Андрей Андреевич многодетный вдовец. Его жена умерла четыре года назад, оставив ему на попечение трех взрослых дочерей и пятилетнего наследника капиталов. После смерти жены кроме денег ему интересны собственный загородный детский лагерь и частые заграничные вояжи, впечатлениями о которых он делится в бане. Перед моим отпуском он рассказывал об очередной такой поездке. На этот раз он был не в Штатах, Франции, Австрии или Португалии, а в нашей Анапе, на семинаре по индустрии детского отдыха.

Получилось так, что мы отстали от других парильщиков нашей компании, несколько раз заходили в парилку вдвоем, постучав друг друга вениками, и с благодатью телесного очищения мне вспомнилась старая приязнь, бывшая между нами. Может, и у моего компаньона сложилось хорошее настроение, или он почувствовал мое расположение, - в общем, душевно расслабился в ответ и между заходами в парилку рассказал о знакомстве с женщиной, которую, как мне показалось, я узнал.

Яркость восприятия рассказа Андрея Андреевича мне добавило пограничное с болезнью состояние, которое я тогда испытывал и которое пытался выгнать банными процедурами. Дело в том, что он познакомился, заболевая простудой, которую получил, купаясь в холодном море. И рассказ про его болезнь вкупе со знакомством соединился с моей борьбой за собственное здоровье, родив в ночном поту сон, в котором я словно переживал его чувства.

Представить в полусне-полубреду взволнованное море и пустой песчаный берег поселка близ Анапы труда мне не составило, потому что я там был и как раз в близкую к рассказанной, не удобную для купаний погоду, когда солнце прячется в задумчивой дымке, а сильный ветер гонит волны на берег, переворачивает пляжные скамейки и забрасывает песком ближние к пляжу торговые точки и асфальт. Сложнее было бы справиться с представлением гостиницы, в которой проходил семинар, и о которой Андрей Андреевич сказал, что одну звезду из четырех ей нарисовали авансом. Повезло, что про семинар и гостиницу в его рассказе было мало, а вся завязка истории и ее развитие были у моря и в штормовую погоду, - это и приснилось.

Поначалу я долго ехал в темноте, слушая морской гул и вой ветров и чувствуя жар сильно разгоряченного во время банкета тела, хоть и обдуваемого порывистым свежим ветром, но мало на это реагирующего. Постепенно вокруг стало проясняться, и я увидел под собой китайский квадроцикл, взятый напрокат у прячущихся от ветра в куртках с капюшоном местных джигитов, и начал узнавать местность, по которой ехал.

Одной моей половине еще было жалко денег за почасовую аренду машинки, потому что это была какая-то неразумно дорогая и неподходящая цена, - и это был я и моя жадность, задушившая в свое время желание промчаться по косе до Тамани. Другая моя половина денег уже не считала и догоняла два других квадроцикла с москвичами, утянувшими меня из-за банкетного стола проветрить мозги.

Я гнал мимо песочных куч в виде вала, сложенного стихией вдоль всего равнинного берега и отделяющего пляж от первых к морю строений. Взгляд стремился вдаль, к видному как на ладони городу, кажущемуся игрушечным на фоне мутных гор, а по пути цеплялся за выглядывающие из-за вала новые пансионаты, за проходы от них к морю и за перекатные ложбины по склону и верху вала, где среди песка укоренились невысокие кривые деревца и кустарники.

Когда многоэтажки Анапы приблизились и четко нарисовались горные силуэты за городом, соперники-москвичи затеяли разворот на полном ходу, чуть не столкнулись и заковырялись в песке. Я удачно объехал их по широкой дуге и полетел обратно вдоль самого моря, накручивая газ, первым, и в полном восторге от скорости и поднявшихся на море волн.

Проигравшие москвичи ушли продолжать застолье. А я погнал дальше, держа взглядом дрожащие на горизонте высокие берега Тамани и слушая волнующую торжественную музыку, наполнившую душу.

Потом музыка смолкла, и мне перестало быть хорошо одному. Коса между штормящим морем и тихим лиманом казалась бесконечной. Тамань приближалась неохотно. Я заскучал и решил вернуться.

Расплатившись с джигитами, я пошел посмотреть, как высоко поднимающиеся на мелководье волны с пенными барашками катают маленькую сбитую женщину в открытом красном купальнике.

Час назад, когда я уезжал, она тоже купалась, и почему-то непременно мне понадобилось узнать, отчего ей не холодно. Ведь хотя редкие отдыхающие еще гуляли по пляжу в шортах и футболках, и вода в море, как говорили, не остыла, - купальщиков были единицы. Можно было сказать, желающие купались по очереди, по одному, вытирались, переодевались и уходили - все же ветер был неприятный, пронизывающий насквозь, - а дама в красном все купалась и купалась, почему?

Я снял костюм и туфли, остался в белой рубашке и трусах и пошел узнавать у нее, почему.

Дама сказала, что не столько замерзла, сколько устала бороться с волнами, но все равно ей так нравиться плавать, что трудно уйти. Она уже пыталась уходить: спряталась от ветра за заколоченной верандой летнего кафе и вытерлась полотенцем. Но тут выглянувшее на минутку солнце подсказало ей, что не для того она столько лет мечтала поплавать на волнах, чтобы потерять вечер, потея в банкетном зале, и она опять побежала в море.

Так я узнал, что эта женщина из наших, семинарских, и что она меня видела на пленарном заседании и в ресторане.

Расспрашивая, я ходил по щиколотку в воде, чтобы не замочиться, но брызги волн доставали, особенно от некоторых нежданно высоких и вылетающих на берег парой, друг за другом. Трусы мои в итоге намокли, и я решил поплавать за дамой. Уж больно азартно она бежала к волнам и лихо приплывала на них обратно, когда у нее получалось приплыть, или визжала восторженной девчонкой, когда волна била ее в спину и поворачивала. Сбросив на берег рубашку, я стал забегать в море наперегонки с ней, радуясь, что мне удается забегать дальше, а у волны не получается сбить меня с ног. Подныривая под высокие волны с поднятыми со дна и липнувшими к коже песочком и водорослями, я чувствовал привкус соли во рту, с каждым нырком все более сильный, а когда выныривал и плыл на волне, - радость покорителя стихий.

Бегал и плавал я не долго. Надоело, когда рот просолился, кожа загорелась, и кончились силы, неразумно потраченные на демонстрацию молодецкой удали.

Море порядочно отнесло нас от моих вещей. Дойдя к ним под порывами ветра, я понял, что не только устал, но и замерз.

У Зинаиды, как звали мою новую знакомую, кожа горела ярче моей, но она не показывала, что ей холодно. Наверное, женщине помогал жирок в обычных для сорокалетней дамы местах. Круглое лицо, боевые глаза, маленькая, фигуристая, с животиком, - не худая, но и полной ее назвать язык не поворачивался. А годков, как я узнал позже из анкеты, ей оказалось побольше сорока, которые можно было предположить с первого взгляда.

Увидев, что я замерз, она чуть не силой заставила меня переодеваться. Подчиняться этой малышке было смешно, но приятно.

Я вытерся ее большим полотенцем и оделся, натянув брюки на голое тело. Возвращались мы быстрым шагом, но до гостиницы согреться у меня все равно не получилось – ветер весь путь подгонял в спину, пронизывая насквозь.

На следующий день солнце после обеда снова спряталось в дымке и высоких облаках, а шторм разошелся покруче. Море на горизонте было черных оттенков, покрыто веселыми барашками, и только у самого берега приобретало приятный зеленый цвет. Ветер с удвоенной силой гнал волны. Самые сильные их них доползали по берегу почти до вала. Песок на пляже весь был не только холодный, но и мокрый, с лужами. Скамейки с навесом, стоявшие за синим заборчиком, все были повалены ветром и добавляли беспорядка. Редкие на берегу люди кутались в куртки и капюшоны. Несколько пожилых женщин шлепали вдоль воды босыми ногами, выглядывая ракушки, а два тела с животами в закрытых купальниках стояли на карачках среди пенных набегов, вылавливая и выковыривая самые большие морские дары.

На всем побережье до Анапы никто не купался. Кроме знакомой уже мне пляшущей на волнах фигуры, поменявшей красный купальник на черный.

Пляжные раздевалки тоже были разгромлены ветром, но среди поваленных скамеек с навесами можно было найти укромный угол, чтобы переодеться. В этот раз одел я на себя много чего, и одежки снимал через не хочу - со вчерашнего дня никак не мог согреться.

В отсутствии алкоголя вода казалась холодной. Уходящие с берега волны завораживающе подметали обнажающееся дно и неожиданно вздымались навстречу, мешая прорваться на глубину без нырков. Я пару раз заплыл и устал. Катание на волнах слишком быстро заканчивалось выносом на мелководье. Ковыряться же у берега в пенных бурунах с песком и водорослями или стоять, подставляя под удары волн бока и спину, как нравилось Зинаиде, было не так интересно, а главное, холодно.

Но все равно сам факт встряски организма и купания в непогоду, когда другие, умные, только испуганно смотрят и жмутся от холода, доставил мне приятных ощущений.

С пляжа мы опять уходили вместе с дамой. Ветер гудел и подталкивал нас в спину, босые ноги вязли в песке, которым наполовину занесло проход в валу. Кучи песка были и внутри ближних к пляжу пустых торговых павильончиков, где можно было спрятаться от ветра, обуться и оправить одежку, - и на асфальтовой дорожке, ведущей в поселок.

Гордая бодрость после плавания скоро прошла, а вместо нее опять появилась и немного беспокоила внутренняя дрожь. Я вспомнил, что было холодно ходить в носках по гостиничным полам и завернул в торговые ряды. Хотел купить тапки или шерстяные носки - выбрал теплые вязаные следы. Послушавшись внутреннего голоса, подошел к ларьку с фруктами и спросил мед. «Заболел?» - озвучила мою догадку худенькая, в утепленной черной куртке и черной юбке до пят продавщица кавказских кровей, протягивая баночку в виде фигурки медвежонка и лимон.

Весь вечер, до ночи, я заставлял себя пить чай с медом и лимоном. Напившись, лежал под одеялом, в одежде и купленных следах, отбрасывая малодушные мысли о том, что зря отказался от предложенных Зинаидой таблеток.

Температура чувствовалась все явственней, веки тяжелели, потеть не получалось, уснуть тоже. Перед глазами мелькали пенные гребни волн, мелкий белый песочек, крупные морские чайки, полоса ракушечника, покалывающего ноги, и круглое лицо заботливой Зинаиды, снова и снова как будто заходившей ко мне с бутылью воды, большой кружкой и кипятильником. Не выдержав ее очередного появления, я поднялся с кровати и пошел за ней, дрожа всеми членами. Она вела в ночь и в сторону морю. На берегу женщина разделась и зашла в воду, пропав в темноте, а я не пошел, остался ждать ее на песке, ничего не видя. Дрожал и ждал, надеясь, что она скоро вернется и поможет мне согреться, все ждал и ждал, до истомы и почти до утра, когда только и удалось пропотеть и забыться.

Утром температуры как не бывало. В изломанное тело пришла легкость. Беспокоил желудок, отдавал резями. Хотелось пить, но если чай, то без меда.

Перед обедом по плану семинара стоял мой доклад о новых игровых технологиях и организации детского самоуправления. Выступил, как обычно хорошо, вызвав дискуссию. На обеде подсел за столик к Зинаиде и демонстрировал суперменство, чувствуя возвращение привычной уверенности в своих силах. Особенно после супчика, когда рези в желудке прошли.

Показалось, что Зинаида смотрела на меня, раскрыв глаза. Можно было пользоваться женским расположением, но спешить не хотелось.

Возникшая взаимная приязнь особенно почувствовалась, когда мы договаривались с ней продолжить традицию совместного купания в море в любую погоду.

Шторм стих. Море раскрасилось зелеными у побережья и синими на глубине, все более насыщенными с расстоянием, полосами. Взгляду, упирающемуся в горизонт, казалось, что вода поднимается к небу. Ветер переменился, дул с берега, поднимая зыбь. Дамы пенсионного возраста с закатанными выше колен штанами бродили вдоль моря, собирая в пакеты вынесенные штормом ракушки. Двое рабочих с помощью экскаватора поднимали разбросанные за синим заборчиком скамейки. Жирные чайки, гладкие белые и коричневые с остатком пушка, родители и птенцы, догнавшие по размеру родителей, важно вышагивали по песку в поиске добычи и противно кричали на близко подходивших к ним людей.

Вода в море стала еще холоднее, остывала с каждым днем. Я сплавал до буйков и вылез, помня про недавнюю болезнь и остерегаясь.

Мысль о болезни произвела в голове неожиданное разрушительное действие, смешав чувства, события, людей и картины.

Зинаида вдруг представилась в нескольких лицах.

Выбравшись из моря с капельками воды на животе и плечах, она наложилась и на образ дамы, заведенной вечерними ресторанными плясками, с горящими глазами и капельками пота на шее, стекающими за ворот платья на спине, и деловой женщины, раскрывшей глаза на предложение поработать в моем лагере, и задумчивой подруги, бредущей по колено в успокоившейся лазурной воде и говорящей перед отъездом о том, что октябрьское бабье лето все-таки наступило, но не для нас.

Пышущая рабочим здоровьем пожилая полная адыгейка в темно-синем платье с выцветшими цветами положила на песок блестящую отмытым металлом большую посудину, пересекла наш путь и, зайдя в море по грудь, с нескрываемым удовольствием принялась омывать руками лицо и шею.

Один за одним, как на параде, проехали в сторону Тамани рыбаки на мотоцикле с коляской, «Ниве», старых «Жигулях» и двух новеньких серебристых пикапах.

Мы с Зиной были на пляже и одновременно гуляли по верхней центральной улице поселка, застроенной новыми домами и частными гостиницами, кичащимися псевдоевропейской отделкой, где вереницей ехали машины и команды велосипедистов-подростков, юношей и девушек, выбравших спорт вместо учебы. Другие подростки спортивного вида ходили по этой улице и ближним проулкам от гостиниц до здоровенного дворца спорта, выстроенного перед заболоченными берегами лимана. Мы тоже шли по нарядной центральной улице, не собираясь удаляться от нее в степь, где курортный праздник заканчивался обычной жизнью.

Раздвоившаяся Зинаида обещала сразу не отказываться от предложения поработать вместе, а ровное море опять словно поднималось к небу на горизонте и непременно надо было объяснить себе этот оптический обман до ответа на вопрос, зачем мне эта женщина, и чего я от нее хочу…

***

Очнувшись, я долго и лениво соображал, что со мной было, и чьими глазами смотрю в окно на рассветное небо – своими или нет. На фоне трудно прокручиваемых дум потное облегченное тело радовалось, что в этот раз баня помогла, и болезнь удалось застать вовремя.

Можно было подниматься, но я еще какое-то время попереживал, разбирая, что в привидевшемся было от моих ощущений и памяти, а что я нафантазировал на тему скромного банного разговора. А нафантазировал ли? Может быть, подсознательно прочитал невысказанное по глазам Андрея Андреевича и на том же уровне просмотрел то, что меня обеспокоило?

Я немного знал покойную жену Андрея Андреевича и их отношения, и думал до этого, что он однолюб. Узнать о другой женщине в его жизни оказалось неожиданным. И очень не хотелось, чтобы ею оказалась Зина из моего детства.

Зина, которую я знал, - дочь старой маминой подруги, тети Аси. Последний раз я видел Зину лет десять назад, на одном из семейных праздников, на которые пришелся мой приезд. В этом году был похожий случай. Приближался юбилей мамы. Обещали прийти многие старые знакомые, и Зина тоже. Так что загадка, которую загадали Андрей Андреевич и мой болезненный сон, скоро могла разрешиться.

Зину я помнил по детским играм лет примерно с шести и до пятого или шестого класса школы. В этих играх у меня было три круга: ближний, средний и дальний. Ближний круг составляли ребята из соседних дворов. Я видел их по несколько раз на дню, знал, как облупленных, бывал у них дома, знал, как зовут их родителей и почти всех родственников. Ближних ребят было мало, играть в кости-«альчики», футбол или войнушку-догонялки вдвоем или втроем часто было неинтересно.

Ребята с соседних кварталов и улиц образовывали дальний круг. Многих из них я видел в школе, но встречались и совсем не знакомые, которых следовало опасаться. Один раз футбольная игра с чужой командой чуть не закончилась дракой. В другой раз три дальних пацана, прищуриваясь, сплевывая сквозь зубы и осторожно матерясь, какими-то хитро летящими свинцовыми битами выиграли все наши «альчики» – простые и раскрашенные, большие и маленькие. В третий раз я, выказывая смелость, увязался за компанию с ними бросать снежки в проезжающие машины, пока меня не поймал водитель одного из грузовиков и не отвез в школу к директору.

В средний круг входили все ребята нашего квартала, за исключением крайнего хулиганского двора. Я здоровался с их родителями, хотя не всех знал по имени-отчеству и мало у кого бывал дома. С ними получались две хорошие футбольные команды и отряд для догонялок по всему кварталу, с лазанием по заборам, крышам сараев и заросших камышом задов дворов. Это был самый веселый круг, где никого из ребят можно было не бояться. В него входила и дочка тети Аси. Семья тети Аси жила на соседней улице. К ним можно было быстро попасть проходным двором, под собачий лай за заборами из серых неровных досок, сколоченных поперек. Я часто бегал туда, выполняя роль телефона, которые были тогда редкостью, и заодно звал поиграть Зину. Если ей разрешали, она с удовольствием присоединялась к догонялкам на нашей улице. Зина была озорным маленьким чертенком, на два года младше меня.

Их дом был хуже нашего: крыльцо кренилось к земле, в прихожей было темно, в комнатах, меньших по площади и высоте, скрипели и прогибались подгнившие полы и отклеивались от стен обои. Тетя Ася жила с мамой и мужем, которого я редко видел, но неприятный запах которого – спутник пьющего работяги - постоянно чувствовал. Из-за него тете Асе редко удавалось уговорить меня остаться попробовать ее пирожки с чаем. Только иногда удавалось, - когда я был особенно голоден, и от запаха печева кружилась голова, - и только до тех пор, пока я не стал свидетелем отвратительной сцены, когда, не постучав, залетел в дом прямо под руку ее мужу.

С сумасшедшими глазами, пьяный и страшный, он кричал на маленькую и бледную тетю Асю, которая, поджав губы, молча стояла перед ним в углу, пряча за сгорбленной спиной круглолицую дочку. Бабушка Зины сидела на железной кровати у противоположной стены и сипела, покрывшись багровыми пятнами.

«Убью!» - услышал я и подбежал к тете Асе.

Она прижала меня к груди, закрыв руками: «Это Варин сынишка. Не бей его. Меня бей. Убей, если я виновата».

«Я вас всех, с…, поубиваю!» - он жутко закричал и стал бить ремнем по стульям, кроватям, столу, - по всему, что стояло в комнате.

«Беги, Илья, беги домой», - подтолкнула меня тетя прочь, когда он оказался к нам спиной.

Я убежал и, пролетев на одном дыхании до своего дома, с порога стал звать на помощь.

Отец не бросился сразу за мной, как я надеялся, а стал советоваться с мамой.

«Он же убьет ее!» - лез я к ним, чуть не плача, пока они не решили пойти, наконец, вдвоем, оставив меня дома.

Их не было больше часа. Бабушка моя тоже почему-то задерживалась в своей церкви. Мне было страшно. Мой отец никогда так не кричал на маму. Никогда до этого я не видел людей в образах возможных убийцы и жертвы.

Когда родители с бабушкой, которую они встретили по дороге, вернулись, я сидел на диване, без света, хотя уже стемнело, и с ужасом представлял тетю Асю в крови.

Меня обняли, пожалели и сказали, чтобы я выбросил дурь из головы. Ничего страшного не случилось. Все хорошо. Это обычная семейная сцена, которую мне лучше забыть.

Через год после драки, которую я видел, тетя Ася развелась, а вскоре ее семью переселили в пятиэтажку на другом конце города. Им дали квартиру на последнем этаже. Лучшим местом там мне казался балкон. Вся моя жизнь до этого протекала на земле, и с непривычки на балконе казалось жутковато, приходилось преодолевать страх высоты, – но это меня и привлекало. Еще мне нравилось, что у Зины появилась отдельная комната с большой картой страны на обратной стороне книжного шкафа и глобусом на письменном столе. Все остальные восторги по поводу квартиры я не понимал. У нас дома и на нашей улице мне казалось гораздо лучше, несмотря на разные бытовые неудобства, которые даже не отложились в памяти.

Мужского духа в семье тети Аси больше не было, атмосфера стала специфически женской - пироги, цветы, тряпки. Седая благообразная бабушка, с которой надо обязательно поздороваться, заботливая тетя, всегда откладывавшая ради гостей дела на кухне или по шитью, – одним словом, женские покои с постоянно включенным телевизором, который часто никто и не смотрел.

В этой квартире я бывал только по маминой просьбе «навестить». Играть, как в детстве, стало неинтересно и мне, и Зине. Общих дел у нас не было. Да и времени свободного с каждым годом становилось все меньше. Кроме школы я ходил в спортивные секции, много читал. Зина занималась танцами в народном ансамбле. И еще нас разделяло отношение к улице. После того, как распались детские мои уличные компании, на улице я почти не бывал. Она же видела в уличных сходках какую-то пользу. Наверное, я был в восьмом классе, а Зина в шестом, когда в ее порывистых движениях и насмешках над моей отличной учебой я почти прочитал неприкрытое желание побыстрее выпроводить меня, чтобы убежать к ребятам, занявшим беседку в детском садике. Зина всегда была эмоциональной, открытой, увлекающейся и бескомпромиссной. Все ее желания читались по лицу, и она много потерпела из-за этого.

Тем же летом отец взял ее покататься с нами на речном катере. Катер этот был с его работы, развозил детали по участкам, располагавшимся на разных участках верфи. Еще его использовали для катаний проверяющих, а по выходным - для коллективных пикников. На пикник обычно собиралось несколько мастеров и рабочих с женами и детьми и их знакомые, отходили километров за тридцать от города, причаливали к одному из островов на середине реки, купались, загорали, сидели за столом под тентом на носу, «культурно» выпивали, пели и разговаривали. Дети делились на старших и младших. Младшие бегали по палубе под присмотром. Старшие пользовались полной свободой.

Среди старших, кроме меня и Зины, была еще дочка капитана с подругой. Капитанскую дочку звали Любой, она очень походила на своего отца – востроносая, худая, черненькая, с прямыми волосами и веселыми искорками в глазах. Мы играли с девчонками в догонялки: водящий нырял в воду с кормы, а ждущие в воде ныряли и, выбрав момент, спешили к спущенной с палубы в воду веревочной лестнице, чтобы, толкаясь, подняться на борт. В моих глазах мелькали синь неба и бурлящая от резких движений вода с играющей в ней солнечной мозаикой, и еще коричневые тела, плавки и лифчики девчонок. В ушах - их визг и смех, заглушаемый при нырках гулом давления воды.

У Любы ослабли намокшие веревочки ситцевого лифчика, и он несколько раз слетал, когда она выныривала, открывая узкую маленькую грудь с острым соском.

Догоняя друг друга, из озорства мы хватались за плавки. Зина схватила меня, подруга Любы чуть не стянула плавки с нее. Я хотел схватить Любу, но рука промахнулась, попав на покрасневшую границу белой кожи, - след от натянувшихся резинок.

Еще веселей нам было подниматься по лестнице на катер. Девчонки хватались за меня, я – за них, перед глазами и руками мелькали их ноги, и голова моя плыла. Люба еще, как нарочно, несколько раз обхватывала меня сзади, прижимаясь, и мы падали с ней в воду, чувствуя, как рвутся сердца, и заходится дыхание.

Накупавшись, мы залезли в кубрик, разделенный на две каюты. В первой, проходной, большего размера, был стол и два дивана. Вторая, с двухъярусными койками, была в самом носу, и закрывалась. Девчонки закрылись в ней переодеться.

Оставшись один, я с трудом отводил взгляд от закрытой двери, переживая стыд и вожделение, которого раньше в себе не чувствовал.

Кто-то из девчонок как будто прочитал мои мысли, - дверь на миг приоткрылась и захлопнулась, оставив в глазах колышущееся марево белых пятен. Я слышал Зинин визг, потом как ругалась Люба с подружкой, и как потом все они дружно смеялись.

Переодевшись, девчонки отошли от озорства. Вернувшись в большую каюту, они забрались на диваны, поджав ноги, и, не обращая на меня внимания, долго и бестолково заговорили, кто и с каким мальчиком встречался, что говорил мальчик, и что это значит. Вдруг оказавшись лишним, я долго не мог собраться с силами, чтобы уйти, - сидел и смотрел, как в мягком солнечном свете, проникающем внутрь каюты через круглые иллюминаторы, плавают пылинки…

***

На кухне захлопали дверью холодильника, - сестра, помогая маме, резала копчености и сыр и заправляла салаты.

Отец позвал меня в зал на помощь. Мы раздвинули стол и вытащили в другую комнату кресло, мешающее проходу. Женщины постелили на стол скатерть, клеенку и быстро расставили столовые приборы и закуски.

Вместе неожиданно быстро управились с суетой приготовлений, и у нас осталось еще достаточно времени до гостей, чтобы побыть по-родственному.

- Как поживает любимый племянник? Институт закончит? – спросила сестра, устроившись с коленками на диване.

Морщинки в уголках глубоко посаженных глаз, узнаваемо напрягающийся узкий лоб, курносый нос, родинки на щеках, спортивная спина – одного взгляда достаточно, чтобы ощутить взаимную связь, когда все понятно и без слов, а говорится больше по привычке.

Я уже слышал историю, на которую она намекала. Сына одной нашей знакомой учили за деньги и уже преодолели, как казалось, все передряги. Осталось ему только защитить диплом. Так он взял и не защитил. Перед защитой признался, что отказался от помощи преподавателя, ваял что-то самостоятельно на компьютере, а компьютер сломался, так что все пропало, и предъявить ему нечего.

- Хорошо поживает племянник, не переживай. Вот только, кому его диплом нужен и где он будет работать?.. Это мы с тобой знали, что нужны. И даже если и не были нужны, то верили, что нужны. Знали, что надо поступить в институт. Надо закончить институт. Отработать по распределению. И так далее по лестнице жизнеустройства. Всей лестницы мы не видели, только пару ступеней. Думали, что нам просто не хотят ее показывать, и верили, что она есть. Но вдруг оказалось, что никакой лестницы нет. И дети быстрее нас это увидели.

- Я тоже не знаю, как они собираются жить, - это она про свою дочь, которая шла на красный диплом. - Мне кажется, мы были серьезнее.

- Ты не поверишь, как теперь учат, и какие дураки приходят работать, - продолжала сестра. – И спросить им уже не у кого. Даже меня зовут. Я им говорю: какая консультация? Не понимаю я в ваших зубах.

Сестра уже десять лет, как работала в стоматологической поликлинике. А до этого долго была участковым педиатром. И хотя она говорит, что в поликлинике ей нравится, мне так не кажется. Нравилось ей на участке. Физически там было тяжело, но интереснее и полезнее для людей. Ее и теперь еще зовут к детям по старой памяти.

- Шла бы ты на участок, а? – вдруг вырвалось у меня.

- Нет, не пойду, - ответила она неожиданно серьезно, точно я попал в ее больное место. - А вот в хорошей больнице хотела бы поработать. В серьезном коллективе. Если, конечно, аппаратура есть и условия соответствующие.

Она нахмурилась. Я привык, что обижаю людей необдуманными словами, но от сестры такой реакции не ожидал. Заглаживая вину, взял ее за руку.

- Давай я тебе лучше расскажу про школу, как пьяниц победила, - предложила она, оживившись.

- Ты представляешь, что наши мамки из родительского комитета хотели учудить на выпускном в Мишкином классе? Рассказывает родительница, как они классно все организовали, заказали катер, и, между прочим, сказала, что предлагает купить детям вина. Чтобы всем было весело. Я сначала ее не поняла. Посмотрела на учительницу. У той обалдевшее лицо. Видно, что растерялась. Учительница молодая, с родителями ей трудно. А я как раз под впечатлением лекции Жданова об алкоголе и разговора с тобой вспоминала, чему нас в институте учили… А тут мне опять лапшу на уши вешают про культурное питие - такая злость разобрала!

- Я на собрании говорить ничего не стала, а на следующей день позвонила этой родительнице. Она говорит: «Вы поймите, они представляют себя взрослыми. Все равно выпивку притащат. Лучше мы сами купим хорошего вина, ребята будут под присмотром, а не по углам или в туалетах прятаться». Нет, ты подумай, я мечтаю, чтобы Мишка алкоголя не касался, а мне предлагают его спаивать. Я говорю: «Не они у вас будут под присмотром, а вы будете их покрывать. И тот, кто не пил никогда, обязательно попробует под родительским благословением. И водку еще пронесут. И ничего вы не проконтролируете. Они перепьются, а кто будет отвечать? Вам это надо? Мне – нет! И неужели в девятом классе без алкоголя уже ничто не интересно и не весело?!» Она не поняла, но ее задело: «Почему вы так плохо о нас думаете? Все будет культурно, весело. У нас хорошие ребята. Разве ваш Миша был замечен в чем-то плохом?» Я говорю: «Миша капли в рот не брал. И я не хочу, чтобы он даже пробовал. Я считаю, что у сына может быть наследственная расположенность к алкоголю. Его отец, например, капли в рот не берет всю жизнь и не страдает от этого. А вы мне предлагаете сына в омут». Она опять не поняла: «Какой омут? Что вы говорите? Можно ведь все проконтролировать. Мы в семье, например, тоже не пьем, - только по праздникам и всегда в меру. Вот как вы празднуете? Неужели совсем без спиртного?» Мы с ней как двое глухих, каждый о своем. Она не понимает, как можно праздновать без спиртного. А мы без него не страдаем. Нам это не нужно. А как ей это понять, если она привыкла к иному? Она говорит: «Не может быть, чтобы ваш Миша не пробовал вина». Не пробовал, я уверена, он пока еще прислушивается ко мне. Но что будет на этом катере, на котором они поплывут, с учительницей и двумя мамами? Даже мужчины ни одного не будет. А она как назло: «Все равно мальчишки принесут и дадут попробовать. Неужели вы думаете, что он вас послушает, а не друзей?» Так я и боюсь, что он может послушать друзей! Я говорю: «Вы и своей девочке на праздниках наливаете?» Она отвечает: «А вы хотите, чтобы она в подворотнях пробовала? Пусть лучше в семье. Да она и одного бокала за вечер не выпивает». Ты представляешь – мать дочке наливает! Ей и не надо, но пьет, раз мама налила... В общем, как ни спокойно я пыталась говорить, наш разговор закончился на дипломатическом языке. Я всю ночь потом не спала. Представляла, как ребята перепьются, а Мишка свалится в воду. Звоню ей следующим вечером: «Вы учитывали технику безопасности на воде?». Она мне: «Успокойтесь, мамаша. Вы не одна такая взбалмошная. Не будем мы организовывать ничего алкогольного, ради бога. Пусть веселятся, как умеют».

- И ты знаешь, все прошло замечательно. Встретили мы их в пять часов утра, веселых и всем довольных! А уж я как была довольна! Еще и сейчас собой горжусь! Правда, я молодец?

Сестра, решившая меня порадовать, помогла перейти к тому, что сейчас меня интересовало больше.

- Сегодня ведь Зина должна прийти? – спросил я. – Я ее сто лет не видел. Наверное, не узнаю. Ты не расскажешь, как ее дела? Я слышал, у нее много переменилось. Мама говорит, что в лучшую сторону.

- Я так не уверена. У нее все достаточно сложно, - сказала сестра. – Слишком крутые маневры, хотя все вроде бы вынужденные.

- Во-первых, с мужем не сложилось. Многие ей завидовали: высокий, красивый, есть, где жить. А получилось - пил, бил, гулял, то ли работал, то ли нет, прощенья просил, опять пил. Ради детей терпела. Любила, наверное. Надеялась, что образумится. То сходилась, то расходилась. Сейчас она опять у тети Аси живет. Говорит, что больше к нему не вернется.

- Теперь дети. Старшая всегда была правильной. С ней без проблем. У нее все хорошо. Замужем. Двое внуков. А вот Мишка - баловень. Очень на мать похож. Такой же маленький. Но блондин. И лицо не мамы-простушки, - аристократа. По характеру бесшабашный, как она. Танцевал, в футбол играл, в кино снимался – сто увлечений, только бы не учиться. Что-то закончил с горем пополам. Жениться не хочет. Его все устраивает. То работает, то нет, – как отец. Зина сама с тринадцати лет мать не слушала. Вот и сын такой же. И мать ему давно не нужна. Если только помочь деньгами. Не устояла, купила ему машину. Он и исчез. Понял, наверное, что больше у матери взять нечего. То у отца живет, то у какой-то девочки.

- Из больницы она ушла. Это было самое сложное решение - ей ведь корочки трудно достались. А там стали выживать только самые ловкие. Ушла из одной больницы. В другой тоже с главврачом не сложилось. Потом вообще бросила все.

- Она не бросила, это ее бросили, - на разговор зашла мама, уже в праздничном наряде, и решила вступиться. Как всегда, горячо, когда ей чудилась несправедливость. – Ей все доплаты обрезали. Как хочешь, так и живи. Хоть хлеб ешь, хоть воду пей. И ославили еще, чтобы нигде на работу не брали. Правильно, что она пошла с детишками работать. Государству никто не нужен, и дети в первую очередь. Если есть люди, готовые ими заниматься, им надо помогать.

Всю трудовую жизнь мама проработала воспитателем в заводском садике. На мизерную свою пенсию она ушла только потому, что завод обанкротился, и местная власть с удовольствием перепрофилировала здание садика в какую-то районную контору. Мама не понимала, почему власть не спасала дошкольные учреждения, а с удовольствием их закрывала, почему на детей перестало хватать денег, и вообще не хотела понимать, почему вдруг всюду решили мериться деньгами, и как это можно получать прибыль на детях. Когда Зина устроилась работать к местной бизнес-леди, осваивающей рынок детского воспитания и отдыха, то мама примирилась с капиталистами, как с меньшим злом, по сравнению с государством.

- Она Зину сразу оценила, - продолжала мама. – Обещает сделать ее своим заместителем. Зина получает для этого второе образование. Такая молодец. Учится и работает. Два года уже отучилась, остался один. Ты знаешь, какой у нее характер сильный. Она все преодолевает. За учебу надо платить. Мишке деньги нужны. Она по ночам в аптеке подрабатывала. Я ее жалела. А она: «Ничего, тетя Варя. Вы не представляете, сколько я узнала нового. Я как будто родилась заново. Мне так нравится учиться! Забываю, что самая старая в группе. Столько вокруг интересного! И в голове все укладывается по полочкам, как в детстве».

- Ну вот, - сказала сестра, когда мама вышла на кухню. – Лучше мамы не расскажешь. Я тоже пару раз видела Зинку, но на бегу. Она хорошо выглядит. Бойкая, какой всегда мне нравилась. Немного потолстела. Возраст сказывается. Но по улице летит, чуть не опрокинула меня последний раз.

- Как ты думаешь, - спросил я, - она пытается устроить личную жизнь? Ты прости за любопытство. Просто один знакомый, солидный предприниматель, вдовец, рассказал о женщине, с которой случайно познакомился. Я подумал, не Зина ли? У него одно из любимых дел – детский лагерь отдыха. И с дамой он познакомился на семинаре по детскому отдыху.

- Я не знаю, - ответила сестра. – С одной стороны, ее ничто не держит… Если на женщину обращают внимание, то любой трудно устоять. А с ее-то характером… Для нее всю жизнь важно было мужчине помочь. Я бы не удивилась. Она ведь с мамой сейчас живет. Какие там мужчины? А с другой стороны – кому она нужна? Не красавица и не молода. Время провести – можно моложе найти. Зачем заводить серьезные отношения? Или он хочет проблем с наследством?

- Проблем с наследством он, наверное, не хочет. Он здравый человек. Умный и успешный. Вот мне и хотелось бы поэтому, чтобы он говорил не о ней.

- Ты знаешь, я часто вспоминаю наше детство, - захотелось мне объясниться. - Жалею себя. И всех, с кем рос, жалею. Старею, наверное.

Начали подходить мамины гости. Две ее подруги по садику, совсем старухи, с которыми она порывисто расцеловалась и прослезилась. Старая знакомая нашей семьи, крепкая и активная, нежданно овдовевшая в прошлом году. Они с мужем красиво выводили на наших посиделках песни из старых советских фильмов …

Всего со сватами, шурином и детьми гостей набралось тринадцать человек.

Пришла и тетя Ася с Зиной. Тетя сгорбилась, поседела больше своей покойной матери, которую я запомнил белой и старой. Тот же тихий голос, ласковые объятия, обязательное печево. Как грустно и как хорошо…

Маленькая Зина была как тугая пружина на крепких ножках. Короткое красное платье с открытыми плечами. Поднятая бюстгальтером грудь. Широкая прямая спина, небольшой живот. Гладкая кожа. Ровный загар. Круглое южное лицо с выступающими скулами. Блестящие черные волосы собраны в тугой узел. Седины не видно. «Глаза не изменились. Даже больше заиграли. Но в целом не красавица и не молода, простовата для барина», - согласился я с мнением сестры.

Старики делали вид, что пьют, пригубливая бокалы с вином и шампанским. Водочкой угощались сват с тетей Асей и одной из маминых подружек по работе.

После еды лица раскраснелись и вспотели. В воздухе дрожала обычная для этой поры духота. Бесполезно гудел вентилятор. Замороженная вода не напаивала. Пот тек по телу, оставляя пятна на одежде.

Зина казалась напряженной. Она пила минералку. Ела мало. Два раза она вставала из-за стола, выходила в прихожую и доставала телефон. Потом как бы раздумывала и возвращалась. Платье на ее спине промокло легкомысленным треугольным парусом, пунцовое лицо дышало жаром. Она старалась казаться той же бесшабашной и легкомысленной девчонкой, какой я ее помнил, смеялась со всеми и что-то рассказывала, но глаза…Глаза были далеко, не здесь. Она явно волновалась, что-то обдумывала и чего-то ждала. Она действительно переменилась.

С некоторых пор на общем людском фоне я выделял людей, казавшихся мне живее других. Мне казалось, что в их душевном устройстве я слышу нотки, созвучные моему настроению, размышлениям и чувствам. Мне казалось, я могу понимать их, потому что в некоторые мгновения они проявляются, как я. Точно также они могли понимать меня лучше других, потому что в некоторые мгновения я проявлялся, как они. И все мы есть орудия общего организма, который проявляет себя при необходимости, чтобы дать знак, обратить внимание, заставить услышать. И все мы действуем в заданном направлении, но по-своему.

Когда в моей голове, занятой решением задачи, среди хора беспокойных мыслей появляется что-то ценное, и я это чувствую, то пытаюсь кружить вокруг и около, чтобы отсеять лишний мусор и лучше разглядеть возможное решение. Я кружу вокруг, пока не увижу решение и не поверю в его осуществимость. Или пока его не упущу. Внешне мое волнение выражается отличным от Зины образом. Я просто хожу из угла в угол, от двери к окну и обратно, и есть в этом моем движении что-то похожее на несвободу, от которой я таким образом освобождаюсь…

Пока я наблюдал за волнением детской подружки, в распаренной голове представлялось некое дежа вю. Я увидел, как не решаемые в жизни проблемы снова и снова возникают у людей новых поколений, пока не будут решены окончательно.

Зина повторяла путь своей матери. Даже не надо было представлять, как менялся ее хороший и работящий муж, как он приучился пить, как поднимал на нее руку. Все это происходит одинаково, и все это я видел. Как растят детей в доме с удобствами на улице, как не хватает денег на еду и одежду – я тоже знал. Еще я помнил рассказ о другой маминой подруге, восемь лет подряд неудачно поступавшей в мединститут, а между поступлениями вынужденной и санитаркой поработать, и окончить с отличием медучилище. Зина тоже три раза поступала, и тоже должна была закончить сначала училище. Разве не параллельная история? А тетя Ася, ставшая в старости как две капли воды похожей на свою покойную мать? И такой же в силу привычного хода времени должна была стать Зина. Почему она так не захотела? Что случилось? Кто ее научил? Она ведь обычная. Как все. Как я. Я чувствую ее. Ее сомнения, тревоги, решительность. Но кажется, у нее достаточно сил и разумения, чтобы разорвать роковой круг и переменить судьбу. Даже если не выйдет то, что она загадала. Неужели каждый из нас может?

Вспотевшую шею обдало холодком, захотелось вскочить и начать кружить по комнате. Потому что родилась гипотеза о том, как работает провидение. Я увидел ломаные пути людей в виде дорожки шагов в спутанном клубке темных тропинок. Только некоторые пути можно было распознать в этой путанице. Те, в которых хотя бы один, или несколько, или много шагов казались светлее общего сумеречного фона. Яркость этих светящихся шагов была разной. Чем прямее был указываемый светом путь, тем ярче были шаги. Каждый шаг открывал кучу новых тропинок, похожих на дерево возможностей, шаг по которым мог остаться в темноте, а мог высветиться, выделить свой путь и показать общее направление. Слова о том, что в царство божье входят своим усилием, представились вдруг прагматичным образом. Получалось, что самым простым механизмом развития было бы продумывание людьми возможных жизненных сценариев и выбор из них наиболее простого. Предвидение в таком случае переставало выступать чудом, становясь обычной мыслительной работой по сотворению наилучшей возможности. Но тут я вспомнил о том, что человеческому уму не дано предвидеть «случая – мощного мгновенного орудия провидения»², - и мысли мои развернуло в сторону. Раз не дано предвидеть, раз знают, что мы ненадежны и постоянно делаем ошибки, зачем нам дали право выбирать?

Было бы логично предоставить выбор нашего пути высшему разуму, свободному от телесной оболочки и связанных с ней ошибок. Выбрать из готового – самая легкая и удобная для нас работа. Тогда бы не было темных закоулков и тупиков, все пути бы выпрямились и слились в мощный светлый поток, в свет, который зовет во сне. Можно даже предположить самые простые критерии отбора правильной информации. На первичном уровне – то, что не от телесных желаний. На следующих – то, что проще. Почему так не сделано? Ведь все равно люди делают всю черновую часть созидательной работы. А неправильный выбор может сделать всю работу напрасной, и надо будет начинать ее снова. Так зачем нам строить, если в самый ответственный момент то, что мы построили, рухнет волей случая или, еще обиднее, нашей волей?

И тут я понял, что постоянно сталкиваюсь с ситуациями, когда не из чего выбирать, когда возможностей много, а какую не выберешь, все плохо. И понял, что большинство из нас создают плохие пути. А многие и не собираются ничего создавать. Поэтому помогать нам скучно. Поэтому решили, что когда мы придумаем что-то стоящее, то на фоне общей темноты сами это сразу увидим.

В общем, я замудрил и запутался и, увидев, что Зина опять поднялась, вслед за ней выбрался из-за стола, выбираясь заодно и от путаных мыслей.

Вдвоем мы заняли все свободное место на маленьком балконе с цветами, веревками для белья и шкафом с инструментами и хозяйственной утварью. Смеркалось. Изредка, точно исподтишка, дул слабый ветерок. Хотя температура стояла на высоком дневном уровне, после квартирной духоты казалось, что здесь можно дышать. И даже противный писк комаров и их редкие нападения пока не пугали.

- Как семья, супруга, дети? Все хорошо? – спросила Зина.

- Все хорошо. Ты не куришь?

- Нет. Я давно бросила.

- Смотри-ка, удивила, - сказал я. – Постоянно узнаю о тебе что-то новое. Сколько же мы с тобой не разговаривали? Наверное, с тех пор, как я уехал.

- Да мы никогда с тобой не разговаривали! - рассмеялась Зина. – Даже интересно, почему?

- Потому что тебя тянуло на улицу, а я избегал компаний. Наверное, я казался тебе маленьким.

- Нет. С тобой было скучно. Я думала, что ты - зануда.

Разговор сворачивал в ненужную мне сторону, и я решил перейти к тому, что меня интересовало.

- Я заходил к вам позавчера. Пил чай с тетей Асей. У вас все так, как тридцать лет назад. Только бабушки нет. И телевизор выключен.

- Мы его редко включаем, - сказала она. – Некогда смотреть. И нечего.

- Я просто так вспомнил. Раньше у вас всегда работал телевизор, круглый день, как радио. Мне это казалось странным, потому что в нашей семье его включали только вечером, чтобы посмотреть кино и программу «Время».

- Я вообще рано узнал, какое это простое и эффективное средство обмана, - и зачем я зацепился за этот треклятый телевизор? - Я тебе не рассказывал, как попал в детстве на местной телестудии?

- Когда я был в шестом классе, там придумали отметить лучшее сочинение о родном крае. Это и не конкурс был, просто они прошли в конце учебного года по школам, и в итоге выбрали меня и еще двух девчонок. Нам сказали, что запись будет самая простая. Поздравят с победой и подарят по стопке книжек. Говорить нам ничего не придется, только сидеть с благообразными лицами, а чтобы наши лица были благообразными, а не испуганными, нас познакомили с ведущими, парнем и девушкой старше нас на год. Я помню, что мы пошли разговаривать с ними на улицу. Они закурили, что меня покоробило. Девушки в моем классе не курили. Или прятались, чтобы их никто не видел…

- Кая я понял, этим ребятам не нравилось учиться, а съемки на телевидении прикрывали их от школы. С этим подходом они сразу поставили себя выше нас, и так и разговаривали свысока. Расспросив, как нас зовут, и где мы учимся, быстро потеряли к нам интерес и с хохотом стали вспоминать свое вчерашнее приключение в какой-то компании и считать, кто и сколько там выпил. А потом, на передаче, преобразившись в строгих молодых строителей коммунизма, с комсомольскими значками на черном пиджаке и белой блузке, со звонкими голосами и горящими глазами, четко озвучивали готовый текст, как елей лили. Если бы я не слышал их разговор на улице, то на следующий день, когда мы с мамой смотрели эту передачу, я бы мог поклясться, что они искренно восхищаются победителями конкурса и без тени сомнения убеждают всех ребят в необходимости учиться.

Зина смотрела на меня, раскрыв большие глаза. Я подумал, что когда она так смотрит, то может увлечь мужчину. И решил, что можно спросить прямо.

- Ты как на взводе сегодня. Почему? Как будто не знаешь, что делать. То ли ждешь звонка, то ли убежать собираешься, то ли боишься чего-то.

- Ты всегда такой наблюдательный? – Зина сузила глаза и нахмурилась. - Да, у меня не все ладно. С Мишкой, вот, не знаю, что делать.

- Ты его жени.

- Как это сделать? Помоги, если сможешь. У меня не получается…Тебя комары не кусают? Может, пойдем в дом?

- Сейчас пойдем. Я только хотел тебя спросить об одном человеке. Может, это, конечно, праздное любопытство, и ты не отвечай, если не хочешь. Просто очень странно, как тесен мир.

- Один мой знакомый загадал мне загадку, на которую ты можешь ответить. Мы с ним давно знакомы. Приехали вместе работать по распределению. У нашей конторы тогда была возможность набирать ребят из лучших вузов страны, и они ею пользовались. Семейные ребята среди нас выделялись повышенной активностью. А он выделялся среди них. Семейных привлекали отдельным жильем, - комнатой в общежитии, без горячей воды и с кухней на четыре семьи. У него была маленькая жена, художник-модельер, и маленькая дочь. Когда мы познакомились в военкомате, где нас ставили на учет, а потом играли в шахматы в его комнате, они еще не приехали. Он приветливый, энергичный. Цепкий взгляд. Аккуратно подстриженные усы. Усы и сейчас аккуратно пострижены, стали более пышными и из каштановых превратились в почти седые.

- Роста он повыше среднего, - продолжал я, - обычного сложения, но рядом с женой казался крупным мужчиной. Хотя и ее нельзя было назвать Дюймовочкой. Просто благодаря хрупкому сложению, тонким чертам лица, тихому голосу она создавала впечатление невесомого создания. Он познакомил меня с ней зимой на улице. Они гуляли с коляской. Она только что приехала, радостно улыбалась. Он был счастлив… Такими же счастливыми я видел их вместе еще раз, незадолго до ее болезни, и тоже с коляской и зимой. Они гуляли уже с четвертым ребенком - мальчиком... В той комнате, где мы играли в шахматы, они жили недолго. Через год мой знакомый «пробил» малосемейное общежитие, - с горячей водой, с маленькими, но отдельными кухней и санузлом. И первым понял, что больших благ ему здесь не светит, и что надо искать своим талантам лучшее применение. После трех лет обязательной отработки он сразу же уволился и стал работать в столице. Поднял старые институтские контакты, защитился. А когда ученая работа перестала кормить, ушел в коммерцию и преуспел. Один из его теперешних бизнесов – детский отдых. Он купил бывший пионерский лагерь и создал в нем островок детской страны. Это была их общая с женой идея. Поэтому вместо одной страны чудес в его лагере получилось две. Технократическая страна будущих ученых, барыг и бюрократов. И страна грез, развлечений и поиска смыслов, где есть место чудакам. Но, конечно, теперь это не только лагерь отдыха. Это бизнес, в который вложено много сил и денег и который должен приносить прибыль. Там и гостиничный комплекс, и ресторан, и баня, и «все дела», как говорит один мой приятель. Ко всему он приложил хозяйскую руку. Пытался воплотить у себя все, что видел в разных краях и что ему понравилось.

Зинина рука дрожала, вцепившись в балконные перила. Я понял, что угадал.

Она спросила:

- Как его зовут?

- В гербе фирмы, которую он создал, три буквы «а» буквы взбираются на трон. Его зовут Андрей Андреевич.

Услышав имя, она крутанула головой, как умела в детстве. Я вспомнил, как всегда боялся, что после такого фокуса она останется без головы.

- Мы с ним редко теперь видимся. Обычно, в бане, - продолжал я. – У нас там сложилась компания давно знакомых и самодостаточных людей. В ней он любит немного рассказать о себе… Зимой он рассказывал, что был на семинаре по детского отдыху в Анапе и познакомился там с моей землячкой. Мне показалось, что он говорит о тебе. Мне бы очень этого не хотелось.

- Почему? – вспыхнув, перебила она. – Потому что у него дети, наследство и все такое? Ты знаешь, мне не кажется это главным.

- С некоторых пор я поняла, что долго-долго не могла быть сама собой. Как заколдованная. Я все мамины ошибки повторяла. Мне так казалось, во всяком случае. Я почти сломалась, плакала по ночам. Злилась на твою сестру. Она вроде бы сочувствует, но все сводит к мужу. Мол, брось дурака, и все наладится. А ничего не наладится! У меня мама - пример. Она бросила, и что у нее наладилось? Очень она счастлива? И вдруг на меня как нашло – надо все строить заново. Понимаешь? Все начать заново.

- Сын – последнее, что меня держало, - продолжала Зина. – Он вырос, и я решила все начать сызнова. И с каждым днем понимаю, что поступила правильно. Я раньше боролась с собой, а теперь мне в себе все нравится. Я раньше жила одним днем или неделей и полностью зависела от желаний других людей. Теперь тоже можно сказать, что я завишу, но внутри я чувствую себя свободной, я могу собой управлять. Я как будто спала и проснулась. А когда просыпаешься, то просыпается все, что в тебе есть живое… Меня так понесло последнее время, что один случай сменяет другой. Я ничего не знаю об Андрее Андреевиче. Он разбалован, конечно, привык концентрировать на своей особе внимание. Но это ведь только оболочка. А его принимают так, как представляет эта оболочка. А душу его не видят и не слышат.

- А ты увидела и услышала? – спросил я.

- Я услышала, да. Какой-то свой мотив. То есть какие-то свои чувства. Мне показалось, что ему холодно, несмотря на все показное благодушие. Я поняла, что его энергии хватило бы начать жизнь снова, как я это делаю. И сама же потом испугалась, когда поняла, что я его провоцирую.

- Ты из-за него так волнуешься весь вечер?

- Сегодня он должен позвонить, а я должна ответить, поеду к нему работать или нет… Ты не подумай, что мы были близки. Мы говорили, танцевали на банкете, купались в шторм, гуляли по пляжу. И он мне предложил работу. Вот уже полгода, как он мне звонит, а я все сомневаюсь. На сегодня он назначил дать ему окончательный ответ. Говорит, что у него хорошая вакансия. И есть, где жить. А я совсем запуталась. И боюсь за маму. Как она будет одна?

- Вчера я решила, что поеду. Жду его звонка весь день. Решила уже, что сама должна ему позвонить. Но я боюсь. Я как маленькая девочка. И ничего не хочу знать о его прошлом. Зачем ты рассказал мне про его жену? Я теперь буду думать, что он не сможет ее забыть. Я опять сомневаюсь, надо ли мне к нему ехать? Расскажи мне еще что-нибудь о ней. Какая она была? Что с ней случилось?

- Я не очень хорошо ее знал. Маленькая женщина, субтильная во всех смыслах. То есть не только худощавая фигурка, а утонченность, нежность. Глаза выделялись, казались глубокими. Дочки в нее, такие же субтильные. Но глазами на нее похожа только младшая. Хотя я могу ошибаться. Могу предположить, что его жена была спокойная и решительная. Без этого не смогла бы ни его удержать, ни детей вырастить, ни хозяйство вести. А она, похоже, со всем справлялась. Конечно, их быт существенно облегчали деньги, в которых не было недостатка. Я не хочу оценивать, как эти деньги добывались. Деньги не совместимы с нравственными оценками. Честно-нечестно, справедливо-несправедливо – это не те категории. Изворотливость, быстрота ума, игра на опережение, умение считать, оправданный риск, – все эти купеческие качества присущи Андрею Андреевичу. Хотя, конечно, злые языки его давно оговаривают. Если можно было не платить, он не платил. И даже есть на него не закрытое уголовное дело. А жена… Что жена? Муж и жена – одна сатана. Дочери учились в частной школе. Играли в детском театре. Мама придумывала костюмы на всю труппу, участвовала в их изготовлении. Чтобы всюду успеть, ездили на машинах. Когда Андрей Андреевич покупал новую машину, старую отдавал жене. У нее была «Нива», потом «Чероки». Наверное, как все маленькие женщины, она любила большие машины.

- Однажды Андрей завез нас после бани к себе домой похвалиться ремонтом. Он объединил в одну три квартиры на последнем этаже в сталинском доме с высокими потолками и показал, что из этого получилось. Я запомнил большую полукруглую комнату с колоннами, баром, паркетным полом, где можно было бы проводить небольшие балы. Большую ванную комнату с редкими еще тогда душевой кабиной и джакузи. Два туалета. Полностью обжитой была тогда только кухня-столовая, в которой мы и просидели до полуночи за пивом с сосисками. Его жена с удовольствием, как мне показалась, общалась в нашей компании. Вот только некоторые ее слова показались мне странными. Я не помню их точно, но она говорила о необходимости возрождения дворянского сословия и меценатства, и о том, что они с мужем готовы принять на себя бремя высокой ответственности. Какие-то барские замашки, которые никому не идут, и ей не шли.

- Последний раз я видел ее меньше, чем за год до смерти. Летом мы иногда паримся в бане Андрея Андреевича. Там набор бань - русская парная, сауна, турецкий хамам, японские бочки. В центре - круглый мозаичный зал с бассейнами и джакузи, - в общем, то, что называют «спа». В тот раз мы уже парились, а она приехала откуда-то из города и тоже пришла в баню вместе со взрослой дочкой. Андрей успел нас предупредить, а мы - кто одеть трусы и плавки, кто обернуться простыней. Жена хозяина была в простом девичьем купальнике-бикини, как дочь. Ни ей, ни дочке не было стыдно быть в бане с чужими мужчинами. Фигурой многодетная мать отличалась от дочери разве, что в области талии. Опытную женщину выдавали в ней только неспешная речь, плавные движения рук и утомленные глаза с поволокой. Впрочем, тогда я уже знал, что у нее рак. Они с дочкой несколько раз зашли в парилку, посидели с нами за чаем в большой комнате отдыха, послушали разговоры, пьяное пение под караоке, посмеялись и ушли мыться. Честно говоря, я даже не помню, как она ушла. Только что была за столом, а потом и след простыл, пока я сходил в парилку.

Можно еще было рассказать свои соображения о том, почему она заболела, и про памятник с ангелочками, приоткрывающими двери в рай, на ее могиле – он такой один на городском кладбище. Но я устал рассказывать. И почувствовал, что Зина устала слушать.

Южные сумерки быстрые. Стоило нам замолчать, как мы увидели, что наступила ночь. Комаров прибавилось. Руки зачесались от их укусов. На балкон заглянула сестра. Потом шурин. Посмеялся над нашим затворничеством.

- И все равно, прошло достаточно времени, - начала резюмировать Зина. – И ему нужна помощь. Это дело, которое его держит… Мне кажется, внутри Андрея много пустоты. Тоски. Ему неинтересно катить по накатанному. Мне кажется, что я ему нужна. Вот зачем ты опять меня попутал? Я опять ничего не знаю, хотя чувствую, что хочу к нему. Я должна поехать к нему. Можешь меня не уговаривать.

Я не собирался ее уговаривать. Пусть едет. Может, и поживут сколько-то вместе. Во всяком случае, денег привезет от него, они ей нужны. Так получалось, что в любом решении могла быть логика.

Почему-то захотелось увидеть звезды. Я посмотрел на небо. В ясную погоду в черном небе должно было быть насыпано видимо-невидимо звезд. Но видны были только самые яркие, – не считая полумесяца, полярная звезда, три звезды ковша Большой Медведицы, Венера, опрокинутая Кассиопея и еще некоторые неизвестные мне звезды. Из-за мешающей городской иллюминации полная картина звездного неба не складывалась. Я расстроился и вернулся на землю.

Хотелось пожелать Зине удачи, но как-то не желалось. Почему-то на ум пришел Герман из «Пиковой дамы». Туз не поднимался. Зина сделала два хода и верит, что знает правильный третий. Дай ей бог, но люди слишком любят ошибаться.

Мы прощались в прихожей, когда зазвонил Зинин телефон. Встрепенувшись, она ответила: «Да», - и, согласно кивнув на мой вопрошающий взгляд, вышла разговаривать за дверь. Некоторое время я слышал твердый стук каблуков по ступенькам лестницы и односложные ответы. Тетя Ася отпустила мою руку и попросила их не провожать. Я все-таки спустился на улицу и помахал на прощание Зине, которая, продолжая разговаривать по телефону, повела тетю Асю за руку. Я смотрел, как они пропадают в ночи. Тетя Ася казалась маленькой даже в сравнении с маленькой дочерью. Зина славно пружинила своими крепкими ножками. К ней вернулась уверенность. Она знала, что ей делать.

«Умные женщины. Хорошие жены», - в голове кружился мотив, сложившийся вдруг в сентиментальный комок и подкативший к горлу. Моя мама, жена, сестра, Зина и другие женщины, каких я знал, представились рядом и заодно, в ежедневных своих заботах и обидах, в мимолетном счастье и постоянном волнении за близких, и я подумал, как много в нашем мире держится на них. От того, что они есть, на душе было светло и грустно - так, как бывает после трогательного фильма или книги, когда в глазах появляются слезы, и надо приложить усилие, чтобы окружающие не заметили твоей минутной слабости.

Дорогой Михаил Михайлович (5)

Если бы все люди относились друг к другу сердечно, то жили бы, как нам завещано, - в царстве божьем. Но на земле так жить тяжело. Легче оставить жизнь по завету для небесной канцелярии и на потом, а на земле добиваться общественного признания и личных благ.

Я видел, как люди движутся в этом направлении, и могу в общих чертах нарисовать теорию рационального поведения на пути к общественному успеху.

Тут есть два аспекта, которые должны соединиться. Первый касается человека, пожелавшего выделиться и возвыситься над толпой. Второй – людей, которые его окружают.

Что нужно властному человеку - ни во что и никому не верить, всегда быть настороже, стремясь углядеть в людях плохое, и хорошо маскироваться, создавая видимость участия к людям. Чем маскировка лучше, тем неверующий человек успешнее. Иногда ему приходиться успокаивать совесть, просыпающуюся в самый неподходящий момент. Но для этого есть давно готовые соблазны дела и государства. Алексей Алексеевич, например, руководствуется соблазном полезного людям дела. Михаил Михайлович идет дальше, приписывая делу, которым он занимается, государственное значение.

Когда мы с Андреем Андреевичем играли в шахматы в его комнате без горячей воды, то одинаково считали, что «изжито барство, получил достоинство холоп». Но вот наши пути разделило его богатство, и соответственно разошлись наши понятия о справедливости. Я продолжаю считать, что каждый вправе дышать вольным божьим воздухом и ходить по вольной божьей земле, а он предпочитает дышать вольнее других, а землю иметь в частной собственности.

Как же так происходит, что самые талантливые люди, призванные вести за собой, сворачивают с прямых путей на исхоженные кривые тропинки? Почему естественное желание пригодиться часто превращается в страсть возвыситься?

Что мешает ясно жить? Гордыня? Но откуда она берется и почему побеждает нравственное начало?

Я не помню гордыни в раннем детстве. Скорее всего, ее вирус в нас пробуждают со школьных времен, и делает он жизнь мутной и больной постепенно.

Но почему другие соглашаются помогать властолюбцам, подчиняться им и терпеть от них?

Этот второй аспект появления господина – поведение окружения, явным участием или молчаливым согласием способствующего его возвышению, занимает меня теперь больше всего и вот почему.

Господин со своим богатством, стремящийся в царство божье, давно уподоблен навьюченному верблюду, желающему пролезть в игольное ушко, - я это хорошо знал из книги и всегда поэтому не завидовал богачам. Но того, что бедность не гарантирует спасения, а грехи бедняка могут перевесить грех богатства – не подозревал до тех пор, пока не прочитал в Коране про две заповеди, стыдливо умалчиваемые в других откровениях: не бояться смерти, если страх грозит превращением в животное, и не обращать никого в господ, чтобы «не поклоняться никому, кроме Аллаха». Не соблюдая этих заповедей, мы малодушно грешим и нет нам спасения, пока не покаемся…

Андрей Андреевич, конечно, яркий пример господина, но в соучастниках его подъема я не был и отвечать за него не собираюсь. Достаточно того, что приходится отвечать за другого, не менее гордого и великого, но лучше маскирующегося под своего, - дорогого Михаила Михайловича.