадцать примерно расстрелять. Полковник долго смеялся, после дал задание: на время боя самому майору лично залечь на позиции заградотряда и исполнить, случись что, воинский долг – а затея с децимацией показалась будущему генералу забавной, но уж больно хлопотной. Иван Финогенов вновь не подвел вышестоящего – и стал приближен – насколько барин мог приблизить среднего слоя холопа – пусть даже офицерского чина. Был Прутнев барином во всем – и жестокость по отношению к воюющим под его началом мужчинам с лихвой компенсировалась его пристрастием к некоторым женщинам из мобилизованных – среди избранных даже словосочетание «заменить активный штык» стало эвфемизмом для определенного действия – тогда понял Иван, для чего так затейливо планировался командирский блиндаж. Не сказать, что пробовал полковник всех прибывающих дам, но если на какую глаз положит – обязанностью своей почитал расположение конкретной особы добиться. В конце сорок третьего прибыли для прохождения службы в дивизию две девушки-переводчицы. Одну необходимо было направить в отдельный **й полк в полевую разведку – там волками выли без знания языка – для другой место было определено при штабе дивизии. Почитая обеих своей собственностью, отбирал потенциальный генерал по фенотипу – в штаб дивизии попала действительно очень красивая еврейка. Бэла Рабинович еще в сорок первом училась в Харьковском горном институте, была эвакуирована со своим ВУЗом, а когда с ним же вернулась в родной город, узнала, что абсолютно все ее родственники погибли в Дробицком яру. Институты союзного подчинения – сродни воинским частям, оттуда   получившего бронь даже юношу просто так не отпустят – хоть бы  и на передовую. Но Бэла дошла до первого секретаря обкома партии – учиться физически не могла после пережитого – она пошла на фронт именно воевать. К сожалению для нее, по другому считал ее прямой начальник. Что именно произошло между полковником и рядовой – не знал никто, военная прокуратура констатировала смерть девушки в результате неосторожного обращения с табельным оружием – хотя ей по должности пистолета не полагалось, старший офицер долго на всех подчиненных просто так бросался – а командиру разведроты неоднократно давал команды прислать к нему вторую переводчицу с докладом. Полковой разведкой командовал старший лейтенант Рябов – совсем молодой, но не по годам мудрый человек. Мудрость его проявлялась, помимо прочего, в том, что ограничил он контроль над подчиненными требованием не преступать закон в его присутствии и не показываться высшему начальству в виде, мягко говоря, неприглядном. Реально руководил разведчиками сержант Христенко – носивший еще на зоне кличку Крест и там же получивший корону вора, которую после обменял на волю за службу государству. Из того же исправительного учреждения был основной костяк личного состава роты – понятно, что такой контингент не потерпел бы над собой строгого контроля, приемлемого для желторотиков. Прежний офицер попробовал было приучить свободолюбивых сидельцев к уставу – да не успел: в очередном бою вражеская пуля неожиданно настигла не в меру ретивого командира. Зато  если необходимо добыть языка или что еще проделать в тылу противника – здесь не было равных вставшим на путь исправления патриотам.

Старший лейтенант, получая двусмысленные сверху указания, первое время пробовал «включить дурака» - с донесением в штаб дивизии посылал кого-то из разведчиков. Это при том, что сам глаз на девушку не положил – просто пожалел совсем еще чистое создание, и, пока это было в его силах, не участвовал лично в откровенном скотстве. Крест смотрел на ситуацию с высоты философа, познавшего разные миры, формальному командиру немного сочувствуя. Прутнев, уже втайне примерявший генеральские погоны перед зеркалом, злился все сильнее: какой-то нижний офицерик влез на помеченную им территорию – в том, что девка уже пользована, он не сомневался – теперь отомстить старлею было для него делом чести. Но ведь не разжалуешь боевого офицера за то, что бабу не прислал – нужно было сыскать причину – и, взяв с собою верного майора-особиста, нагрянул в один прекрасный во всех смыслах день с проверкой в отдельный полк. Повод для выволочки увидел сразу: наблюдательный пункт от  указанного на плане-карте места отстоял метров на тридцать. На укоры и попреки старший лейтенант пробовал было отвечать резонами, что там, где предписано стоять укрытию, территория простреливается снайпером, хоть и понимал, что это не последняя зацепка, и уже начинал сильно сомневаться в целесообразности своего донкихотства. Потенциальный генерал орал, что там никакого снайпера быть не может– пришлось в подтверждении полковничьей гипотезы Финогенову выйти на открытое пространство – вначале с опаской, после смелее – теперь уже майор вычитывал младшего офицера, подобострастно подвывая полковнику.

Отто Рихтер был до войны хорошим часовым мастером – его преимущество заключалось в том, что он никогда не спешил, выполняя свою работу более чем добросовестно – тогда чистить или чинить часы к нему записывалась в очередь вся улица.  Тотальная мобилизация сделала его рядовым Вермахта и снайпером – он в партии не состоял и сложить голову за любимого фюрера не спешил, но знал, что и здесь обязан воевать наилучшим образом – а с его точки зрения, это означало не размениваться по мелочам – ведь для снайпера каждая цель может стать последней. Отто никогда не щелкал без нужды рядовых, четко выучил знаки различия в Красной Армии – сначала размещение колод в петлицах, потом звезд на погонах. А еще знал опытный человек, что если офицер в чине майора выскочил так опрометчиво на опасный участок местности и при этом извивается перед кем-то невидимым глазу как глист на сковородке, то во всех армиях мира это означает, что объект его пресмыкательства может быть и в чине фельдмаршала. Вышедший на открытое место полковник немного разочаровал снайпера своей низкочинностью, но делать было нечего – и в следующую секунду головной мозг перспективного назначенца оросил серым веществом серые степные камни.

Юная переводчица так и не узнала, в эпицентре каких страстей побывала. Рябов, хоть и не верил в бога, как положено кандидату в члены партии, мысленно все же перекрестился, а Крест обстоятельно сказал внемлющим ему подчиненным: «Фартовый у нас лейтёха, глядишь и до победы дотянет!», а про себя отметил, что всегда легче договориться с понятливым офицером, чем непонятливому организовывать шальную пулю в бою. В дивизии все без исключения вздохнули с облегчением, любительницы же заменять активный штык не растерялись, положив каждая для себя, опираясь на свойственную большинству женщин склонность к моногамии, что лучше иметь на примете пусть и лейтенанта, но персонального, чем одного на всех даже очень перспективного полковника. Вдова, и без того не бедствовавшая, получив и статус и не лишнее содержание на ребенка и себя, тем и успокоилась. И все же был на свете один человек, искренне об утрате не примерившего лампасы генерала скорбевший. Когда майор, так вцепившийся в камни, что пришлось по пальцам бить прикладом, чтоб отодрать, лежал не в состоянии пошевелиться, его угнетало больше, чем страх, ощущение потери человека-ориентира, за кем тенью можно шествовать по жизни победоносно. Тяжелый психологический стресс  служил поводом для направления в  специализированную клинику, откуда на фронт боевой офицер не вернулся. Но и комиссован не был – такие люди, как оказалось, нужны были Родине в глубоком тылу. Отважно вел Финогенов воспитательную работу с преступным контингентом, присяге никогда не изменял и в отставку ушел полковником. Избирая место своего приземления, съездил даже на западную Украину – и ему и жене понравился довоенный Львов  - но от кого-то из бывших сослуживцев, встреченных в стенах родного ведомства, услышал   слова, отбившие всякую охоту перемещаться в западном направлении: «Здесь никто ничего не забыл».

Вопрос об избрании постоянного места жительства решился сам собой, когда был посмертно реабилитирован видный деятель районного масштаба, Андрей Карлович Брухт – иначе и быть не могло – дочь плакала от счастья, стараясь не вспоминать унизительную процедуру двадцатилетней давности, когда на партийном собрании клеймила родителя как изменника родины. По рассмотрении дела оказалось, что выдающийся Краснооктябрьский идеолог вовсе не продавался ни японской, ни немецкой, ни американской разведке, а обвинения в троцкизме были всего лишь жалким поклепом. Семья реабилитированного деятеля получила в самом центре Харькова отремонтированную за счет государства квартиру из четырех комнат – детей у Ивана и Зинаиды было много. Они выросли и проявили себя на разных поприщах от жилищно-коммунального хозяйства до партийной работы. Все они достигали успехов без всяких протекций, опираясь исключительно на собственное трудолюбие и интеллект. Тот факт, что отставник органов по направлению обкома партии возглавил комитет народного контроля одного из районов города никак на карьере детей сказаться не мог: за честность и принципиальность получил Иван Аристархович в кругу дальних знакомых прозвище «неподкупный». Получаемой регулярно пенсии отставника всегда на жизнь хватало, но получаемая зарплата лишней не была, равно как и продуктовые пайки, выдаваемые в пору дефицита исключительно заслужившим хорошее питание людям.

Не терял старый кадр связи и с родным ведомством, а когда по окончании советской власти молодое независимое государство начало строить свою систему безопасности, всегда с готовностью откликался на просьбы проконсультировать молодых коллег – тогда стал активным участником процесса декегебизации украинских органов. В лихие годы резко понизился уровень жизни – в том числе и достойных людей. Немного подсобляли выраставшие тогда трастовые фонды: служивая молодежь всегда знала и подсказывала своему любимому ветерану, в какой из них следует деньги вложить и когда надлежит вклад забрать, чтобы не потерять вложения. В конце девяностых, схоронив жену, умилился Иван Аристархович процессом отпевания покойной – старший сын настоятельно рекомендовал – с той поры начался процесс обращения старого атеиста к богу. Совсем недавно, всего несколько лет тому назад, прогуливаясь садом Шевченко в сопровождении социального работника, случайно упал пожилой человек и сломал шейку бедра.  Долгое пребывание в больнице сейчас не предусмотрено – разве за свой счет. Но влиятельные наследники, чтобы не оставлять без присмотра старого человека и не тратиться на медобслугу, нашли блестящий выход из положения. Один из сыновей заслуженного пенсионера курировал харьковский хоспис – в городе действительно есть дом для умирающих. По протекции наследника туда – сначала временно – был помещен Иван Аристархович со своей бедой. Но, пролежав в заведении несколько месяцев, уходить отказался. За время пребывания в заведении встретил мужественный старик столетний юбилей и проводил в мир иной немало своих по палатам соседей. Ему важна не так медицинская – хотя и без этого никак – но и психологическая составляющая, и семейный врач рекомендовал оставить долгожителя возле людей, чьи дни сочтены. Этим последним уже все равно – а самому старику каждые проводы на пользу: дедушке все время кажется, что смерть о нем забыла, и он останется на этом свете навечно, в последние годы он неустанно об этом молится. Да и почему бы таким не жить вечно: ведь они думают,   как положено, а когда не нужно – вообще не думают. Они не верят ни в какого бога, когда сказано не верить, а когда модно и полезно – верят. Они не стыдятся своих поступков – ведь каждый из них лишь выполняет тот долг, какой его научат выполнять. Они живут настоящей жизнью:  ведь можно, конечно, уцепившись за юбку жены, зарыться в решение своих проблем – а можно разделить судьбу своей страны и своего народа. Во втором случае, даже имея много худшие исходные данные, есть шанс добиться в жизни успеха – а значит, обеспечить успешную жизнь своим детям, внукам, правнукам. Одного только не смогут они и их наследники осуществить: никогда не стать им элитой в стране людей – максимум полуэлитой. Но, кто знает – а вдруг  не напрасна была деятельность Краснооктябрьского идеолога Брухта, генерация, воспитанная на его постулатах и его учениками разрослась в целый народ – и тогда быть им элитой в стране полулюдей. Правда, в этом случае просто людям крайне необходимо будет искать себе – да и своим семьям - защиту в чуждом мире…

В дверь одновременно и позвонили и постучали. Откуда этот стук – знала девушка: соседская (из двухкомнатной с балконом) Яна – ребенок гиперактивный и суперобщительный, с тремя шилами в той части тела, где и одно считается предметом инородным, Оксана насилу отучила ее просто так стучать в двери.  Но кнопку звонка девчонка чтила. Студентка не ждала в гости никого, открыла дверь с некоторой опаской – и вдруг ощутила внутри – где-то между горлом и животом то ли струю холодного воздуха, то ли несильный разряд электрического тока – дар речи на несколько секунд она потеряла определенно. Тот самый Славик – несбыточная мечта подавляющего большинства прекрасной половины студенчества ее ВУЗа, а, может быть, и кое-кого из преподавательского состава, недосягаемый Славик, стоявший на одном колене с розой в зубах, одну руку положивший на сердце, в другой державший раскрытый футляр с обручальным кольцом – даже он своим появлением не вызвал бы такую бурю скрытых внутри эмоций. На пороге стояла – в сопровождении Янки – ну куда же без нее – да, да – та самая ее землячка – теперь уже бывшая, гордость не только Харьковской области – всей страны – та самая Аделина Вершинская. Женщина казалась старше, чем на фотопортретах – но здесь нет ничего удивительного – попробуй - поработай столь плодотворно в таком напряженном режиме – ведь, помимо написания книг, есть еще блог, киносценарии, мастер-классы, презентации! Мыслей в голове хозяйки комнаты скопилось вдруг так много, что она не знала, с чем обратиться к сошедшему с небес идеалу – не нашла ничего оригинальнее, чем выдавить из себя: «Подпишите, пожалуйста, книжку!». Женщина, переступив порог и быстро миновав коридорчик, в три шага оказалась у письменного стола, отработанным движением руки, переспросив, кому, оставила на первом развороте длинный автограф с пожеланием – писала быстро, но почерком на удивление ровным и разборчивым, потом, не дожидаясь обращения к себе, вдруг спросила:

  – А кто же встроенную мебель отсюда вывез?

Хозяйка в недоумении на нее посмотрела:

 – Какую мебель? Здесь всегда так было – из мебели письменный стол, диван и шифоньер… Только за окном вон веревки для сушки белья, и душ в санузле – а так все стандартно… - заметив, что гостья ждала в ответ большего объема информации, студентка стала суетливо оправдываться: - Но я ведь первый год здесь, вам, может, с хозяевами переговорить бы – мне папа жилье снимает, пока я учусь…

 – А учишься где?

 –  В Универе, мехмат, второй курс…

 – Хороший факультет… И папа у тебя замечательный, береги его, пока сможешь… А насчет хозяев… Скажи лучше, Валентина Ивановна дома?

 – Тетя Валя? Да, конечно, она никуда не выходит сейчас – видит очень плохо. Она дверей никогда не закрывает, но я Вас провожу…

 – Нет, я провожу, это моя гостья, я ее первая увидела – еще в окно, когда она на машине подъезжала! – влезла бесшабашная Янка, и, когда постучали в соседнюю дверь, не дожидаясь ответа, отворила и крикнула:

– БабВаля, знаете кого я вам привела? Знаете на какой она машине? – но гостья уже затворила за собой дверь, желая, видимо, остаться с пожилой обитательницей девятиметровой гостинки наедине. Та, приподняв голову, после подвинувшись на кровати так, что, казалось, на посетительницу смотрит, ровным, не выказывавшим удивления, голосом произнесла:

 - Здравствуй, Настенька! Я знала, что не умру, пока тебя не увижу. Хотя в моем случае «увидеть» – громко сказано!

– Здравствуйте, Валентина Ивановна, – тихо сказала вошедшая. Она, казалось, боялась задать вопрос, с которым приехала, но старушка без нее понимала, о чем будет речь.

 – Не встретитесь вы с Витей – не вернулся он…

 – Из Москвы тогда?

  – Нет, дальше его занесло. Ты ведь помнишь, как он политкорректно о трудовых мигрантах говорил?

  – Да, помню. Хохлы на России – мусор, куда ветром понесет – там и осядут… И куда донесло?

 – Да на четыре часовых пояса, не меньше. Это мне потом отец его рассказал, когда здесь жил уже весной следующего года. Спокойный такой старичок – только курил много, все в его комнате – а Витя говорил – отец курить раньше него бросил…

– Он ведь никуда на заработки не собирался, пока… - гостья недоговорила.

 – Да и не поехал бы – сестра у него заболела. И сразу деньги понадобились. Когда в Померки положили – там операция, облучение, химия – ей не самую дешевую  прописали – это все опять же со слов отца. Они  наскребли, сколько могли, у кого-то подзаняли, кто смог – кредит в банке оформил – но отдавать все равно нужно, хоть и позже. Тогда сразу тысяч двенадцать гахнули.

 – Долларов?

 – Да побойся бога – гривень! Но и такую сумму где в Харькове добудешь – если не в системе ты, а он там сроду не был. Да еще говорит – не было бы счастья – и сам, кстати, подтяну штаны маленько – чтобы уже до самой пенсии никуда не рыпаться и на будущее задел создать – все ведь здесь под богом ходим…

Осенью его привезли – бывший начальник – благородный человек попался – за доставку гроба с телом денег ни копейки не взял. А весной – как полгода прошло – отец в право наследования вступил – остальным налог бы платить пришлось -  сразу продали каморку. Когда меня выспрашивал старший-то с кем, может, жил его сын как с женой – я – грешок взяла на душу – соврала немного – про тебя рассказывала. Не обижаешься?

 – Нет, на что же? Художественный вымысел – не ложь,- гостья бегло оглянула комнату, пытаясь разрядить атмосферу, спросила:

 – Ну, а тезка моя где?

 – Кошка-то? Да ее Настей только он и называл… Забежала той же осенью, когда его не стало. Странно так пропала: весь день – выходной был – как резаная орала – она до стерилизации не бесилась так, соседи с третьего этажа прибегали – милицию грозились вызвать. Я ее в комнате своей заперла – она не унимается, не мяучет даже, кричит – почти по-человечески. Тогда душно было, на дождь погода – я, пока не польет, форточку открыла – она шасть туда – вон на тот клен, что под окном растет – и больше ее не видел никто. Ходили после, смотрели: ни на дереве нет, ни внизу, ни трупа, ни живой. Она у меня такая домашняя была: с этажа ни ножкой – ни лапкой – это здесь как хотела хозяйничала! Не выжила бы никак на улице. – Старушка вдруг сменила выражение лица – Насте даже показалось, что ей в глаза посмотрела – и сказала уже с содроганием в голосе:

– Это все ты и без меня могла бы узнать, я не за этим тебя ждала – я спасибо сказать хотела…

– Спасибо за что? – пришелица  насторожилась.

– Тут надо издалека зайти, чтобы объяснить – но ты точно поймешь, знаю. Я ведь не всегда здесь жила: была у нас квартира трехкомнатная, кооператив еще при Союзе построили, возле самого метро – там сейчас не центр, конечно, но очень удобно жить, сдавать комнату, если нужно. Я, правда, никогда не думала, что сдавать придется: один сыночек у меня был, все для него хотелось. А муж – как не пил – золотой человек, мастер, трудяга – все в молодости говорили: не ровня – а мне лучшего не нужно было. Но это когда не пил – а последние десять лет его жизни таких дней вместе взятых месяц наберется, не больше. Я на развод подавать, он в завязку – меня жаль берет. Потом все по новой… Правда, бог есть на свете – вовремя его забрал – мне так тогда казалось, что вовремя – может, раньше нужно было – не знаю. Но только не успела его схоронить – смотрю – Мишка мой туда же заглядает – школу не кончил еще – бывало на рогах приходил. Я драться с ним точно не потяну, а утром он прощения просит – у меня сердце отойдет – я только после поняла – для чего  каждый раз пару гривень выпрашивал наутро. На институт я быстро надеяться перестала, что поступит, одна была мечта у меня – что женится – а он красивый был, сукин сын – вон, глянь – фото  времен его  выпускного класса на столе в рамочке стоит. Все время говорил – молодой я пока. Я чем дальше, тем больше надеялась – думала – пусть уже женщину приведет, пускай с дитем, хоть с двумя! Ему ведь все, что нужно было – это не пить. Не хотел бы работать – пускай бы и не работал. В девяностых возле «Студенческой» хорошо сдавались хоть комнаты, хоть квартиры. Я несколько раз пробовала сдавать – то нашим студентам, то арабам – только не получалось у них долго пожить с нами: все тикали. Ведь каждый вечер Мишка вышивал – если б  хоть приперся и спать валился – нет, бодрствует, исполняет, а то и руки распускать начнет. Когда  один приходит –  еще ничего, а то все чаще компаниями – все такие же конченные. Ну какой нормальный человек в таком бардаке жить согласится, да еще и деньги за это платить? А потом он от кого-то хорониться начал, сидит тихо, трубку телефонную брать боится, а я когда беру – на том конце молчат. Потом сознался:  долги такие на нем, что и порезать могут, да и меня заодно –  я давно догадывалась, что там не только водка-самогонка, себе боялась признаться. Умолял, говорил: помоги, мамочка, на что хочешь согласен. Первым делом гараж продали – мало оказалось. Я квартиру сразу не продавала – под залог только в банке денег взяла – а условием поставила – чтобы лечиться пошел. Там, по месту прежней прописки, говорили соседи – «сына в дурку сдала» – а я, может быть, его только в человеческом облике за последние годы там и увидела – ведь сначала он еще сам даже завязать хотел. Потом расхотел, правда – так, очередь отбывал. Я в «пятнадцатую» тогда уборщицей устроилась – потом в санитарки выбилась – только рядом с ним быть. А они, оказывается, и там находят – если ищешь, как же не найти…

Когда схоронила, за все рассчиталась – вот на эти девять метров только и осталось, доживать переехала. А потом Витя комнату купил. Я его никогда с сыном рядом не видела, даже не знала – знакомы – нет  они были – что у одних самогонщиц отоваривались – ни о чем не говорит. И когда одно время сосед мой новый – не то, что запивал – но каждый день на бровях приходил – меня это никак не трогало. А потом завязал он – здесь не ошибусь никогда – я с такими бок о бок всю жизнь – мне бы по-божески и по человечески порадоваться за него – а меня вдруг злость взяла! Каждый раз жду его прихода – нарочно нос высуну – посмотреть – а он как стекло! А у меня в голове мысль такая гниловатая – и точит, и точит: ну как же так, почему это – он может, а мой сын не мог. Ты уж извини, но – с женской стороны поглядеть – Мишка точно был красивее его, ростом выше, сложен статнее, а глаза – какие в детстве голубенькие были, с такими и в гроб лег – у многих ведь выцветают. И в материальном плане – этому все волком выгрызать приходилось – а у моего все ж было!.. И меня гложет и гложет – несправедливо как! Понимаю, что подлость во мне играет – а вот заело и все тут. Я один раз Витю наняла по сантехнике – бачок потек в туалете – он, когда работу закончил, попить попросил – я говорю на столе  графин стоит – а с чем не сказала. Он, может, думал, компот – а там стакан примерно коньяка было – у меня ведь пьющих нет теперь. А  жарко тогда, он с горла все с разгону засадил -  я сразу напоказ охнула, начала извиняться, мол, что же теперь будет – а Витя на меня посмотрел снисходительно  - даже не знаю, раскусил он мою подлость или нет – но так сказал, будто меня пожалел: «Вы не переживайте: мне, чтобы развязаться нужно самому захотеть – а так что стакан, что литр – по безнадеге выпить могу, продолжать не стану, пока не потянет». Я тогда вижу, что действительно не врет он: если б сорвался – стал бы, как и все такого сорта не человеком, а скотом, но в том-то и дело, что может он заставить себя не начинать. А мой сын не мог. Я еще крепче обозлилась. Умом понимаю – грех это большой,  а вот хочется, чтобы и он до уровня моих опустился. И я ничем этого приблизить не могу – просто хочу и все. А потом вдруг увидела – что хочет он начать: я, ты же понимаешь – при алкашах почти всю жизнь – по ним это видно, даже психологом не нужно быть. Почему перестал он себя держать – я не знаю, сам момент как-то пропустила, на чем сломался, но чем дальше – ближе моя когда-то заветная мечта, и с моей стороны безо всяких усилий. И когда точно поняла: все, чего я хотела – очень скоро случится – радуйся себе, сбылась мечта старой идиотки – теперь он не лучше моего… А мне, вместо довольства – страшно стало, и еще на себя даже в зеркало смотреть противно. До этого я в бога по общей привычке  верила – а когда испугалась – уже не знала, о чем думать – в церковь пошла. Там свечей сотни, наверное, переставила за здравие, исповедовалась, да и не одному батюшке. Все, вроде, и не винят меня ни в чем. И сама я понимаю – разумом то есть – моей вины никакой нет – как раньше я навредить ему не могла, так теперь и помочь… Вроде как нет меня на свете, и не было совсем. А когда я тебя в первый раз увидела  - ты помнишь, в каком состоянии была?– вот думаю все, теперь начнется. Собутыльницу себе нашел – а это похуже собутыльника: квасить будете, из койки не вылезая. Но несколько дней прошло – вижу – ты просветлилась и не продолжаешь – а еще на него смотрю – он опять прежний, вернулся. Это наметанным глазом сразу видно – поверь – когда не нужно алкоголику выпить. Не мое старушечье дело, как вы сошлись, почему разбежались, сколько встречались – но только с того времени я за Витю уже спокойна была. Я не знаю, что у тебя за карьерная лестница, насколько ты там взлетела – судя по машине, наверное, очень высоко. Но, знаешь – ты уже сделала такое, что вряд ли сможешь когда-нибудь переплюнуть: ты хорошему человеку жизнь на несколько лет продлила, а еще меня – старую дуру –  спасла: мне ведь здесь уже бояться нечего, а после того, как ты появилась – и там тоже…

 –Да, выше нет карьеры… - с грустной иронией подтвердила гостья.

Уже выходя из квартиры, пришелица вдруг обернулась, как будто хотела услышать подтверждение чему-то, что ей и так известно:

 – А от чего конкретно он умер?

 – Инфаркт, - тихо сказала хозяйка и добавила: - У него и раньше проблемы были – он сам, кажется, не замечал, потому что когда сердце по-настоящему больное… - старая женщина впервые за время разговора осеклась – то ли пытаясь проглотить подступивший к горлу ком, то ли подбирая нужные слова, собравшись, попыталась продолжить:

 – Больное сердце...

 – Не болит! – резко закончила мысль женщина молодая.