Монастырь
До меня доносился монастырский колокольный перезвон, разбегающийся по ближайшим полям и зовущий к вечерне. Но идти я не торопился. «Полежу немного, ничего страшного», - пробормотал я про себя и улегся на зеленую траву. На до мной, среди, синевы проплывали белые пятна. Для меня это были лишь пятна, а какую они имели форму, додумывал сам. В свое время я очень сильно благодарил Бога, что он оставил мне возможность хотя бы видеть цвета, а для создания образа есть руки, и теперь я знаю, что зеленая перина имеет форму треугольника, листья овальны или непонятно какие, а вот облака… Какие они? Я протянул руки к небу, и мне показалось, что дотронулся до них, пощупал их, пытаясь определить какие они. Мне показалось… Внизу, за поляной, на которой я лежал, журчала речка. Ее голубые косы были сдавлены серыми заколками, которые вторгались в голубизну, нарушая ее игривый поток. Казалось, что ее берега из-за их серости также созданы человеком, как и наш монастырь, который серой глыбой стоял среди изумрудно-рубиновой долины.
Закрыв глаза и заложив руки за голову, я старался услышать каждый звук поляны: стрекот куда-то вечно спешащих кузнечиков, неторопливое порхание бабочек с цветка на цветок, жужжание медоносов и легкое дуновение ветерка, поглаживание которого создавало спокойствие и навевало дремоту. Вечернее багряное солнце светило неописуемо ярко и шептало убаюкивающим голосом: «Закрывай глаза, закрывай глаза, закрывай глаза. Засыпай, засыпай, засыпай». Сколько раз я казнил себя за слабость, сколько раз я говорил себе, что не поддамся этим уговорам, но все было тщетно.
Буквально через десять минут я проснулся в поту. Опять этот сон, который мучает меня уже не один год и снится только днем. Поначалу это был лучик света в темном царстве, но сейчас я его боюсь. Он возвращает меня назад, он не дает мне жить, он мучает меня! Каждый раз я вижу одно и то же. Сначала это была общая картина, а со временем я стал выделять в нем детали.
«Где-то вдалеке я слышу двух разговаривающих людей:
- Что, совсем плохо?
- Не совсем, конечно, но шансов на выживание 50 на 50.
Дальше идут всхлипы.
- Но вы же говорили что-то про операцию.
- Поймите же вы, операция в данном случае не выход. Очень низкий процент положительного исхода. Ваш сын очень слаб.
- А вы предлагаете, чтобы он пролежал всю жизнь как амеба? У него же семья, дети!
- Я, я не знаю.
- Все вы знаете, вы сами родитель. Я люблю сына и худшего ему не пожелаю. Он всегда был против того, чтобы, извините, конечно, ходить под себя. Операция, и все! А как она пройдет – воля Божья. Мы все будем молиться.
И опять рыдания.
- Но вы же понимаете, что даже в случае положительного исхода операции, осложнения не исключены. Он будет не таким как раньше.
- Все равно лучше, чем сейчас.
- Мне нужно согласие близких: жены…
- Какое еще вам нужно согласие,- перебил женский плачущий голос, - я мать и говорю – операция!
Все затихло. Слышно было, что кто-то где-то ходит, скрип полов, сопровождающийся звоном то ли стекла, или чего-то металлического. В окно светило яркое солнце. Весна. Это я понял по капели и сосулькам. Меня окружали белые стены, какой-то экран и девушка в халате, которая после того, как я открыл глаза, соскочила и нажала какую-то кнопку на стене, закричав: «Пациент пришел в сознание». Все я это видел боковым зрением, ни повернуть голову, ни пошевелить какой-либо частью тела не получалось.
Я удивленным взглядом смотрел на двух мужчин в белом, на женщину в годах, которая плакала и старалась погладить меня, на молодую женщину в слезах, которая что-то бормотала, склоняясь к моей щеке, на двух малышей, стоящих по обе стороны кровати и держащих меня за руки, на поседевшего ссутулившегося мужчину с глазами, покрытыми прозрачной поволокой, молчаливо стоящего у меня в ногах. Кто все они? Кто? И тут я весь сжался, мне стало страшно, страшно от вопросов. Кто я? Где я? Что вообще происходит? Зачем я здесь?» На этом сон мой обрывается. Больше я не вижу ничего.
Краски, краски и силуэты. Расчудесные силуэты, смешение красок, плавные переходы чего-то одного в другой, их переливы. Как красив мир силуэтов! Из этих красок я рисую себе такую панораму, какую захочу, как представляю тот или иной предмет, какое дарю ей настроение, с чем ее сопоставляю и кому хочу преподнести. Как прекрасен мир красок!
Я сидел на траве и слушал затихающую мелодию колоколов, которая наплывами проникала в самое сердце. Голубизна неба уже покрывалась оранжевой пеленой, облака смотрелись как белые горошины небесного вечернего платья, или как небольшое жемчужное колье на коже загоревшей девушки. Мне много рассказывали о прошлом: о том, кто я, кто эта заплаканная женщина в возрасте и седой мужчина из сна, кто молодая женщина, которая каждый день обнимает меня, кто эти два веселых человечка, которые с криком «Ура, папа!» наперегонки бросаются ко мне и повисают у меня на руках. Мне рассказали все. Я чувствовал и чувствую их теплоту, только вот сам почему-то обогреть не могу. На постоянный вопрос о самочувствии я уже устал отвечать и стал просто кивать головой, и мы друг друга понимаем. Я до сих пор так и не осознал до конца, что изменило мою жизнь, тот несчастный случай или все-таки один из теплых вечеров, когда я с отцом сидел на скамейке во дворе и наслаждался погодой. Мы разговаривали ни о чем, общие темы, и тут он спросил: «Как твоя душа, сынок?» Я не знал что ответить, мне было не известно, о чем он говорит. А уже вечером случайно услышал разговор:
«- Не плач, мать, не плач.
- Ну как так, ну как так!
- Он живой, и это главное.
- Нет, нет, это тело выжило, а душа умерла. Это не наш сын, он умер. Это, это,- и дальше громкие слезы»
На еще недавно оранжевом небе уже начинали появляться серые мазки, которые наводили тоску и заставляли сердце волноваться. Волноваться, потому что скоро придет темнота, несущая с собой неизвестность. И даже яркая летняя луна не будет спасением. Колокола затихли, все в округе погрузилось в тишину, и только было слышно, как внизу плещется и веселится молоденькая речка, нарушая своим игривым смехом спускающееся с небес спокойствие.
Я задумался, я заслушался. Неожиданно для меня появился человек в темном. Это был инок из монастыря. Он присел рядышком. Мы оба молча смотрели на речку, которая под руками заката уже приобрела сине-зеленый цвет.
- Мы тебя потеряли, скоро вечерняя трапеза.
-Так ты за мной. Лето заканчивается, скоро…
- Ты все-таки нас покинешь.
Мы замолчали, вслушиваясь в тишину. Уже совсем не был слышен стрекот кузнечиков, над нами закружили ночные мотыльки.
- Я вижу, ты печален,- почти шепотом проговорил монах.
- А ты думаешь, какого малышу, когда его отрывают от материнской груди? Нам пора, пора, брат. Дай мне руку, а то серость стен обители растворилась в темноте.
Мозолистая, крепкая рука монаха сжала мою, и мы направились в дом. Где-то вдалеке тишину разорвало глухое уханье совы и полное страдания одинокое завывание волка.
ЧЕЛОВЕК КАКОЙ-ТО
Опираясь на перила балкона второго этажа небольшого ресторана, стоял мужчина. Он смотрел куда-то вдаль. Уползающее за горизонт солнце багряной пеленой покрывало ему лицо. Его взгляд не выражал никаких эмоций, ни один мускул на его теле не двигался. Из далека могло создаться впечатление, что это стоит не человек, а древнегреческая статуя, декор балкона. Но это был че-ло-век!
Первый раз мы столкнулись с ним еще в студенческие годы. После каждой сессии в нашем общежитии был обычай отдавать почести фортуне, трудолюбию, связям в виде распития горячительных напитков. На одном из таких «обрядов» я и приметил худощавого, с взъерошенными волосами молодого человека. Тогда он произвел на меня двоякое впечатление: с одной стороны – мота жизни, с другой - под мутной пеленой опьянения скрывалась мечущаяся душа. Он брал бутылку за бутылкой, разливал и предлагал выпить, не как было принято у нас, а «За жизнь», подходя с этим тостом почти к каждому. И когда многие уже начали отказываться, он приложился к бутылке и пил из горла, пока хватило сил. Все примолкли и смотрели на него с удивлением. Отбросив бутылку в сторону, прокричав на весь этаж: «Там начинается жизнь!», юноша рухнул на пол. Через пять минут он уже похрапывал, подперев щеку рукой и свернувшись калачиком. Сзади меня кто-то вздохнул: «Все, слава Богу, успокоился». И тут же прозвучал следующий тост: «За фортуну, за трудолюбие!»
После окончания института в силу профессии мне пришлось поездить по миру. Мои поездки затянулись на несколько лет. Вернувшись в родной город, я его с трудом узнал. Казалось бы, те же дома, те же улицы, только вот люди другие, жизнь стала другой. Гуляя по городу, я остановился около купеческого двухэтажного домика XIX века, которого практически не коснулась постная рука современности. Привлекло мое внимание название ресторанчика, расположившегося в этом доме: «Для людей искусства». В тот же вечер, переодевшись в выходной костюм, я отправился в тот домик, удовлетворить свое любопытство. Ресторан был поделен на два этажа. На верхнем этаже, как мне позже стало ясно, отдыхала лишь интеллигенция, нижний же был предоставлен всем желающим. Предъявив членский билет литературного общества, я без проблем прошел на второй этаж. Зал был заполнен знакомыми и незнакомыми мне художниками, артистами, писателями, публицистами. Официозом и не пахло, были слышны голоса смеющихся, дискутирующих людей, я вздохнул с облегчением. Среди всей этой оживленной, разношерстной публики мое внимание привлекло лицо одного человека. Да, без сомнения, это был тот юноша с «обряда распития». В его движениях чувствовалась уверенность, степенность, лицо было задумчивым, а легкая улыбка придавала обаяния. Я подошел к нему.
- Вы меня, наверное, не помните?
- Почему же! Кто вы такой я знаю, а вот как познакомились, - он не закончил.
- Еще бы! Вы вряд ли бы смогли это сделать! Институт. Окончание сессии. Гулянка, - напомнил я.
- Да, время прожорливо, а если учесть обстоятельства нашего знакомства, - он смущенно улыбнулся.
- А как вас сюда занесло? - засмеялся я, указывая на людей искусства.
- Наверное, черт попутал, - немного с грустью проговорил он, - Черт попутал, точно. Извините, мне пора.
Я остался наедине с собой, пытаясь разобраться в этом юноше. Прошлый и настоящий. Для меня это были два разных человека.
- Хорошо что Вы к нам зашли, - прервала мои размышления молодая девушка, - а то все эти заседания в обществе, такая скукотища.
- Извините, а что он опубликовал? – спросил я у своей собеседницы, указывая на молодого человека.
- Как, вы не знаете? – она посмотрела на меня с недоверием.
- Последнее время я был заграницей.
- Только за этот год он выпустил четыре очень хорошие книги.
- Не ожидал, не ожидал, - больше для себя ответил я.
- Правда странный он какой-то, - продолжала дама, - ему предлагают контракты, договоры на переиздание, а он лишь твердит, что ему некогда. Заказы предлагали, он ссылался, что не уложится в срок, предлагали без указания срока, так он давай говорить, что вдруг в конце или середине охладеет к книге и положит рукопись на полку. А однажды заявил, что в работах, за которые даны авансы, которые ждут заказчики, нет души. Странный, правда? Душой-то сыт не будешь. Надо заставлять себя писать, а не так, сегодня хочу, завтра не хочу. Литература та же работа, а не крик души.
В этот клуб я наведывался периодически. И почти каждый раз сталкивался с моим знакомым. Но примерно через год, мы стали встречаться с ним все реже и реже. Через полгода после нашей последней встречи я уехал в Сибирь, собрать материал для своей новой книги.
Еще в студенческие годы для меня тайга была каким-то страшным местом, где нет ничего, кроме сосен и огромных сугробов, да этого ужасного гнуса, я сравнивал ее с адом на земле. Но, как только мой взор коснулся величественных кедров, белоснежных снегов, играющих переливами на солнце, царственности сибирских рек, завораживающего и опьяняющего вида Байкала, этого неторопливого и мужиковатого сурового края, я понял, что попал в другой мир, попал в сказку.
Однажды, после новогодних праздников, когда так хочется остаться и побыть дома, особенно, если на улице такой мороз, что не просто не хочется никуда идти, а страшно выходить на улицу, когда создается ощущение, что на ходу леденеешь, а пар изо рта превращается в ледышки, я сидел дома, наслаждаясь праздничными телепрограммами. Переключая с канала на канал, я остановился на юмористической программе. Каково было мое удивление, когда среди участников увидел моего знакомого. Выглядел непринужденно и уверенно. «Что за человек? Что за человек?» - подумал я про себя. До середины лета мой знакомый практически не сходил с экрана телевизоров в юмористических программах, несколько раз показывали его концерты. И как-то в конце августа – начале сентября, вдруг увидел его корреспондентом в вечерних новостях, что для меня было полной неожиданностью. Но когда на одном из центральных телеканалов увидел его еще и ведущим аналитической программы, я от удивления открыл рот. Стараясь понять его, я все больше и больше запутывался в этом человеке, что-то в нем было не так, какая-то обособленность. А вот какая?
И вдруг грянул гром! После работы над книгой о Сибири, я решил устроить себе отпуск, и отправился заграницу погреться на солнышке. В одной из русскоязычных газет я наткнулся на публикацию, от прочтения которой, у меня расширились глаза: «Известный писатель и телеведущий после попытки суицида находится в клинике… Его состояние врачи оценивают как критическое…» Отложив газету, я долго не мог прийти в себя. Что же могло случиться? Он, что, с ума сошел? Или, или, или? Я не находил ответа. Отдых, в какой-то степени, был омрачен. По возращении домой, дал себе слово, что при первой же возможности навещу моего знакомого.
Но отпуск мой затянулся, и возвратился на Родину я уже поздней осенью. Как мне стало известно, знакомый мой до сих пор находился в больнице, на реабилитации. Заходя к нему в палату, я думал, что увижу его сломленного или удрученного. Но ошибся, передо мной лежал все тот же человек, только без той моложавости, с небольшой проседью, его улыбка, как и несколько лет назад, придавала ему обаяние, но взгляд говорил другое, это был уже далеко не молодой человек.
- Да, советы здесь излишни, - начал я, - а вопросов уйма, ответов еще больше.
- Вы все время за мной следите, в хорошем смысле этого слова, - улыбнулся он, чему-то радуясь, чему-то удивляясь.
- Ну, как вам сказать.
- Знаю, знаю, не надо речей. Интересно, что случилось? – я кивнул головой, - Ничего сверхъестественного, трагическая любовь, - он замолчал на секунду, я тоже держал паузу, - С начала влюбился в медведя, медведю спячка дороже, затем влюбился в цветы и в листву, они погибли несчастно, снег сердцем моим овладел, он же к земле убежал, к речке журчащей потянуло меня, она же под бронею ледяною скрылась. Вот так, - с оптимизмом в голосе закончил он.
В палате воцарилось молчание. «Очень сверхъестественно, очень», - подумал я про себя.
- Извините, у меня сейчас процедуры, - со смущением произнес мой знакомый.
- Да, да. До свидания, выздоравливайте.
- Я в полном порядке, это жизнь не здорова.
Я пожал плечами и вышел.
После моего посещения больницы прошло несколько лет. Особых новостей о своем знакомом я не слышал, на телевидении он не появлялся. Единственное, что мне было известно о нем, он выпустил несколько книг о природе. Среди широкой аудитории они популярностью не пользовались, а вот в литературных кругах вызвали некий резонанс. В одной из моих командировок в Париже я наткнулся на французский литературный журнал, в котором была статья о моем знакомом. Я прихватил журнал с собой, чтобы при встрече порадовать его.
Как давно я не был в родном городе! Здесь изменилось все. Дома, улочки, куда-то вечно спешащие, неулыбчивые и чем-то озабоченные люди, многоэтажки, рекламные вывески, множество мелких магазинчиков, большое количество торговых домов, все это было мне чуждо. У меня складывалось впечатление, что я ошибся адресом, взял билет не на тот рейс или еще хуже, потерялся во времени, отстал, или, наоборот, слишком далеко убежал в будущее. Чтобы как-то себя успокоить, я хотел поскорее посетить тот самый купеческий домик, клуб для людей искусства. Но каково же было мое разочарование, когда я увидел его. Время не бывает милосердным – это догма. Если в облике дома что-то и напоминало о дореволюционном прошлом, так это балкон и форма огромных окон. Стены же были облицованы плиткой. И с первого взгляда его не узнать. Над дверью висела неоновая вывеска «Ночной клуб…» Я зашел во внутрь, играла громкая молодежная музыка. На втором этаже была тишина, стоял полумрак. Оглядевшись, я заметил несколько молодых, но уже заявивших о себе писателей. Остальные мне были не знакомы. Они подозвали меня к себе. Выпив пару бокалов вина, я приободрился и влился в общий разговор, при этом, не забывая рассматривать местную публику. И тут в углу я приметил серое пятно. Ошибки быть не могло, это был мой старый знакомый. Он сидел практически не двигаясь, изредка поднося рюмку ко рту. Все в нем выдавало человека в годах, хотя по моим подсчетам, мы были с ним почти одногодки. В таком возрасте многие мужчины лишь только, только начинают обзаводиться семьями. Сутулость выдавала состояние усталости, внутреннего надлома. Я привстал, и хотел было направиться к нему. Но он еле заметно помахал головой, как бы говоря: «Не надо». И буквально через минуту я вздрогнул от грохота падающего стула. Мой знакомый, откидывая его еще дальше ногой, вдруг запрыгнул на стол и на весь ресторан закричал: «За одинокий мир, за мир одинокий!» Все молчали, ожидая чего-то. «Эээх», - снова прокричал он и залпом осушил полный фужер коньяка. Затем слез, как старик, со стола, выпрямился, и медленным уверенным шагом прошел на балкон.
- Кого только свет не рожает, - произнес кто-то за столом.
- Да, сидел целый вечер, звука не подавал. А тут бац, и… - подхватила дама, - Интересно, кто это. Знакомое лицо такое, схожу, узнаю у официанта.
- Не стоит, лишнее, - улыбаясь, вмешался я, - это лишь, это, это человек какой-то.
Отхлебнув вина, я проследовал за ним на балкон. Он стоял, опираясь на перила балкона, смотря куда-то вдаль. Уползающее за горизонт солнце багряной пеленой покрывало ему лицо. Его взгляд не выражал никаких эмоций. Издалека могло создаться впечатление, что это стоит не человек, а древнегреческая статуя, декор балкона. Мы постояли пару минут молча.
- Ты никогда не будешь одинок, в отличие от многих, - прервал я молчание, положив руку ему на плечо, - В тебе живет несколько человек.
- Что? – повернулся он ко мне.
- Все они разные, - продолжал я, всматриваясь в закат, - Тебе интересно сколько их?
- Нет. Нет! – холодно ответил он.
- А мне интересно, даже очень!
Мы молча стояли и наблюдали, как горизонт проглатывает свет.
Чужие судьбы
Чужие судьбы ум не будоражат,
Чужие судьбы – прах во тьме,
Чужие судьбы не накажут,
Чужие судьбы не видятся во сне.
Поднимаясь на больничном лифте в хирургическое отделение, я всегда испытываю какое-то волнение, несмотря на то, что сам врач акушер-гинеколог. Иногда, заходя после смены за своим старым товарищем, я не мог понять, как он работает хирургом и проводит, бывает, по 3, а то и 4 операции в сутки. Я открыл дверь хирургической ординаторской и вошел. Мой товарищ, не замечая меня, стоял у окна, сложив руки за спиной.
- Привет. Тяжелый сегодня был у меня денек! Девчонки как взбесились, такое ощущение, что так и липли ко мне, - засмеялся я, и продолжил, - Семь рожениц, и двое из них с близнецами. Чуть с ума не сошел! Да и у тебя, я слышал, сегодня был денек не из легких.
Товарищ молчал.
- Олег, да что с тобой?
- Привет. Подойди к окну, - проговорил он тихим голосом, - Посмотри, казалось бы, весна, солнце пригревает, а на улице грязь, снега черные, сыро и мерзко. Помнишь, вон там, около лавочек, какой сугробище был? Как он играл разными красками в полдень на солнце! А сейчас что? Язва на одряблевшей коже страдающего в прошлом ожирением человека. А где этот веселый снеговик, а гирлянды на кустарниках? Ты выглядывал в ночную смену во двор? Пустота, ужас! Тусклый могильный желтый свет далеких фонарей. Вот тебе и весна!
- Потерпи немного, и будет травка, и будут листья. Всему свое время. Потерпи… Потерпи...
- А как же эта старая бабка, эта больная зима, ты не задумывался? Кому она теперь нужна? Как говориться, старость не радость, для других усталость?
- У тебя что, весенняя депрессия?
- Будет здесь и депрессия, и репрессия. Ты возьми, прочти пожелание от сегодняшнего пациента, на столе оно лежит.
На листке формата А4 за печатью нотариуса и подписью близких (за исключением родителей) была отпечатана просьба. Если выразить ее вкратце, то пациента, в случае неудачной операции (парализация, слабоумие или другие серьезные осложнения), следует усыпить.
- Ну и что?
-А то, что операция была на мозг. И если ему повезет, то здоровым после выписки он будет только для себя.
- Ты законы знаешь? Права не имеешь! Они что, хотят сделать из тебя убийцу?
- Ты говоришь об юридической стороне дела, а об моральной? Я же с ним разговаривал перед операцией. И лечь под нож, он согласился только на таких условиях. Знаешь, что он мне сказал перед наркозом: «Лучше меньше прожить в светлом уме, чем быть обузой долгие годы! – сжал мою руку, - Эх, была, не была, два-три месяца, если что, погоды не делают, авось повезет! Ты мне обещал, доктор, уговор дороже денег!»
- Успокойся, не надо все так близко принимать к сердцу. Ты даришь людям надежду, а часто и вторую жизнь.
- Нет, нет! – он подбежал к столу, выдвинул ящик и достал от туда папки, с грохотом, бросив их на стол, - Вот, все, все здесь, отдельно лежат. Это ты даришь радость, даешь жизнь новому человеку, облегчаешь муки женщин. А я, а я, а я, - он начал заикался, его подбородок затрясся, руки задрожали, глаза покрылись пеленой, и по щекам покатились скупые мужские слезы, - Смотри, смотри, - продолжал он трясущемся голосом, - 20 лет, уехала отсюда без ноги, у этой неудачный аборт, здесь послеоперационное кровотечение – и морг, - он перебирал папки, называя тех, кому он не сумел помочь или кого не смог спасти. Он даже не заглядывал во внутрь дела, он знал их наизусть.
- А вот для них, я вообще убийца. А знаешь почему? Потому что сынишка ее еще немного подрастет, и будет думать, что это доктор во всем виноват, то есть я виноват, что это я убил его маму. Помнишь, 5 лет назад, у тебя в отделении послеродовое кровотечение, в Новогоднюю ночь, и тогда мы не смогли ее спасти? Что я мог сделать, если меня поздно позвали, что? – он тряс папкой у меня перед лицом, тряс судьбой, давно забытой чужой судьбой, - Убийца я, понимаешь, у-бий-ца! – и он разрыдался, обхватив голову, уткнулся лбом в стол.
- Все будет хорошо, все это в прошлом. Олег, ты просто переутомился. Пошли, сходим куда-нибудь, посидим, послушаем музыку, выпьем по рюмочке. Давай, вставай!
Он встал, снял халат, бросив его на стул, и мы вышли с ним из ординаторской, не прибравшись там.
Древоруб.
Удар, еще удар! Мелкие щепки падали на землю. Звук рубки эхом разносился по окрестности. Солнце было уже высоко. Огненные лучи иголками впивались в тело, обжигая спину и выкорчевывая все новые и новые ручейки пота. Мохнатыми лапами сосна колола мне руки, лицо, пытаясь отбиться от меня, отпихнуть меня, защитить свой стройный, массивный и крепкий стан. Удар, еще удар, удар, еще удар. Острая сталь топора все глубже и глубже впивалась в плоть дерева. Чем больше углублялся зарубок, тем все громче и отчетливей становились стоны ребенка тайги. Сосна стонала, как раненный солдат, понимающий свое обреченное положение, но надеявшийся на чудо.
Удар, еще удар, еще удар, еще удар! Спина горела, багровые руки с каждым взмахом слушались все хуже и хуже, становились все слабее и слабее. Большие капли ручейком скатывались со лба на брови, с бровей на глаза, покрывая их соленой пеленой, с них на щеки, и со щек уже падали на руки, ноги, землю. Я все больше заводился, я все больше злился. Мозоли на ладонях ныли, напоминая о многодневной изнурительной работе. Старые никак не хотели засыхать, а новые набухали с неописуемой быстротой. Это дерево просто издевалось надо мной. Это был, с его стороны, самый что ни наесть садизм, чистой воды. Сколько уже вырублено! Весь ягодник, почти все яблони, оставалась лишь одна, с крупными сочными плодами. Но никто, никто из них не решался мне бросить вызов такой силы. Я подошел к колодцу, зачерпнул ведро студеной воды и вылил его на себя. Усталость немного отступила. Зачерпнув еще воды, снова облился. Каждой клеточкой я чувствовал, как живительная грунтовая влага восстанавливает мои силы. Я зачерпнул еще немного и выплеснул на голову. Капли не успевали стекать, впитываясь телом, как животворящий нектар. Я подошел к сосне, взял топор. Удар, еще удар! С большей жестокостью продолжил я. Надо было торопиться. Хотя солнце и стояло в зените, времени у меня оставалось в обрез, так как за сегодня я решил покончить с рубкой, а за сосной стояла еще яблонька, к которой из-за этого мохнатого исполина было трудно подступиться. Она пряталась под ним от знойного солнца, она пряталась под ним от нещадно бьющего града. Я смотрел на нее, как хищник, который потихоньку, шаг за шагом, через терни пробирается к своей добыче. И от этого жертва становилась желаннее. Удар, еще удар! От каждого стона, от каждой вылетающей щепки из тела своего хранителя яблонька съеживалась все сильнее и сильнее, осознавая, что ждет ее впереди.
Удар, еще удар! Я торопился. Глухой звук колющейся древесины ласкал мне слух. Я не ошибся, что предпочел топор, а не пилу или «Дружбу», чье дребезжанье отдает цинизмом и безразличием. Удар, еще удар, еще, еще, еще! Я уже слышал предсмертные вздохи сосны. И вот час настал! Я отбросил топор и толкнул дерево. Издав прощальный истошный крик, сосна рухнула наземь. Вокруг воцарилась тишина. Все вымерло в один момент: ни птиц, ни стрекоз, ни бабочек. Тишина. И только ветерок на цыпочках шагал по траве, боясь обратить на себя внимание. Но отдыхать было еще рано. Я снова подошел к колодцу, зачерпнул воды, сделал пару глотков из ведра и остальное вылил на себя. Подняв топор, я направился к яблоньке. Она не была молода, но и старухой назвать ее язык не поворачивался. Я чувствовал, как ужас застыл у нее в каждой веточке, в каждом листочке.
К вечеру все было кончено. Я сидел на ступеньках веранды и наслаждался закатом. Падающее за горизонт солнце окрашивало еще недавно голубое небо в огненный цвет. Горький и, в тоже время, очень приятный, успокаивающий дымок сигареты проникал во внутрь меня, принося еще большее наслаждение от проделанной работы. Все. Осталось навести порядок и высадить молодую поросль. А пеньки? Я задумался. А что! Какие-то приспособить подо что-нибудь, а остальные выкорчевать, чтоб не мешали, чтоб корня их здесь не было. Я оглянулся вокруг и затянулся глубоко, со смаком. Да, давно я не курил с таким удовольствием.
Щука
Работа заграницей, что омут. И выбраться из него помогает только тоска по дому. Много лет я не был на Родине, много лет. И этот отпуск я решил посвятить ей. Узнав, куда я собираюсь, со мной попросился мой заграничный знакомый. Оперативно оформив документы, мы тронулись в путь. На протяжении всей дороги он засыпал меня вопросами, а при виде бесконечных лесов, березовых рощ, воскликнул как дите, и так, что перепугал не только меня, но, наверное, и соседнее купе:
- Родина, Родина! Наконец-то твоя Родина!
-Да, да, Родина, - засмеялся я, и немного выдержав паузу, продолжил, - Как бы тебе объяснить? – мялся я, - Ты, в общем-то, прав, Родина, но как гражданина.
Он посмотрел на меня непонимающим взглядом.
- Их у меня две. Одна – это вся страна, назовем ее малой Родиной, а другая та, куда мы с тобой едем, она еще дороже сердцу, она еще больше.
И вот мы на месте, в городе, в котором я родился и вырос, в городе, где первый раз влюбился и познал трудности взрослой жизни – город моего роста как личности. В первую же неделю я устроил своему гостю экскурсию по давно мне знакомым местам. Мы обошли почти все достопримечательности, посетили музей, полюбовались старинными домами. Я благодарил Бога, что город у нас не большой и тоска по Родине не позволила мне забыть историю местного края. Да, я благодарил Бога. Но как же все вокруг изменилось! Вокруг, куда ни глянь, стояли новые многоэтажки, играющие огнями рекламных вывесок торговые центры, но в воздухе царил тот же, до боли знакомый, серый затхлый запах хрущевских пятиэтажек. Неказистым и вычурно одетым великаном казался элитный дом, стоящий среди грязных улиц, засыпанных щебенкой, детской площадки с покосившимся грибком и с качелями с выступавшей на них через облупившуюся краску ржавчиной. Дорогие автомобили и старые выцветшие ВАЗы, новенькие автобусы и рассыпающиеся на ходу троллейбусы, богато одетые люди, шагающие по не асфальтированным тротуарам, сухие или полуголые обрезанные деревья с пресловутыми изгибами стволов, пыль, поднимаемая ветром – все это создавало неописуемое впечатление, лишь одно впечатление, впечатление неуюта. Мне хотелось бежать, бежать от сюда. Где тот город, пусть и с теми же серыми домами, но с ухоженными тротуарами, по краю которых росли раскидистые липы и тополя, где клумбы цветов, где тот чистый фонтан, в котором мы детьми плескались, не боясь пораниться об стекла бутылок, где детвора, резвящаяся на площадках около дома? Где приветливые люди, где хлебосольность города, где?
В один из вечеров я отправился в то место, где родился и вырос, к дому родителей. Я долго бродил кругами среди старых, покосившихся домиков с полуразрушенными заборами и наполовину сгнившими ставнями, пока не понял, что его здесь нет. Вместо него стоял чей-то коттедж с высоким забором. Единственным, что здесь было узнаваемым, так это заборчик для цветника, который мы еще с отцом ставили для бабы Нади. «Интересно, жива ли она еще? А не все ли равно!» – прервал себя я и быстрей пошел оттуда прочь.
На следующий день я разбудил своего иностранного друга еще до рассвета.
- Вставай, хватит спать, ехать надо.
- Куда, еще темень на дворе?
- Увидишь, собирайся быстрее, а то опоздаем.
Собрался он довольно шустро. Мы вышли из подъезда и сели в авто.
- А это откуда? - осматриваясь, спросил он.
- Ты, наверное, забыл, что мы все же в европейском государстве?
- Нет, я об этом, - указывал он на палатку и снасти.
- А, это, - улыбаясь, махнул я рукой, - долго объяснять. Поехали, и так прокопались.
Примерно через час езды по трассе, я свернул с нее и поехал меж полей. И тут взору предстала девица в золотом одеянии, медленно выплывающее на небосклон солнце, раскрашивающее в изумрудный цвет набравшие силу колосья пшеницы. Еще недавно темные леса, с торчащими косматыми лапами, превращались в застенчивых девушек в белых нарядах с зелеными косами. Маленькие редкие рыжие облачка бежали по голубому полю к нам навстречу из-за горизонта с распростертыми объятиями, встречая нас как дорогих гостей. Я мельком взглянул на иностранца, и не стал его отвлекать. Наверное, и слепому было бы понятно, что он пытается отложить увиденное у себя в памяти на года, на века, на вечно. Я улыбнулся. Когда же еще он сможет побывать в гостях у сказки?
Вдалеке показалась рябь реки, жадно поглощающей еще хрупкие лучики утренней зари. Я остановил машину на возвышенности и спустился к берегу. Закрыл на секунду глаза, вдохнул поглубже и… Почти полная тишина закружила мне голову, ноги мои ослабли, и только далекий, еле слышный, но все глубже и глубже проникающий в мое тело щебет проснувшихся лесных птиц вывел меня из забытья. Мы быстро разложили снасти и закинули удочки и спиннинги. Клева ждать долго не пришлось: окуньки, лещи, чебаки. Я вглядывался в зеркало реки. Утренняя зорька, разводы, идущие верх по течению, все говорило о том, что судак вышел на охоту, и я с нетерпением ждал слабой, неуверенной поклевки, когда лишняя торопливость может лишь спугнуть рыбу. Один, второй колокольчик зазвенел, и леска с катушки начала потихоньку отматываться. Эх! до чего же приятно ощущать силу хищника, когда тянешь его из реки. При поклевке почти каждой рыбки иностранец радовался, как ребенок, и у меня сложилось впечатление, что об ужении он только читал или слышал, как мы в детстве читали об экзотических странах. Ближе к обеду мы развели костер. Варившаяся ушица, потрескивание горящих веток и сладкий дымок сухих поленьев, создавали настоящий русский уют. Пообедав и разомлев от обеденного солнца, мы с моим знакомым легли отдохнуть на песчаном бережку. Безоблачное небо обжигало своей синевой. Оркестр из кузнечиков, стрекоз, еле различимого шума реки, слабого дуновения теплого ветерка играл убаюкивающую мелодию. Ах, до чего же сладок сон в полдень на природе! Вечерком, поставив живцов на щучку, мы ждали поклевки.
- Послушай, иметь такую Родину, и бежать от сюда, не понимаю я вас! А вы Европа, деньги! Была б моя воля, если б… да я б сюда навечно жить переехал. Это же рай в самом прямом смысле! – вдруг неожиданно для меня, с какой-то ноткой возмущения, обиды, досады, заговорил иностранец.
- Ты еще июньских гроз не видел! – заулыбался я, на секунду задумался, и уже с грустными глазами продолжил, - Т-с-с, щука тишину любит.
Огненный закат ложился на реку. Все погружалось в тишину, и предночная тишина поглощала все. А щуки так и не было!
Сконвертировано и опубликовано на http://SamoLit.com