Глава 3

Надо ли говорить, что случившееся оставило горький след в моей душе. Еще свежие впечатления последних двух дней не только потеряли прелесть новизны, но власть надо мной. Атмосфера в замке больше не казалась мне какой-то волшебной, я вспоминал некоторые подробности своей беспокойной жизни в Америке с ее высоким уровнем организации Эго и тенденцией к улучшению с чувством, что их развитие имеет здесь свое естественное продолжение, но с одной заметной особенностью – мне приходилось преодолевать отрицательную реакцию в случае с Эбигейл. Разумеется, с Чарльзом все было не так. Пока ничто не указывало путь к пониманию сути этой реакции. Все в замке было проникнуто духом этой маленькой женщины. Чарльз, как то сказал, что злобный характер старых дев, прежде всего, объясняется тем, что они не имеют половое удовлетворение. Стало быть, отсутствие в интимной жизни такого важного детерминанта изменяет их вид на унылый, а властность и нетерпимость, вообще как вызов являются проявлением мазохистского характера, что следует рассматривать просто как сексуальное отклонение. Но это уже мое заключение. Словом, в таком расположении духа я бесцельно провел вечер и лег спать. Долго мое воображение было занято измышлением какого-нибудь способа досадить Эбигейл, меня сжигало мучительное желание сделать что-то, на зло этой ведьме, но ничего определенного не пришло в голову. Обуреваемый такими мыслями я уснул. Утром, мне было стыдно настолько, что я не осмелился пойти к завтраку, мне не хотелось видеть Эбигейл, которой я бросил вызов, не имея поддержки Чарльза хотя бы только в виде физического присутствия. Таким образом, я остался голодным. Что может быть хуже голода? Оказывается – стыд. Если бы я не разбил вазу, со мной не случилось бы того, что случилось. Я просидел в своей комнате до девяти часов, после этого времени на протяжении последовавших двух часов я не переставал удивляться тому, почему никто не ищет меня. « Ничего не хочу знать о нем» - скажет Эбигейл, оставляя меня даже без самого необходимого. Но где Амброз, Дин, Чарльз, которого я считал за своего друга? Неужели не видя меня, они перестали обо мне думать? О каждом я подумал в отдельности и даже вообразил, что вот-вот один из них, а то и все вместе покажутся в дверях моей спальни. Никто не пришел. Уже я не знал, что думать. Почему исчезновение мое не вызвало беспокойство и любопытство у домашних? Я не мог спокойно с этим примириться. Странно, что никто не задал себе вопрос хотя бы из одной только вежливости: « почему не видно больше молодого гостя и куда он вообще девался»? Дело дошло до того, что ближе к полудню чувство голода было таким сильным, что я стал жевать лист какого-то растения, росшего в горшке на окне. Вкус был горький и на беду мою лишь разжег аппетит. Небо было наполовину затянуто тучами. С такой картиной перед глазами я томился своим одиночеством и, испытывая голод, думал об этом, как о не проходящем несчастье. Да еще в чужом доме! Подумал о Боге. Неужели Он в милосердии своем откажет мне в такой милости, а какой – вы сами знаете. Я еще не решил, что мне делать, но оставаться в спальне больше не мог. Но вдруг скрип дверных петель оторвал меня от размышлений, я обернулся и увидел….. Господь не оставил меня и послал Дина. В беде и в радости он был душою со мной, быть может даже больше, чем он сам понимал. Раздобыв каким-то образом, кусок сыра и ломоть пирога с рыбой он принес еду мне. Вопли порывистой радости заглушили его слова. Пока я ел, Дин сообщил мне, что на завтрак была яичница с ветчиной, и что ему доставило удовольствие съесть мою порцию. « Как Эбигейл отнеслась к тому, что я не пришел завтракать»? – спросил я.

- Она сказала, подождем три минуты, а когда время прошло, Амброз сказал всем, что надо разузнать про тебя и посмотрел на меня. « А без него что же мы, несчастные, есть не будем»? – возмутилась Эби. Все сразу набросились на еду, одна только Гризелла не очень-то торопилась есть. Она сказала: « Только вот боюсь, не случилось ли какой беды с ним?»

-Кто тебе дал пирог?- спросил я, выбирая из тарелки крошки. При этом думая о Гризелле – мне захотелось как-то порадовать добрую женщину.

-Я его взял для тебя, - ответил Дин, не сводя с меня довольных глаз.

-Где взял? – с легким недоумением спросил я, взявшись за сыр.

-В кладовке, - был ответ.- Ну, стащил еду, что тут такого?

-Вот как, - вздохнул я, полагая, что мне следует отказаться от сыра. Я чувствовал некоторое смущение, мешающее мне продолжать есть. - Ты должен был сказать мне это раньше.

Дин фыркнул и сел на мою кровать.

-Я давно таскаю оттуда всякую еду, - сообщил он. – Раньше мне приходилось залезать через окно, оно было такое узкое, что мои плечи были шире, чем окно. Поэтому я ложился на землю и пролезал ногами вперед. Но Эбигейл заметила пропажи и за окном установили наблюдение. Сначала следила старуха Питуокер. Эта старуха, как курица, где сядет там и спит. Я мог бы провести мимо слона, так она крепко спала. После нее за окном наблюдал Твемлоу. Ничем он ее лучше не был. Он совсем или почти тупой, недоразвитый какой-то, не умеет писать свое имя и сосчитать монеты. Так что он не мог мне помешать таскать колбасу, консервы, джем и все остальное. Я всегда находил способ обмануть его. Ему очень нравилась Джейн. Весь день он только и делал, что мечтал и вздыхал. Я прихожу и говорю, что Джейн сейчас гуляет в яблоневом саду. «Иди и скажи все сразу Джейн» – говорю. А он – «не могу уйти, я должен охранять добро. Эбигейл может не понравится то, что я уйду». А я ему – «я постою на твоем посту». «Знаешь,- продолжаю врать с честными глазами,- вчера на кухне Марта всячески расхваливала ей тебя». Он на это – «Она не любит меня». «О, если бы ты слышал, что ответила Джейн». – «Что? Что ответила» – встрепенулся Твемлоу. «И ты еще спрашиваешь? Она сказала: «Я люблю его за то, что он страдает». Сам слышал ее слова. Это я сказал с улыбкой, успел подумать, что он осел, но виду не подал, что мне хочется смеяться. « Я боюсь того, что собираюсь сделать» - сокрушается Твемлоу. – « Но раз дело мое такое запутанное, все-таки мне нужно пойти и сказать Джейн, что у меня есть для нее важная новость. Конечно, пойду и скажу: я теперь могу стать мужем твоим». Ты можешь себе представить с каким нетерпением он бежал в сад. Два раза я даже угощал кое-чем Твемлоу. Так вот, этот дурень ел цыпленка и не подозревал, что я спер его за тем окном, которое он охраняет. После него назначили надежного человека - Огастина. Но мне было уже все равно. К тому времени я раздобыл запасной ключ от кладовой и входил туда через дверь. Почему ты больше не ешь? Что с тобой? Ты обиделся на меня?

-Ну что ты! – возразил я. Секунду-другую, я сидел словно зачарованный, а затем сказал - Можно ли осудить тебя, виновного в кражах продуктов и вранье, но чистого душой!

В это время снаружи донесся знакомый нарастающий шум, заметно потемнело, и вдруг с карниза крыши над моим окном сплошным потоком полилась вода. Дождь был неожиданным и стремительным. Под напором ветра, который яростно обрушивался на деревья и сотрясал их, отяжелевшие от влаги ветви гнулись, а тускло поблескивающие листья то замирали, то начинали судорожно шелестеть на ветру. Я подошел к окну и вперил неподвижный взгляд в пустоту, Дин с постели тоже смотрел в окно. Что может быть хуже, чем дождь в воскресенье? Кто-то кашлянул, давая знать о себе: на пороге, привалившись плечом к дверному косяку и устремив тоскливый взор через всю комнату во двор, стоял дворецкий. Обычно он держался с большим достоинством, как и полагается, от дворецкого знатного герцога. Но сейчас, он застыл в задумчивой позе, и в нем не было ничего величественного. На лице, утратившем выражение показной важности, отражалась некая озабоченность, руки были согнуты в локтях и одна сверху другой лежали на животе.

-Доброе утро, м-р Маршалл! – провозгласил он, когда я обернулся и увидел его в дверях.

-Скорее уж мокрое, - возразил я и подошел к нему ближе.

-Так и есть, и вы, как будто не рады тому? Вот тебе на! А мне пришелся по душе дождь утром.

-Я собирался на прогулку. Не могу поверить, что тебе на самом деле нравится дождь.

-Не больше, чем виселица, - ответил Амброз, - но в детстве впечатление было самое благоприятное и я – хотите, верьте, хотите нет – молился о дожде, чтобы он избавил меня от работы в поле. Так что дождь в Англии для изнывающего от подневольного труда мальчика всегда был спасением, особенно если приходился в удобное время. Однако в остальное время дождь сам по себе мешал, когда, например, предполагалась поездка в город на ярмарку или прогулка в лесу. Я был в свои лучшие годы озорным и непоседливым мальчиком, но по соображениям, вам понятным, об этом не буду распространяться, хотя до сих пор помню один злосчастный случай, несмотря на то, что понесенный ущерб был невелик.

-Ты прирожденный рассказчик, Амброз! Пожалуйста, заходи. Если ты никуда не торопишься, то может быть, расскажешь мне о том случае. В такую погоду особенно приятно вести задушевный разговор, не так ли?

-О, так, стало быть, и вы понимаете это? – подхватил дворецкий, он неуверенно вошел в спальню, кивнул Дину, затем обращаясь ко мне, но взглядом указывая на него, сказал – Вот заблудшая овца! – и охваченный каким-то приливом благоговейного томления, продолжил. – Я был в его нежном возрасте, когда на долю мою достался стыд и там бог весть какой страх, да мало ли еще что. Может раскаяние в своей вине. В этом дожде есть что-то напоминающее мне один вечер, когда я мальчишкой бежал по открытому полю.

-Вижу это долгий разговор, садись, пожалуйста – сказал я.

Но поймал в ответ взгляд задумчивый и серьезный.

- Как приятно сидеть у камина в кресле в жарко натопленной комнате и в неторопливой беседе с умным человеком, вроде вас, найти приятнейшее для себя отвлечение. Но, сдается мне, вы не в должном настроении?

-Что ты! Я рад тебе. Расскажи что-нибудь интересное и для моего отвлечения.

- Обойду, пожалуй, молчанием то, что было началом, - вполголоса произнес Амброз, поднимая на меня глаза уже после того, как принял удобную позу в кресле. После короткой паузы, он перевел взгляд на Дина, а от него - на меня. – Редко и только в определенное время отпускали меня на улицу.… Этот дождь весьма кстати. Ведь если бы не это, Эбигейл заставила бы меня с Огастином трясти ковры.

-Она что, может тебе приказывать?

-Кто сказал вам?- воскликнул дворецкий. – Ничего подобного!

-Никто, просто к слову пришлось.

- Помилуй, боже! Как так приказывать? И это вы говорите мне? Смею вас заверить, что я единственный, кто с ней не считается. Причем вам дается понять, что я ей не подчиняюсь.

- Да что ты! Однако я не мог не заметить, что с тобой она высокомерна.

-Вы же отлично знаете, у нее вообще такая малоприятная манера. Признаюсь, что мне не удается полностью исключить ее из участия в управлении замком, из-за того, что она пользуется покровительством леди Гулд. Прежний дворецкий пытался дискредитировать Эбигейл в глазах ее светлости и сразу же оконфузился. Помимо того, вам скажу, что сэр Чарльз счел себя вынужденным терпеть Эбигейл в своем доме.

Я кивнул, подумав про себя, что власть экономки в большей степени затрагивает его собственные интересы, нежели интересы герцога.

- Эх, да провались она совсем, эта ведьма, - махнул рукой возмущенный дворецкий.

-Мне не надо говорить кто она, а кто ты – сам вижу.

-Так-то! Друзья герцога вам скажут, что я самый влиятельный из его окружения, стало быть, через мое посредство, можете просить у него, что угодно, – с напускной важностью бросил дворецкий, приставил руку к боку и через плечо стал пристально смотреть на огонь в камине. Затем последовал тяжелый переходящий в стон вздох.

-Что с тобой, Амброз?- полюбопытствовал я.

-Слишком много съел, - ответил толстый, расплывшийся дворецкий и расстегнул пуговицу на брюках.- Вот была камбала жирная! Отбивные из телятины оказались лишними, но Марта, радея о моем довольстве, уговорила попробовать хотя бы одну, я, на беду свою, не удержался и сподобился съесть еще три. Одним словом, переел. Вообще то я не собирался есть до обеда, но какое-то время назад, преспокойно шел мимо кухни и в нос ударил соблазнительный запах, усиленный розмарином.

Не прошла и минута, изменив тон, он промолвил удивленным голосом – Так вы, значит, решили, что я у нее под каблуком. Вот это действительно новость! Ах, она пиявка болотная! - С этими словами он поднял сжатый кулак. – Я ее…, да я из нее всю дурь вышибу из головы. Ну, там посмотрите!

-Какую историю, ты хотел рассказать, - напомнил я.

-Да, я забыл, - спохватился Амброз. – Сразу скажу, что случай тот заурядный, вы и сами найдете его таковым, однако раз уж вы соблаговолили услышать историю, которую, собственно, и историей не назовешь, то извольте. Вот она. Я купался в пруду. Не с того начал. Мне было двенадцать лет. Ах, детство, полное неиссякаемой радости! Был летний день, как я уже сказал, перед тем, как не с того места начал, что купался в пруду. Со мной был товарищ по имени Борис, я свел с ним знакомство тем самым летом и как то сразу привязался к этому хромому, чрезвычайно болезненному, наивному мальчику, который верил всему, чтобы ему не сказали, но через год он уехал с отцом – в те счастливые времена в Дорварде его отец был единственным революционером, а еще через год в пансион м-сс Грубер пришло письмо, где сообщалось, что Борис умер в Литве. В этой богом забытой стране! Сырой климат его доконал. Неожиданно погода переменилась: я посмотрел на облака, рассеянные по небу, они из белых сделались темными, там и здесь стали сверкать молнии. Чуть ли не ежеминутно воздух сотрясался глухими раскатами грома, а те, как полагается, сопровождались ослепительными вспышками молний. Ясный день померк и в темноте, которая тревожила ожиданием беды, я поспешил домой. Хоть я был крещеный, схватил штаны и пустился бежать под сплошным дождем, напрямик через поле. Ведь не было никакой дороги вправо или влево. Путь был дальний, хотелось лишь одного – сократить его и я мчался во весь дух. Помню и по сей день, что на одном конце поля надрывно и пронзительно мычала испуганная корова. Еще бы! Такая гроза. Она широко открыла испуганные глаза, посмотрела на меня и испустила отчаянный вопль. Тем временем дождь усилился, вспышки молний чередовались со страшными ударами грома, от которых, так сказать, воздух дрожал и земля сотрясалась. Ко всему прочему стало холодно. Корова ревела, шарахалась в стороны, но никто не спешил ей на помощь. На бегу я оглядывался и видел, как она изо всех сил старалась вырываться, порываясь броситься за мной, но веревка держала ее привязанной к железному пруту, торчавшему из земли, как она открывала рот, чтобы испустить вопль, но громовые раскаты заглушали ее голос. Какой ужас она ощущала от сознания своего одиночества, было более чем очевидно. И вот я, со всех ног мчусь по полю, а над моей головой оглушительные удары грома с раскатами непрерывно следуют один за другим. Сам дьявол в небе. Страх дал мне силы бежать не зная усталости, а пока бежал, мне представлялись всякие ужасы – я бы сказал много ужасов разом нахлынули на меня. Не помню, где я упал и поранил ногу – я видел кровь, но не чувствовал боли. Наконец, показались крыши деревни, хотя еще издали я видел свет мерцающий в окнах. Так вот, те бледные огоньки, подбодрили меня и если вы, сэр, знаете цену простой радости, то поймете меня без дальнейших слов. А между тем, я все еще был на открытом пространстве, и мне было не по себе оттого, что с неба извергались не только дождь, молнии, но и гром, который не прекращался. Пруд тот, располагался на противоположном конце деревни, стало быть, я проник до нитки, когда достиг дома. А к тому времени все вокруг погрузилось в какую-то тьму египетскую. Мать увидела меня из окна, вышла на крыльцо, она была сильно встревожена, ибо мое отсутствие лишило ее привычного покоя и, полная тревожных мыслей, она то и дело подходила к окну. Оказавшись внутри, я не замедлил упасть на скамью, так как бег вымотал мои силы. Отдохнув, я сменил мокрую одежду на сухую и уселся подле очага, мать дала мне горячий чай с мятой и увесистый ломоть хлеба с маслом. Я сидел у огня, в котором потрескивали поленья, утирал капли влаги, стекавшие с мокрых волос на шею, шмыгал носом и при этом пил и ел с таким удовольствием, которое никакими словами не высказать. Как было не подумать о том, что тяжелее всего в те минуты приходилось бедной корове, не имеющей ни крыши, ни защиты. А ведь неистовый ужас послушного и безобидного животного был усугублен одиночеством! Отсюда вполне естественно, что она испугалась за свою жизнь в таких лишь до известной степени безнадежных условиях. Как она должно быть дрожала при каждом громе, при каждой молнии. Нельзя, однако, сказать, чтобы это не оставило в моей душе жалости. Я сто раз винил себя в том, что не отвязал корову, подумайте только, как мучительно хотелось ей домой, но мое бегство лишило ее всякой надежды на помощь. Все же нужно было освободить ее, но я так торопился сам спастись, что заставил бедное существо пережить много тревожных и отчаянных минут. В тот день я вышел из беды с разбитым коленом, тут подхожу к важному моменту своей истории – глядя на мать, которая накрывала стол к обеду, я понял и хорошо уяснил себе одну простую вещь, а именно, каким милым, безопасным и уютным был мой дом. Боже мой, как это прекрасно – быть дома. Теперь, по прошествии многих лет я уразумел, что был обманут видимостью беды, которая была всего лишь платой за предстоящую радость вернуться домой. Получается, что в начале великого блага может лежать зло. Вот видите, мы не знаем, что нас ждет. И разве не стоят наши труды и лишения последующего вознаграждения?

Надо ли говорить, какое впечатление произвело на меня все изложенное. Это была уже вторая и не менее интересная, чем первая история про корову, хотя не она сама, а суть заключает в себе всю историю. Минуту – другую мы оба пребывали в неподвижности и молчании: весь во власти чужого воспоминания я украдкой посмотрел на Амброза, теперь уже без снисхождения и подумал, какую ранимую, томимую печалью душу, таит в себе вялое и бесформенное тело. Но даже безобразная плоть, отяжелевшая и потасканная от старости и необратимых процессов в ней, имеет душу, которая мечется, трепещет, страдает, терпит и в обстоятельствах необычных способна излучать красоту, которая кажется решительно для нее невозможной. До этой минуты Амброз представлялся мне самодовольным демагогом и тупым обывателем, пребывающим в веселом состоянии духа, при этом он был простодушным настолько, часто ввязывался в невыгодное дело, доставлявшее ему большие волнения. И рассказ, и все в нем – говорило о неприкаянности. Этот дамский угодник был нелепо галантен и не раз, посмеиваясь над ним, я думал, что он похож на старого петуха с ощипанным хвостом. Хороший аппетит и стакан дешевого виски в течение дня поддерживали в нем бодрость духа. Он почти беспрерывно чернил Эбигейл за то, что она ущемляет его интересы, охотно давал ход любой сплетне о ней, - разобраться в их отношениях было очень и очень непросто. А между тем, он исполнял свои обязанности, не прилагая больших усилий, и не смотря на то, что он постоянно жаловался на то, что все не так, я видел, что жизнь он ведет достаточно удобную и комфортную в замке, похожем на дворец сатрапа. Еще скажу, что красивые обороты в его повествовании заставили меня проникнуться к нему уважением. Мы провели не один час за разговором и вместе пошли на обед. Все домашние сидели уже за столом. Я успел заметить, что Дин поменялся местом с Огастином и теперь сидел ближе ко мне. Что до Эбигейл, то эта злая фея Дорвардского замка, встретила меня пренебрежительным взглядом. Был мне рад только Дин, он светился лукавством и непринужденностью и если бы не присутствие экономки он провозгласил бы в мою честь громогласное «ура». Внимание всех привлек зеленый попугай, ни с того, ни с сего он стал повторять « а тебя», « а тебя»…. Следующая фраза была для всех такой же неожиданной, какой оказались для меня его многократно повторяемые слова. Насколько я мог понять из глухих, неясных звуков, попугай сказал: «Эх, милый человек». Все, кроме Эбигейл улыбались. Во время обеда она еще два раза посмотрела на меня, причем с таким презрением, что я даже напрягся, как если бы в меня сначала полетели камни, а вслед за ними отравленная стрела. На обед были поданы тушеная с томатами и перцем фасоль, копченый окорок, масло, сыр, кофе и булочки с мятной глазурью. Я заметил, что Дин покончив с едой, порывался уйти, он делал мне соответствующие знаки, двигался на стуле, не решаясь уйти первым, а когда я наклонился к нему, он пальцем показал на карман, в который засунул две булочки. Наконец, Эбигейл поднялась и, продолжая говорить с Гризеллой, направилась в соседнюю комнату. Я задержался в столовой, просто я дал ей время уйти из той комнаты, через которою мне предстояло пройти в парадную с тем, чтобы оттуда подняться к себе, где уже ждали меня Дин и Амброз – мы договорились после обеда сыграть в карты. Когда я стал подниматься по лестнице, на пути у меня возникла Эбигейл, я чуть было не остановился от неожиданности. Где-то на середине лестницы мы встретились лицом к лицу. Она стояла на две ступени выше меня и смотрела на меня сверху вниз, так что моя позиция была до крайности невыгодной.

-Можно вас попросить кое о чем, - спросила она не своим обычным голосом.

-Все что угодно, - поспешил я сказать, немного удивленный ее приветливостью, если вообще здесь уместно это слово. Неужели она перестала дуться на меня?

-Сегодня у слуг выходной. Каждый проводит время, как ему вздумается. Мы с Гризеллой поговорили, и я попросила ее собрать всех вечером в старой гостиной. Вас приглашаю прийти тоже. Случаются такие домашние собрания редко, не чаще двух раз в месяц. Будет чай и кексы. Марта, желая вам угодить, приготовила их по американскому рецепту. Почти все, исключая, разумеется, меня, интересуются вашей страной, которая, возможно, не самая худшая из всех, тем не менее, кое-кто даже мечтает уехать. По-моему, совершенно напрасно. Что тут говорить, если даже его светлость носится с этой мыслью. Так вот, пользуясь случаем, что у нас в гостях типичный представитель этой напыщенной нации, я прошу вас прийти и рассказать собравшимся что-нибудь интересное.

-С радостью, - отозвался я, чувствуя себя неловко под взглядом деспотичной экономки. Она была полна поистине несокрушимого достоинства в черном облегающем платье и в застиранных серо-голубых чулках. Мне не давал покоя вчерашний инцидент и, хотя я не боялся последствий, которые могли привести нас к дальнейшему отчуждению, я все же мучился виной и хотел получить прощение.

- Еще раз простите меня за вазу и за то, что.… Поймите, это вышло само собой.

-Вы совершили проступок, далеко превосходящий все, что я могла бы вообразить и представить себе, - сухо сказала Эбигейл. – По правде сказать, в жизни не видела бесстыдства, которое было бы больше вашего. Более сказать мне нечего.

С этими словами она продолжила свой путь, я посторонился, и едва Эбигейл оказалась за моей спиной, я, ободренный имевшим место разговором, устремился к себе в маленькую, уютную комнату, расположенную в самой глухой части замка. Последующие несколько часов мы провели с Дином за беседой. Со свойственной ему непосредственностью и склонностью к вранью, он развлекал меня разными историями. Я только удивлялся, что некоторые детали придавали оттенок правдоподобия им, пусть даже те истории были, так сказать, незрелыми плодами бедного воображения. Я сообщил ему, что вечером будет домашнее собрание и, несмотря на то, что я в опале, Эбигейл лично меня пригласила.

-Тебе лучше не ходить туда, - протянул Дин и, ожидая, что последует вопрос « почему», который я не замедлил выразить взглядом, он продолжил. – Там со всеми сидит Эбигейл, поэтому все идут неохотно. В прошлый раз, были сухари и вишневое варенье, а сама Эбигейл тихо сидела в углу и считала сколько кто съел сухарей.

-Я иду не затем, чтобы есть. Меня обязательно попросят что-нибудь рассказать об Америке.

Дин нашел этот довод бесспорным и пожал плечами. Тут я вспомнил о неприязни к нему экономки и спросил:

-А что у тебя с Эби? Она как будто ненавидит тебя.

-Я тоже ее ненавижу. Если бы не Чарльз она давно бы уже прогнала меня. Но Чарльз меня защищает. Оттого она и бесится. Называет меня дьявольским отродьем, бастардом. А! Я ее совсем не боюсь. Все что она может это – отвесить мне подзатыльник и пнуть ногой. Может, но боится, что я отомщу.

-А что, ты ей мстил?

-Много раз. На прошлой недели, она чуть не оторвала мне ухо за то, что я стащил колбасу. Знаешь, что она получила от меня?- соль и красный перец. Я их подсыпал в чай. Она только один глоток сделала. А чай был как огонь. Она остолбенела, выпучила глаза, а потом стала обмахиваться салфеткой, хватая ртом воздух, как рыба. Я мигом придал себе невинный вид и как ни в чем ни бывало, сижу и жую бутерброд. А когда услышал «кто это сделал», поднял глаза и посмотрел на Эби больше нее самой удивленный.

-Ты не признался?

-Мне что жить надоело? Все равно, она догадалась, поглядела на меня через стол и сказала сквозь зубы: « Я этого долго не забуду». Знаешь, ей еще повезло, что так легко отделалась. Пока у меня болело ухо, я принес со двора битое стекло и собирался насыпать ей в суп за ужином. Но передумал.

Тут как раз пришел Амброз и мы уселись за карты. Когда стемнело, нас позвали, и мы втроем переместились в дальнюю гостиную. Так называлась бывшая гостиная леди Гулд. Это была просторная комната, обставленная красивой резной мебелью, на стенах, затянутых бардовым шелком, висели портреты третьего и четвертого герцога Гулда. Первый был изображен с любимой кошкой на коленях. При жизни оба прославились: Седрик Гулд, дед Чарльза, был карточным игроком и двоеженцем, славу его упитанной кошке Тельме принесли ее размер и вес – она отличалась большой прожорливостью и питалась исключительно сливками и креветками, то и другое она поглощала в большом количестве. Не отказывалась и от речной форели и диких уток. Очень любила лосиную печенку и нежную вырезку косули. Эта ленива тварь предпочитала спать на соболиной накидке первой жены хозяина, лежавшей на полу возле камина, весь день проводила на подоконнике, так что последние годы наблюдала мир из окна, гостей не любила – от них много шума, из спальни выходила только для того, чтобы своим протяжным душераздирающим воплем позвать кого-нибудь из слуг, в прямую обязанность которых входило по первому требованию относить Тельму на подоконник. Причем не каждому отдавалась в руки, если появлялся тот, кто был ей не угоден, она, не терпя принуждение, начинала орать еще сильнее – на ее лице появлялось злобное выражение, ноздри раздувались, глаза становились стеклянными - и тогда в ее голосе пробивались возмущенные ноты. Вообще она была подвержена депрессии. Напрашивается мысль, что самыми сильными у нее ощущениями были одиночество и разочарованность, которую, должно быть, следует связать с чувством беспомощности. Можно пойти дальше и сказать, что у животных, как и у человека, с ростом веса снижается их жизненная активность. Вот почему лицо Тельмы, умершей от ожирения, всегда выражало страдание. Эту историю мне рассказал Амброз, с котором мы удобно устроились на диване, как раз напротив двойного портрета. Вместе с нами в комнате были Джейн с Адой, Гризелла, Дин и Огастин. На середине стола горели свечи, кругом стояли чашки на блюдцах, помимо них, большой керамический чайник, тарелки, кусковой сахар в круглой фарфоровой банке, и банка варенья, верх которой был закрыт куском льняной ткани, обвязанной вокруг бечевкой. Появились Марта с большим блюдом шоколадных кексов и ее поклонник м-р Акчим, живший по соседству. Он заявился в старомодном допотопном сюртуке, времен Диккенса. Надо отметить, что и внешностью своей он весьма гармонировал с эпохой великого писателя. Обращал на себя внимание его большой, пористый нос. Конечно, такой необычный нос постепенно обрел цвет, форму и длину, которая вполне годилась для памятника. Одних вид носа м-ра Акчима наводил на мысль о склонности его носителя к глубоким метафизическим выводам. Другие полагали, что владелец столь несуразного носа непременно является извращенцем, поскольку вид и длина его определенно мешают любовным отношениям. Следует сразу оговориться, что определять тип его характера мы не будем. Хотя бросались в глаза мягкие складки на его женоподобном теле, вежливые манеры и тихий, хорошо модулированный голос, без резонирующей силы и грубости, свойственных мужским голосам. Он выделялся из прочих своей нелепостью и манерой извиняться за малейшее беспокойство. Хотя м-р Акчим был душой женского общества, его интерес был направлен исключительно на одну из них – он постоянно смотрел на кухарку. Он робел открыто признаться в своих чувствах, томился любовным влечением, лелея мечту этой осенью осуществить любовное притязание. Отношения с Мартой набирали силу. Ему нравилось приходить на чаепитие в замок, здесь были не только увядшие, но по-своему привлекательные Гризелла и Марта,- Эбигейл он женщиной не числил, но и молодые, цветущие Джейн и Ада. Разглядывание женской груди, собственно, было его тайным занятием. Должно быть это как-то связано с мастурбированием, ибо м-р Акчим даже глядя на одетую женщину, испытывал сильное сексуальное возбуждение, так что после чая, когда все рассаживались на диванах, бывало, он куда-то исчезал. Возвращался он всегда с чувством вины и смущения. До меня он трижды приходил на чаепитие, не пропустил ни одного, душа его так и рвалась в Дорвардский замок на такие вечера, как этот, и к шести часам ноги сами несли его тело; этот маленький толстый человек, которого дома притесняли и унижали, мечтал жизнь вести совершенно независимую. Но он едва смел надеться, что после смерти отца станет самостоятельным, ведь неустранимой преградой этому началу была его властная сестра. Впрочем, это лишь мое предположение. Каким бальзамом для души были визиты в замок, он наслаждался удобствами, сытно ел, ему нравилось свободно разговаривать на людях, чувствовать их уважение, в котором ему, по неизвестной причине, отказывали дома – он жил со старыми родителями и младшей сестрой, невротической старой девой, которая доминировала в семье и испытывала к брату какую-то мазохистскую нежность. Учитывая, что она находилась в постоянном внутреннем конфликте, становится ясным, что ее озлобленность и раздражение значительно осложняли ему жизнь. Не составляет труда понять, что дома он мог часами сидеть, не говоря ни слова, дабы не взбесить сестру, а любой спор доводил бедную женщину чуть ли не до неистовства. Приходилось всегда соглашаться. Она внушала ему ужас и, скажу лучше - отвращение. Поэтому он решался на совместные прогулки или беседы от случая к случаю. Мистер Акчим (на первый взгляд ему можно было дать, пожалуй, не больше шестидесяти лет) был простодушен и, хотя он скрывал эти отношения, в доверительной беседе изливая душу, он невольно давал заметить, что его сестра играла роль домашнего тирана, так что признаваясь в том, что он не может с ней справиться, или устранить совсем, он признавался в собственной слабости, и, люди, которые ему сочувствовали, считали, что покорность, таким образом, может извиняться необходимостью. Всякий раз, когда в дверях гостиной появлялась фигура м-ра Акчима в сопровождении кухарки, дворецкий был недоволен, он сам питал нежные чувства к ней. Еще больше злило его, когда м-р Акчим, не подозревавший об этом, внушал ему преувеличенное представление о том, как много общего у него с Мартой и при этом держал себя так, словно он самый давний и испытанный его друг. Ясно, что самая неопределенность лишь умножала сомнения и усугубляла неприязнь к соседу. Признаться в чувствах ему не позволяла гордость, ибо Марта редко упускала случай посмеяться над ним. Вот и получилось, что в то время как м-р Акчим мучительно бился над тем, как бы расположить к себе кухарку, Амброз отгонял самую мысль о ней. Эти ее насмешки! Нагромоздившись в большом количестве в его душе, они часто давали себя чувствовать. С появлением м-ра Акчима он вдруг почувствовал, что они все разом встали в его сознании, и, глядя на Марту глазами своего ничтожного соперника, его взяло, не скажу – разочарование, но какое-то чувство удивления, что он волочится за ней. Это чувство повергло его в состояние внезапной растерянности. Взглянув на него, я понял, что он безучастен ко всему. С самым отсутствующим видом он прикрыл глаза, должно быть сытый обед и покой нагоняли на него дремоту. Пока еще меня не втянули в общий разговор, я наблюдал за всеми и был доволен тем, что меня не трогают. Между тем, Марта заметила, что дворецкий спит и, указав на него глазами, что-то шепнула Эбигейл. Та, скорее равнодушная, чем удивленная, пожала плечами и со свойственной ей грубостью бросила: « Ну хорошо, - что прикажете мне сделать»? И через плечо в задумчивости взглянула на кухарку. Смущенная вздохнула она и наклонила голову к м-ру Акчиму, который к этому времени сел поближе к ней.

-Я нуждаюсь в небольшой услуге, и лишь вы один можете оказать ее мне, - тихо сказала она.

Тот встрепенулся и ответил в большой готовности:

-Просите, что хотите.

Марта горящим взглядом следившая за ним, посмотрела вперед и опустила глаза в смущении.

-Только никто не должен знать, что именно я сказала вам это, - еще тише прошептала она.

Акчим, охваченный непреодолимым чувством, умереть за нее, воскликнул:

-Ах, молчите – говорить буду я!

Марта вперила в него странный взгляд, весь ее вид говорил о том, что она старается собраться с мыслями.

- Не могу! Не могу я без вас и все тут, - выпалил шепотом одуревший сосед.

-Пресвятая дева! Что на вас нашло?

-Я же говорю вам – не могу.

-Не можете!? Господи! А я тут при чем?

-Счастлива та женщина, которую достойный мужчина хочет облагодетельствовать и утешить.

-Вы в своем уме? – полюбопытствовала кухарка, вглядываясь с изумлением в лицо соседа. – Видите вон там дворецкого? Посмотрите на него и скажите, что вы видите.

- Где ему было удобно, там он и устроился. Он спит, наверное.

-Вижу сама, - вполголоса ответила кухарка и многозначительно посмотрела на м-ра Акчима. – Неужели вы не видите, что у него расстегнуты брюки. Идите сейчас же и сядьте вместе с ним с видом, что я не давала вам никакого поручения.

-То есть?

- Сделайте что-нибудь – ведь вы же мужчина, - повелительным тоном сказала кухарка и пристально посмотрела на м-ра Акчима, заметив промелькнувшую нерешительность во взгляде своего вздыхателя. Тот встал, с места обвел взглядом присутствующих, убедился, что никому нет до него дела, опрометью бросился к дворецкому, являвшему непотребный вид.

Марта уткнулась подбородком в ладонь руки, локтем опиравшейся на стол и краем глаза поглядев на Акчима, дала ему знак действовать без промедления. Акчим, встал боком к спящему дворецкому и слегка пнул его ногой. Потом обернулся, увидел, что тот проснулся и глядит на него, сказал:

- Встаньте, я не хочу причинять вам беспокойства, я хочу помочь вам….

-Зачем?- спросил дворецкий, приподнявшись.

-Повторяю, я не хочу причинять вам никакого беспокойства…

-Зачем вы меня пнули?

-Марта прислала меня сказать, - произнес м-р Акчим и запнулся, удивленный тем, что сказал это.

-Что?

-Ничего. Сами спросите у нее.

-Да вы спятили что ли?

М-р Акчим, выразительно опустил глаза, потом сделал малопонятный знак. Но, видя, что все его ухищрения никак не действуют, решительно сказал, наклонившись к дворецкому:

-Ну, как хотите!

Амброз тяжело вздохнул, повел рукой и, подняв искаженное гневом лицо, вспылил:

-Да что же случилось?

-Хорошо сидите? Пробудившись, узнаете свой позор.

-Что за чертовщина!- воскликнул дворецкий, не уверенный в самом себе, все происходившее казалось ему бессмысленным.- Знаете, мне хочется послать вас туда, где никто не знает вас даже по имени – это лучшее, что для вас может быть. Немедленно объяснитесь.

-Уж я всячески старался, - отвечал тот, - но вы ни за что не хотите сдвинуться с места. Ну, толкнул ногой. Что я сказал вам?

- Филмер, вы, что головой ударились, пока шли сюда? – еще более внушительным тоном сказал дворецкий.

-Неужели о другом нельзя подумать? Хорошо, эта часть моего объяснения не потребует долгих слов, - говорил м-р Акчим, поглядывая на кухарку, следившую за мужчинами с большим интересом. - Я беру на себя смелость сказать, что хоть вы и устроились удобно, ваша поза была неестественной в определенном смысле … - он поднял руку, как бы для того, чтобы выразительным жестом завершить объяснение. – Но выслушайте то, что я хочу сказать вам. Своим видом вы смутили не одну чистую душу. Женщины шептались, охали, пришли в ужас.

Амброз, как громом пораженный этими неожиданными словами, подумал про себя, что Филмер либо пьяный, либо помешанный. Во всяком случае, он не состоянии понять, что тот говорит и зачем. Может, встряхнуть его как следует? Конечно, это никак не отразится на его умственных способностях, но все же.

- Я вас спрашиваю, - перебил дворецкий, - не била ли вас сестра по голове чем-нибудь тяжелым, перед тем, как вы пришли сюда; и что за причина этого?

-Посмотрите-ка на свои брюки, увидите сами.

Дворецкий ахнул от изумления.

-Черт, не знаю, что и сказать, - с досадой протянул он, после того, как застегнул проем на пуговицы.

-Теперь вы сами понимаете, как бы обернулось дело, если бы я не вмешался. Простите, что пнул: но что мне оставалось делать при столь трудных обстоятельствах? Как мужчина я принял свой стыд за меру должного для вас, но… вы меня понимаете.

-Вы уж меня извините.

Сказав это, Амброз поднялся, взял под руку Филмера и повел его в соседнюю комнату, там, в углу под тюфяком была спрятана бутылка виски. Филмер пошел с ним без всяких отнекиваний.

Между тем, за столом продолжался разговор о женском образовании в школах-пансионах, это был обмен мнениями, все сводилось в основном к ностальгическим воспоминаниям о прошлом веке. Не принимала участия только Эбигейл. Она сидела в мягком, высоком, обитом красным шелком кресле с золочеными ножками в виде грифонов и, склонив голову в сторону говорившей Ады, внимала ее словам. На кушетке Огастин что-то говорил Джейн, та хихикала, то и дело прикрывая рот рукой. За спиной Огастина стоял Дин и тоже смеялся. Я перевел взгляд на Гризеллу. Эта скромная женщина почти все время сидела молчальницей, не то чтобы она держалась отстраненно, просто она умела слушать. Я запомнил ее слова: « Сейчас никого не удивляет, что деревенская девушка не умеет доить корову, ничего не знает про травы, не способна к рукоделию, – а потом сама же из этих своих неспособностей черпает доказательство, что современная жизнь приводит людей к общественному безумию». В ответ на это Марта сказала: « А вот как поговоришь об этом с вами, все больше убеждаешься, что мы живем в ужасное время. Ох, совсем безбожное! Раньше даже сочувствие было делом милосердия». По напряженному молчанию других женщин, она вдруг поняла, что сказала лишнее, все догадались о ком идет речь, и Марта, обменявшись с прачкой взглядом, умоляющее посмотрела на Эбигейл, но ее мысли были заняты другими делами, чтобы еще слушать пустую болтовню. Положив руки на колени и выпрямив спину, она чуть ли не час восседала в кресле совершенно неподвижно, являя собой статую протестантской умеренности и кротости. Однако она была всего лишь маленькой некрасивой женщиной, припадающей на левую ногу. Создавалось впечатление, что ею движут исключительно высоконравственные помыслы, она решительно честна, бесхитростна и испытывает отвращение ко всему плотскому. Но молодая здоровая плоть алчна и невосдержана, один бог знает как. Уже от одного Чарльза я узнал много такого, о чем и не догадывался. Пребывая в замке, я заметил, что Ада была влюблена в Оливера, механика. В этот вечер у них было свидание, и после восьми Ада незаметно выскользнула из гостиной. Как раз в то время к Дину и Огастину, игравших на полу в кости, присоединились Амброз, Филмер и я в их числе. Конечно, женское общество не хотело терпеть наше отсутствие и, воспользовавшись тем, что на стол подали вяленое мясо и маринованные персики, они, смеясь, и перебивая друг друга шутками, настояли на нашем возвращении за стол. На большой белой тарелке лежали шоколадные кексы, я смотрел на них еще издали, прежде чем сесть за стол, а когда сел, то хотел было взять один, но Амброз, сидевший рядом, прикрыл рот рукой и тихо сказал:

-Послушайте, возьмите так, чтобы Эбигейл не заметила.

-Почему?- спросил я, все время поглядывая на нее, такую степенную и благоразумную.

-Да потому, что она все кексы уже посчитала и распределила их по числу гостей. Дайте ей отвернуться, и сразу берите.

-Довольно, чего там! - усмехнулся я и в этих немногих словах, сдерживая смех, выразил свое удивление. – Все это глупости! Что за странная фантазия пришла в голову тебе? - А затем прибавил: - Я это должен терпеть? Разве ты уже не друг мой?

-Тихо, не устраивайте скандала.

-Так ведь тут дело касается всего лишь кекса.

-О, конечно! Вы просто не знаете, что и как полагается…

-Да, от всего этого у меня в голове помутилось.

- Вы хорошо сделаете, если доверитесь тому, кто имеет понятие, и вообще давайте уговоримся больше не спорить.

К этому времени подвыпивший Амброз обрел словоохотливость и взялся рассказать одну крайне запутанную историю, но выяснить все сплетение событий мы не смогли. Начав свой рассказ с одичавшего в одиночестве бродяги, он переметнулся к могильщику, который возвращался вечером с кладбища, чтобы принять контрабандиста, приходившегося ему сводным братом. Тот, подавленный горем, стоившим ему немало слез, спешил на похороны своей младшей дочери, но опоздал. Могильщик с фонарем в руке вернулся домой и услышал доносившийся из окна шум – смешение громких воплей и бьющейся посуды, стонов и проклятий, недоговоренных слов и восклицаний. Достаточно этой замысловатой выдержки, которую я привел из рассказа, чтобы понять каким нелепым был весь рассказ. Он назвал место – Шантлу, в провинции Турень. Но такого случая никогда там не было. Поэтому даже реально существующие места не могли придать ни малейшего правдоподобия такому мрачному рассказу. Даже Огастин, у которого нет ни воображения, ни умственных способностей, и который всегда был в единомыслии с ним, не мог придумать ничего неудачнее. В одном месте Амброз запнулся, видимо воображение его истощилось, и Эбигейл воспользовалась этим.

-Про это мы уже слышали, - сказала она. – Пусть лучше Гризелла расскажет, как она потеряла зонтик, но нашла кошелек. Только ты, милая, все рассказывай по порядку.

-Нет, погодите, не слушайте ее пока. Я ведь еще не рассказал про священника, который с веревкой на шее и тяжелым крестом….-возразил дворецкий, осеняя себя крестным знамением.

-О господи! – воскликнула Эбигейл, бросив взгляд вверх. – Прости нас, если иногда недостойная мысль о том, что мы нужны ему, приводила нас к тому, что мы относились к нему с терпением, но избавь нас от наказания слушать его. Простите за грубость, но что у вас за привычка говорить без всякой меры и толка? Вы даже трезвый говорите не то, что нужно, да и вообще любите непристойности.

-Уж я знаю, что говорю, - возмутился дворецкий.

-Как бы то ни было, видно виски ударило в голову вам; речь какая-то нескладная.

-Я в своем обычном состоянии – это очень важно! Но когда мне случается выпить, слова выходят из меня сами собой, причем с удвоенным количеством и Боже сохрани Вас оказаться рядом в такую минуту, понимаете? Я хочу только сказать, что одним своим видом вы заставите меня потерять чувство меры.

- Я вас поняла, - махнула рукой Эбигейл. – Сдается мне, вы постепенно сходите с ума. Обратим внимание наше к Гризелле.

Амброз остолбенел, слишком неуверенный в том, что его история хуже, чем история прачки. Все, за исключением Эбигейл, хотели ее услышать, поэтому она окинула всех пронизывающим взглядом – не собирается ли кто оспорить ее право направлять беседу. Все ждали, что я скажу. Но я молчал. Мне совсем не хотелось выставить себя не согласным с ней.

-Я уже столько раз об этом рассказывала, - промолвила немногословная прачка, затем посмотрела на Амброза взглядом, который не поддается описанию, положила руки на стол и уперлась локтем правой в бок дворецкого, чьи даже мелкие просьбы, были особым предметом ее забот. Несравненный Амброз вздохнул с умилением и, хотя это чувство исчерпывалось одним единственным вздохом, Гризелла засияла радостью. Казалось, свет солнца упал на ее лицо. Она вдруг вспомнила о выстиранных носовых платках Амброза: отглаженные и сложенные в четыре слоя они лежали наверху ее комода. Не успела она подумать, что не мешало бы их сбрызнуть лавандовой водой, перед тем как отдать Амброзу, тот приподнялся и, сделав едва заметное движение влево, навалился всей тяжестью тела на локоть прачки. В ответ на это бедная женщина пришла в чрезвычайное возбуждение. Даже испытывая неудобство и чувствуя себя в стесненном положении, она захотела помолиться, воодушевленная благодарностью. «Благословен господь!» сказала она про себя, и в голове ее пронеслось несколько мыслей, среди которых были такие: « Как жаль, что я не накрасила губы. А волосы? Экая досада. Достойный удивления веник на голове у меня. Надо было бы надеть синее платье в мелкий горошек с кружевным воротником…. Да отпустит Господь нам долги наши и да благословит нас».… Она не смогла закончить молитву, в которой собиралась вознести благодарность за себя, очищенную скорбью, сердце ее учащенно билось от радостной мысли – она загорелась желанием немедленно отправиться на кухню и приготовить свинину с капустой – излюбленное блюдо Амброза. Вместе с тем в ней зародилось какое-то новое, особенное чувство, требующее осмысления. С этим непонятным чувством она посмотрела на Амброза, подумала, как было бы хорошо склонить голову ему на плечо, нашла и сжала пальцами серебряную булавку, подаренную ей Амброзом на прошлое рождество, но тот, чья близость растрогала ее и наполнила смирением, ухватился всеми силами души за слабую попытку умаслить Марту. Причиной был большой кусок пирога с луком. И что же? Бедная Гризелла, взгляды на которую не были достаточно проникновенными, не знала, что он уже придумал, как ему скорей отделаться от нее, чтобы на кухне обхаживать Марту. И, конечно же, она совсем не думала о пироге, решение было уже принято. После собрания она собиралась отнести пирог Амброзу. Из этого вы видите,- кто стоял за пирог, а кто – за любовь.

Я не мог не заметить на себе томные взгляды Джейн, при этом она не смущалась, когда я смотрел на нее. Это была миловидная девушка по-деревенски простая и непритязательная в отношениях, но смесь вздорности и кокетства придавали ей легкомыслие и повышенную подвижность. Было очень интересно наблюдать как она флиртует со мной. Желание понравиться мне стало навязчивым состоянием этой зрелой и неудовлетворенной девушки, и быть может, она подсознательно искала способ возместить свою слабость с помощью энергии мужчины – ей не недоставало проникновения внутрь самой себя. Именно трудности такого рода и заставляли Джейн, которая была не состоянии развивать положительное отношение к миру иначе, чем через отождествление себя с любимым мужчиной, быть активной, чувствительной, нежной. В дополнение скажу, что все вместе есть функция самовыражения. Я уже дал понять, что жизненный путь Амброза определялся принципом наслаждения, рассматривая его как личность нельзя сказать, что он был сложной формой жизни, для которой характерны пульсирование большого количества энергии, определенная полярность, много степеней свободы движения и связь организма с внешним миром. Насытившись вяленым мясом и перестав быть объектом внимания, он потерял интерес к обществу и все чаще смотрел в темноту соседней комнаты, допуская, что будет приятно раствориться в ней. К тому же, там под тюфяком спрятаны виски и имеется кушетка, а поскольку сытый Амброз всегда становился ленивым, то в этом состоянии он стремился к преодолению силы тяготения, а для осуществления этого стремления как раз подходила кушетка в соседней комнате. А вот Эбигейл обладала удивительной способностью сдерживать напряжение, что следует рассматривать как результат приобретенного контроля над собой, поэтому она могла долго терпеть неудобства, не испытывая потребность в немедленной эмоциональной разрядке. Но любой организм рано или поздно выдыхается в долгой изнурительной жизненной суете. У нее уже развивались невротические черты, и внутреннее напряжение легко снималось одним простым криком. Инцидент с вазой был тому доказательством. Я не собирался привлечь ее внимание к себе, но это получилось само собой. В углу, на маленьком столе с красиво изогнутыми ножками, стоял проигрыватель американской фирмы « Колумбия». За ним, имелась стопка пластинок, я перебирал их, когда ко мне подошла Джейн.

-Вам нравится музыка? – спросила она.

-У вас тут, я погляжу, превосходная коллекция: Сестры Эндрюс, Литтл Джек, Бесси Смит, Джим Дюранте. Кто их слушает?

-Никто. Хотите послушать кого-нибудь?

-Хотел бы, но боюсь рассердить Эбигейл.

-Она не рассердится, если вы поставите Бенни Гудмана. Она его обожает.

-В самом деле?

Тихо полились мягкие ленивые звуки: второй песней была «Техасская чайная вечеринка». Я заметил, моей спиной Эбигейл, но вида не подал и, желая угодить ей, сказал, повысив голос:

-Божественные звуки! Сколько поэзии в этой музыке!

-Чепуха! Тут нет никакой поэзии, - возразила Эбигейл, но тон был благодушен.

-Предположим, что нет, - согласился я. – Тогда скажите, что вы в ней находите?

На это она мне:

-Настроение и больше ничего.

-Но, - говорю я.

-Какие еще но, - полусердито отрезала Эбигейл. – Вы, должно быть, не знаете поэзию, если находите ее в тоске, терзаниях души, печали и скорби. Эти чувства никак не могут быть поэтическими, равно как и все греховное. Но можете судить об этом сами хотя бы потому, что вы американец, который чудесным образом очутился здесь.

-Не буду спорить. Я всего-навсего дилетант, который ценит настоящую музыку. Позвольте сообщить, что среди всех великих музыкантов Гудман для меня первый. Он мой!

-Ваш Гудман?!

-Мой!- воодушевленно подтвердил я. – Вы удивлены?

-Вроде бы да. Вот уж не думала, что мы сойдемся в отношении Гудмана. Он мне тоже нравится. Ну, а что до вас, то угодник из вас неважный.

-Если честно, я хотел обратить на себя ваше внимание, насколько это возможно в моем затруднительном положении.

-Старайтесь не нуждаться в этом. Я уже дала всем понять, что никакие ухищрения не могут оказать хорошее воздействие на меня, что желание подлизаться ко мне было бы нескромностью. Не надо уподобляться пастырям, которые сходили на землю для дела искупления. Я, возможно, не совсем ясно выразилась. Чтобы заручится моей поддержкой, и снискать уважение, хватит и простой искренности. Но когда дело идет о великой музыке,… не надо ставить условием спасение своей репутации. А впрочем, все равно спасибо. Я не слышала эту музыку с прошлого года. Кажется, последний раз, эту пластинку ставил бывший садовник Хогг, с тем, чтобы умилостивить меня, разумеется. Но я все равно уволила его за кражу крыжовника.

-Нет, м-сс Тролопп, за то дело был уволен Флойд, - вмешалась Джейн.

-Ага, стало быть, Хогг волочился за женщинами. Давайте вернемся за стол. Мы несколько отвлеклись и рискуем пропустить рассказ Огастина.

Однако его история была скучной и совсем не интересной, он и сам понимал это и торопился закончить. Не в самый важный момент своего рассказа, он дал себя остановить, и Амброз решив видимо, что всем надоело слушать неотесанного деревенщину, обратился к женщинам, которые не переставали говорить, с предложением послушать меня. И тут же в единодушном порыве все выразили желание услышать мою историю.

-Давайте помолчим и послушаем, что Обри расскажет, - обратился к шумной компании дворецкий.

-Прошу вас, порадуйте нас интересной историей, - присовокупила Гризела.

- Я не успел закончить,- напомнил о себе Огастин.

-А про что там?- полюбопытствовал дворецкий. – Послушайте, мы не дали ему закончить историю.

-Вот пусть бы и не начинал, - отрезала Эбигейл.

-А что? Совсем плохая? – возразил Огастин.

- Смехотворная. Какая-то мешанина из глупостей, но два-три места были забавными. И все же до Амброза тебе очень далеко! - заявила Эбигейл. – Да что там! Он какую историю не возьмет, всяк у него выходит виновной женщина.

-Чему же тут удивляться!- выпалил Амброз, разводя руками. - Да и есть ли на свете другие сюжеты?

-Ах, вы тем и живете, что разоблачаете неугодных женщин – возмутилась Марта. – Вам ли творить суд над нашей сестрой?

-А я вообще низкого мнения о человеческой природе, - стал оправдываться дворецкий.

Тут вмешалась Эбигейл.

-Мистер Маршалл, уважьте наше любопытство к тайнам, расскажите что-нибудь. Вы образованный юноша. Это так же очевидно, как то, что вы чужого ума не ищите.

Но не успел я даже подумать какую историю мне рассказать, как в комнату вошел бодрый и веселый Чарльз. Он попросил всех занять свои места и спросил:

-Что у вас тут происходит?

-Каждый по очереди рассказывает свою историю, - поспешил сообщить Дин, больше всех обрадованный появлением герцога.

-А что Обри рассказал?

-Ничего. Сейчас как раз его очередь – был ответ.

-В таком случае я тоже его послушаю, - сказал Чарльз. Огастин уступил свое место, он сел и жестом поощряя меня начать, подмигнул Дину.

-Так уж и быть, - задумчиво произнес я, обращаясь ко всем. – Но сначала я хочу поделиться с вами своей радостью, и скажу, что мне нравится быть здесь, среди вас. Знаете, мне кажется, что я мечтал оказаться в старинном английском замке еще до того, как увидел их в фильмах и прочел « Кентервильское приведение».

-Слава богу, вы уже в замке и притом старинном, - вырвалось у Гризеллы.

- Приехав в Англию, я не сразу увидел, что открылся путь к осуществлению моей мечты, - подхватил я. – Одним словом, отныне и впредь вы будите видеть счастливого человека. Я словно во сне. Уверяю вас, я ценю честь, которую мне оказывает его светлость.

-Раз вы уже здесь, то мое дело сделать ваше пребывание удобным и приятным, - сказала Эбигейл, охваченная каким-то внезапным приливом радушия.

-Мы все устроим так, чтобы ваше положение было беззаботным и романтичным, - добавила Марта.

-Все это я беру на себя, - вмешался Чарльз, приободренный при взгляде на смеющихся слуг. – Ну, да ладно. Твоя история.

-Она забавная, да к тому же еще и английская, - возобновил я свою речь. – Источник – Вальтер Скотт. Он пересказывал этот случай не один раз после того, как услышал от одного из своих друзей, а тот видел все своими глазами. Дело было так. Как-то днем, некий кровельщик сорвался с крыши Сент-Джеймского дворца и камнем полетел вниз. К счастью для него он угодил прямо в кучу навоза. Мимо проходил садовник с лопатой. « Вы мне помогите, а то я никак не могу выбраться» - попросил потрясенный кровельщик еще способный что-то говорить. Садовник оказал просимую помощь, он делал вид, что ничего не случилось, но про себя подумал: « Вот осел! Сам в навоз полез». Конечно он не оставил без внимания, что кровельщик когда стал на ноги, то и дело смотрел наверх и все вздыхал. Тем не менее, он дружелюбно посмотрел на кровельщика и бесхитростно спросил: « Как вас по имени?» « Якоп»- ответил тот. « Вы Якоп, случайно не знаете, который час»? На это кровельщик невозмутимо ответил: « Вероятно около трех. Когда я летел мимо окон третьего этажа, я заметил, что накрывали на стол». « А, так вы летели»? – спросил садовник, мало-помалу догадываясь, что говорит с помешанным. «Ага, с крыши», - отвечал кровельщик, который вовсе им и не был.

Все рассмеялись, даже меланхолично настроенная Эбигейл. Неужели я сломал лед?

-Прошу прощения, - сказал Чарльз беря меня под руку. – Я собираюсь похитить Обри.

Все и каждый изобразили огорчение по этому поводу. Когда мы вышли из гостиной и проходили через смежную комнату, Чарльз, сжимая мою правую руку, спросил:

-Тебе скучно не было без меня?

-Дин меня развлекал. Но, как и ты, и он исчезает.

-Ты ведь знаешь, какой он у нас неожиданный. Я хочу оставить Дина при тебе, используй его. Но если ему что-нибудь взбредет в голову, его не остановишь. Пойдем в библиотеку и что-нибудь выпьем. Там и поговорим.

Уютный полумрак, в полном и прямом смысле этого слова – вот что определяло атмосферу библиотеки, где духовное и материальное дополняли друг друга. Стены и потолок с резным карнизом были отделаны дубом, вдоль правой стены образуя угол короткой частью, тянулся открытый книжный шкаф. Напротив, над топившимся камином из белого мрамора, висел превосходный пейзаж в тяжелой золоченой раме. На середине комнаты располагался диван, за ним горел торшер с желтым абажуром. Перед сводчатым окном с широким каменным подоконником стоял массивный письменный стол. Каменные плиты пола покрывали шерстяные ковры с восточным орнаментом. Меня поразила и привела в восторг такая красота.

-Боже, какую удивительную жизнь можно вести в этом великолепном старинном замке, - сказал я, охваченный благоговейным трепетом. – Должен быть ты счастлив, что можешь это позволить себе.

-Неприятная сторона жизни в замке в том, что приходится платить налоги, содержать слуг, покупать уголь, оплачивать расходы, погашать свои долги кредиторам. На жизнь мне остается мало, - ответил Чарльз.

-Как же мне нравится аромат роскоши, - простонал я, устраиваясь на диване.

-Мне тоже, - подхватил Чарльз с лукавой улыбкой.

-Беру тебя в сообщники.

-Виски и свечи создают дивную гармонию, не так ли? - сказал Чарльз, протягивая мне стакан с янтарной жидкостью. – Нет ничего более упоительного, чем тихий вечер у камина с очаровательным другом, который не шутя смотрит на меня взглядом, хватающим за душу.

Беседовать с герцогом было чрезвычайно интересно. Он разнообразил разговор разными темами, говорил эмоционально и часто двусмысленно. Тогда как я был вял: обычно я впадаю в это состояние после двух стаканов виски, не говоря уже о том, что в поздний час усталость делает меня таким. Я сидел в углу дивана, опустив ноги на пол, усталость нагоняла на меня дремоту, я зевал и слушал Чарльза, который тоже время от времени погружался в дремоту. Вскоре он уснул. За время продолжительной беседы мы выпили бутылку виски. Пустая она стояла на ковре, стаканы тоже. Где-то в отдаленной комнате часы отбили полночь. Я поднялся, окинул взглядом полутемную комнату, находиться в которой было для меня удовольствием, взгляд задержался на фигурах камина – два нагих мальчика, тела которых обладали прекрасной соразмерностью, в красивых позах поддерживали гирлянду из дубовых листьев и желудей. Огонь уже угас, на куче пепла тлели раскаленные угли. Мерцающий свет от них падал на выпуклые части ангелов. Я смотрел, смотрел, и душа моя наполнялась чем-то большим, чем простым умиротворением, и это сложное, невыразимое чувство как бы служило дополнением тех слов, которые томили меня: « Совершенство». « Красота». «Покой». Глядя на неподвижное тело Чарльза, я подумал, что дают ему преимущества привилегированного положения и какой бы образ жизни он вел, если бы занимал самое незначительное общественное положение? Затем убежденный в том, что нельзя оставаться непогрешимым, имея беспокойную и изысканную душу вдруг подумал о себе. Собственно, в эту тихую минуту, затмившую напряжение ума и тщетность жизненной суеты, я проникся желанием всю свою энергию отдать на поиски красоты и служения ей. В замке было много красивых скульптур, картин, мебели и прочих вещей, доведенных до такого совершенства, что, полный восхищения, я испытывал желание владеть ими. Я живу скромной жизнью. Чтобы обогатить ее книгами и материальной красотой, мне нужны деньги. Вдруг я подумал о женщине, которой ничего из этого не нужно. Понять ее спокойную душу – это значит проникнуться чувством глубокого уважения. Вместо этого ее поносили, над ней насмехались, отказывали в уважении, но боялись. Было в этой маленькой и грубой женщине то, что делало ее сильной. И как могла честная, преданная, неумолимая женщина быть равнодушной к красоте, которую не могло обесценить даже время? Выходя из библиотеки, я увидел свет в гостиной, где некоторое время тому назад состоялось домашнее собрание. К моему удивлению в кресле дремала Эбигейл. Мне представился случай внимательно ее разглядеть. Руки покоились на коленях, ладонями вверх, - одна на другой, голова была опущена на грудь с небольшим наклоном к правому плечу. Несмотря на то, что она отдыхала, я нашел ее позу неестественной. На столе лежала освещаемая колеблющимся светом догоравшей свечи, толстая книга с закладкой в виде синей шелковой ленты. То был второй том « Протестантского помощника» озаглавленный «Религиозный долг, как руководящая сила в смиренной и благопристойной душе». Автором значился Иаков Френсис Клинкер. Конечно же, сия книга подобает и приличествует образу мыслей Эбигейл, но будь вместо нее, допустим, « Молот ведьм», я бы удивился меньше. В этот поздний час все уже спали в своих теплых постелях, кроме Чарльза, остаток ночи он, наверное, проведет на диване в библиотеке и Эбигейл, - совершенно успокоенная, она заснула в кресле. И меня, который хорошо осведомлен об этом. Перед уходом я еще раз посмотрел на Эбигейл и тихо вышел.

Ночь была лунная и ветреная. Незабываемая ночь. В спальне было как-то особенно уютно: на столе горела бронзовая лампа с абажуром из зеленого стекла, пожалуй, нет ничего более упоительного, чем ленивая нега и тишина, исходящие от старой мебели и стен в поздний час, в таком месте, как это. Здесь началась моя необыкновенная интимная жизнь. Спасибо Чарльзу. Вот оказал мне услугу. То, что я обрел в его замке, мне просто казалось чудом. Он мне нравился, и симпатия была взаимной. Я закрыл дверь, прислонился к ней спиной и, на минуту вообразив себя герцогом таким-то, стал внимательно рассматривать обстановку; мой взгляд, переходил с одного предмета на другой и кажется, не упустил ничего примечательного, при этом я слышал шум трепетавшей в порывах ветра листвы, доносившийся с улицы. Потом подошел к окну и посмотрел в темноту, внутренний свет освещал зеленые ставни и выступ окна; за ним кончался свет и начиналась тьма. С высоты третьего этажа я видел деревья в средней части, вернее я видел блики лунного света на поверхности листьев, а подняв глаза можно видеть лишь черное небо да какую-нибудь звезду. Многообразие видов старого парка сейчас терялось в сплошной уже не поддающейся описанию темноте. Где то в ней послышался глухой, отрывистый лай собаки, затем раздался свист сторожа, подзывавшего ее. Я вспомнил, что по ночам в парк выпускают трех собак и невольно в моем полусонном сознании возник облик старого Хэзлита, ведь это его сын сейчас бродит вокруг замка с собаками. Мне захотелось увидеть его. Амброз описал его в трех словах: « скверный человек, ничтожество». И, однако, его поношение заставило меня загореться еще большим усердием. Я лег в постель лицом к окну и стал думать о прошедшем дне, но мысли не шли дальше Чарльза, расточавшего силы свои на блуд и Эбигейл, не подверженной греху. Внизу под дверью вдоль порога имелась щель, через которую в спальню проникал тусклый свет из коридора. Неожиданно оттуда донесся какой-то шум. Я оторвался от окна, чтобы посмотреть на дверь. Как раз в этот момент, свет, исходивший из щели, померк в одном месте, словно чьи-то ноги заслонили свет. В голове пронеслось, что за дверью кто-то стоит. Пока я пребывал в недоумении, послышался шорох, затем дверная ручка стала опускаться, дверь тихо заскрипела и…. Какая была мне от этого опасность? Сам я не понимал, что происходит. Во всей силе своей стоял страх у меня перед глазами, пятная издерганное сознание смутными образами приведений, и страх, как леденящее движение души, сковал меня бессилием. И как бы я не противился ужасу, думать приходилось о соответственном; под тяжестью страха моего я приготовился увидеть приведение, которое, если отбросить предположение, что оно сбилось с пути, пришло за мной или ко мне. Но если рассматривать приведение в замке как субъект его прошлого, как я могу быть сопряжен с ним? С трудом соображая, я не отрывался от двери, которая открывалась как-то рывками, с большим затруднением. Я сидел в постели спиной к окну и лицом к двери, которая была освещена лунным светом. Тут я вспомнил о Боге, как о хорошем судье и защитнике, но все, что я мог, это сказать про себя « Господи» - молитвы я не знал. Когда же, наконец, дверь открылась на всю широту проема, на пороге возникла старуха в белом чепце с отворотами, ее худое лицо обрамляли спутанные пряди седых волос. Весь ее немощный вид говорил о том, что она крайне тяжело сознает свои годы. Она была одета в растянутую шерстяную кофту табачного цвета, на которой поблескивали медные пуговицы. Ее рот был приоткрыт, как если бы она дышала ртом, пустые глаза выражали безжизненность и в то же время взгляд был растерянным. Нерешительность, с которой она вошла, как бы говорила, что она была неосведомлена в своей неосведомленности и шла, не зная куда, при этом она вела себя, как слепая. С трудом поднимая ноги, она сделала несколько шагов вглубь комнаты и остановилась, вытянув вперед трясущиеся руки. Это было невероятно! Лучше бы в мою спальню вломился дьявол или водворилось приведение. Мне до сих пор еще кажется, что я безгрешен, следовательно, наказывать меня вроде бы и не за что, а потому пусть меня кто-нибудь из них возьмет под свое покровительство, если Бог все-таки оставил меня. Конечно, я понимаю, что жалость их не усладиться тем, что я не виновен. Я отчаялся уже в том, что могу рассчитывать на помощь Господа и если он не оградил меня от дьявола, дабы уклонилось сердце мое к словам лукавым, нехотя и кое-как я за него буду держаться. Чтобы спасти свою жизнь я был готов служить дьяволу и договориться с приведением на их условиях, понимая даже, что с понятием зла связана мысль о противодействии добру, а это уже крайний случай. Минуту назад я считал себя в полной безопасности, а сейчас трясусь от страха, глядя на слепую старуху, которая крепко ухватилась за край кровати и повернулась к окну, за которым качаются деревья с поднявшимся ветром; ее намерение было мне еще не понятно. Иногда жизнь творит безумства. И я свидетель одному из них. Представьте себе, та, кто нарушила мой покой, направила свои шаги к кровати бормоча : « не переставая плакала о ней, но ты Господь осушил потоки материнских слез, отпустил все долги мои и вот уже скоро приведешь меня к благодати Твоей». По пути она опрокинула стул, на спинке которого висела моя одежда. Я видел ясно, что она не обратила на это никакого внимания и заключил отсюда, что, стало быть, она еще и глухая. Как это может быть, пронеслось у меня в голове. Я затем пришел в ужас оттого, что добравшись до кровати, она села на край, беззвучно шевеля губами. Мало того, ее право плечо покрывала пыль, а большой и указательный палец были затянуты паутиной. Должно быть, по пути сюда она прижималась к стенам. Минуту, другую она сидела неподвижно, хотя непрерывно перебирала пальцами складки юбки. Потом отвела правую руку и стала щупать покрывало и повернулась в мою сторону. Мною овладела паника, пусть даже я понимал, что остаюсь для нее невидимым. В следующую минуту ее безобразная рука, со вздутыми венами под сухой морщинистой кожей, потянулась ко мне. Мне стало не по себе от этого выпада. Не дыша, не двигаясь, боясь обнаружить себя, я вдруг почувствовал, что падаю в бездну. Все предметы стали расплываться, терять форму и пришли в движение, они, то приближались, то удалялись от меня. Это было помрачение разума. Из темноты, в которую я погрузился, до меня донеслись протяжные, надрывные звуки, повторяясь, они сложились в женское имя – Сибилла. Имя это четырежды повторилось. В моих глазах все еще плыл туман, а когда он рассеялся, и предметы в спальне вновь обрели знакомые очертания, я увидел совсем близко от себя женский профиль. Выражение лица указывало на застывшую в предсмертной муке душу; пряди седых волос, выбились из под чепца, и тускло блестели, а чувство ее парализовавшее, озвучивали горестные вздохи. Тишина, в которую падали один за другим стенания была зловещей и напряженной. Насколько мнимым казалось мне ее присутствие, настолько подлинным был трепет моей души, и насколько подлинным было ее страдание, настолько мнимым был страх, который приготовила мне она своим появлением. Не знаю, как мог я оправиться и проникнуться жалостью к сердцу сокрушенному. Нескладное бормотание кончилось самозабвенной декламацией поразительного стихотворения, определенно ее собственного. Но предоставим говорить ей самой.

Густою сумрачною тенью покой могилы осенен

И он тому желанен, сладок, кто на смерть обречен.

Я давно одиноко брожу в темном немом краю

Наказана жизнью, забыта смертью – тщетно ее зову.

Я безучастна, моя душа не веселится

Успела грусть рекой разлиться.

Померк навеки божий свет

Моим печалям счету нет.

Цветы для глаз других благоухают

И облака, теснятся, тают

Над лицом заплаканным моим.

Никогда уже не ослепит меня солнечный свет

Мне ни живой, ни мертвой до этого дела нет.

Тьма ужасна, она пьет мои слезы, быть может

Я расскажу, что печали мои множит.

Однажды с любовью в этот мир я пришла. Теперь, расставаясь

Я оставляю все, чем владела и что здесь нашла.

Едва ли устлан рубинами и сапфирами жизненный путь

Но медлить не стану, устала безмерно – хочу отдохнуть!

Вот только не знаю, вспомню ли я на той стороне неземной

Ароматы сирени и трав, цветущих в поле весной.

Если нет, дайте знать, что нет дороги обратно.

Но верить хочу, душа возвращалась сюда многократно.

Гроздь винограда в руке – благодать!

Пока отрадой мне мои воспоминанья.

Любовью и тоской насыщены стенанья.

Кто юн, тот смотрит на рассвет и в путь стремится.

Тому, кто стар, удел один – собою тяготиться.

Молодость прельщает, она чистейшим золотом сияет.

И каждому мила. Но дни бегут, жизнь пролетает

В суете, в напрасных обольщеньях, в злобе вечной

Нам жизнь уже не кажется беспечной

Когда она – источник всяческих невзгод

Что чередой идут из года в год.

Расплату время нам готовит!

Былые вспоминаю дни, ни с чем их не сравнить!

Мы счастьем совместно владели, любовь могли делить.

Но у счастья короткий срок – увял, потускнел вчера благоухавший цветок.

Суров закон, пред ним дрожим – теряя, то, чем дорожим.

Все преходяще, что оценил бы человек и что бесценно.

Ведь все однажды обратится в прах, все будет тленно.

Но разве только все земное быстротечно?

Звезды и те, не сияют вечно.

Каждая из них волшебно мерцает там и тут

Но настанет срок и камнем с неба они упадут.

Что мне радуга! Что мне новое платье! Что мне утро в саду!

Если мир мой убог, нелюдим и в темноте сплошной я одна бреду.

Моя беда так тяжела, что никто поднять не сможет.

Мой дух исполнен мук, и радость больше не тревожит.

Ничто не возвратит утрату, свой путь прошла и вот я кланяюсь закату.

Если мила мне доля иная, не нужно жизни такой!

Увы, никогда зима не станет в усталой душе весной!

Печаль соткала ковер в красном и голубом.

Образ милый, помню все твои приметы.

Без тебя изнемогла, скорблю, не зная где ты.

Был в шелковых кудрях твоих блеск золотой

Розы в саду соблазнялись твоей красотой.

Вижу: на белых щеках твоих румянец розовеет

Слышу: дыханье ветром нежно веет.

Знаю: как взмах крыла все движенья твои легки.

Помню: слезы твои, как родник чисты.

Мне снится твой невинный облик

Его забыть я не могу с тех пор

Когда впервые ты издала громкий крик

Взорвался счастьем тот дивный миг

Но я недолго ликовала, плененная тобой

Как жестоко я была обманута судьбой!

Страшась могилы влажной, кляня враждебную судьбу

К ней обращала ты мольбу!

И крик твой не был сладкозвучен и отраден

Твой дух на гибель обреченный, был до жизни жаден!

В тоске предсмертной твой образ так целебен

А мир нас разлучивший, так мрачен, пуст и беден!

Лес птице знаком, радостно щебечет она в гнезде

Земля – пустыня, могила моя везде.

Вот вижу бездну – она пугающе темна.

Но чужд мне страх, смерть мне не страшна!

С небес высоких струится дивный свет

Пою Спасителю хвалу, а Бог мне шлет ответ:

Нет покоя там, где ты ищешь его.

Зря ты прилепилась к мнимой истине, зря что-то ждешь

И воображаешь, будто бы живешь.

Здесь я изложил слово в слово все ее стихотворение. Поймите это, кто может. Такое мастерство поэтического изложения грусти и способность к версификации в необразованной женщине, которая даже не имеет понятия о просодии, кажутся особенно изумительными. После того, как старуха прочла его с большим чувством, выразительно вымеряя долгий слог кратким и перемежая слова молчанием, которое тоже имело длительность, она несколько минут сидела, покачиваясь и шевеля губами. Потом пробормотала: « разойдутся тени и будет свет в Господе», с трудом поднялась и побрела к двери, оставив меня подавленного и изумленного. Быть может, мерный стих успокаивает психическое возбуждение вызванное каким-то сильным переживанием, потому что уходила она уверенно и спокойно. Но если я не мог видеть ее без самого крайнего отвращения, которое она пробудила во мне картиной предсмертной агонии, отягченной дряхлой немощью и слепотой, то после ее ухода интерес к стихотворению еще больше увеличился, я почувствовал себя заинтересованным в ее деле, а ужасное положение этой бедной женщины возбудило мое сострадание. Ясно одно - причина ее появления не была важной, она пришла, чтобы прикоснуться к своему прошлому, а спальня, которую мне отвели, может быть, была его частью. Проанализировав кое-что из ее стихотворения, большая часть которого выпала из памяти, я решил завтра узнать что-нибудь о ней. Кто она? Кто Сибилла, чей образ она лелеет? Утром от Чарльза получу это разъяснение, которое укажет, в каком направлении я могу напрягать свою мысль. Ясно то, что этой ночью, я встретил душу, которая, говоря о боли, знает, что она говорит. В таких мыслях я провел половину бессонной ночи. Больше всего, однако, стало тяготить меня одиночество. А между тем возникла мысль отправиться к Дину. Пусть он спит, я растолкаю его и лягу к нему в постель. Что я и сделал.