И были они ну очень разными. Да и фамилии их словно подчеркивали эту разность, - Жучков и Поцелуйкин. Но оба – журналисты и столы их стояли напротив моего и сбоку: у Поцелуйкина – изрядно потёртый, иногда и поскрипывающий, а у Жучкова… Даже сейчас вижу тот солидный двухтумбовый стол. И откуда приплыл к нам такой, к нашей-то хлипкой мебели?
Но не о столах я, а о тех, кто сидел за ними.
Так вот, за двухтумбовым сидел Саня Жучков, редактор «Новостей», и когда я приходила на работу, то взгляд сразу упирался в его силуэт, - ну прямо эдакий паучок на фоне ярко освещенного солнцем окна, задёрнутого желтыми шторами, - и когда писал, то иногда казалось, что этот стол аж ходуном ходит! Ведь Саня всё делал решительно и наверняка, да и с виду хоть и невысок был, но строен, широкоплеч, - вполне спортивного вида. Обычно от таких заражаешься некой бездумной энергией и хочется тут же делать что-то, бежать куда-то. Правда, такое вспыхивало во мне, а как в других? Не знаю.
А теперь - к Компу (Это одноглазое электронное «существо» стало для меня живым, а посему…), и попрошу его через «Найти» отыскать эпизод со словом… для Компа словом «Жучков». Ага, вот:
«Сегодня Саня Жучков особенно энергичен и бодр. Ну да, он же каждое воскресенье ходит «в баньку, напротив которой озерцо» и сейчас, оторвавшись от писанины, уже в третий раз восклицает, подергивая плечами:
- Ах, как хорошо понырял вчера! Как хорошо!
Мой хлипкий столик прилеплен бочком к его двухтумбовуму и, в ожидании репетиции, я, почитывая «Литературную газету», невольно, краем глаза, наблюдаю за Саней: да-а, сегодня он и впрямь как-то особенно свеж и бодр, неужто, только после баньки? - вяло прорывается сквозь строки статьи, - а, может, узнал, что в этот раз премию ему не срезали?
Но тут входит Коля Гулак, наш тихий фотокор, садится на краешек стула.
- Что тебе? - не глядя на него, бросает Жучков.
- Слайды мои... – и робко смотрит на Саню, - пойдут сегодня в новостях? А то уже давно...
- А-а, иди ты! - рыкает тот.
Но Коля не уходит… и еще долго будет сидеть возле, предлагать: может, к восьмому марта снять женщин за прилавком…или в роддоме, в котельной, на фабрике? Нет, ничего не «возьмет» Жучков, а своими короткими фразами будет словно отстреливаться от фотокора и все писать, писать, но потом эдак сладко потянется:
- Все. Хватит! Надо расслабиться.
- То-то ж, - поддержу, - а то все пишешь, спешишь куда-то. – И, начитавшись глубокомысленных статей, попытаюсь заронить в его душу «горечь сомнения»: - Может, Василич, все эти дела вовсе и не нужны тебе, может, и совсем не в том жизнь твоя проходит? Не задумывался об этом? – и даже улыбнусь загадочно.
- В том, в том! - ни секунды ни медля, воскликнет. - Только так и надо жить, чем больше успеешь, тем лучше.
- Василич, а когда же созерцать, наблюдать, сравнивать, - попытаюсь прикинуться вкрадчивой, - анализировать и, так сказать, делать выводы? Разве всё это не так уж и важно?
- А-а, - махнет рукой, словно отсекая всё разом».
Ну, ладно, Комп, с твоей помощью грубые штрихи портрета Сани набросала, теперь к таким же – Поцелуйкина.
И сразу вижу Валеру на летучке. Ну, наверное, потому, что именно на летучках и было время понаблюдать за кем хотелось, да и высвечивались коллеги на еженедельных «тусовках» ярче.
«Валера обозревает трудовую неделю и будто сам с собой говорит, да еще теребит и теребит чубчик, одергивает брюки, пиджак и кто-кто уже похохатывает над ним, а начальник… Знаю, Афронов не выдерживает очередного его обзора, и поэтому слышу: «Ну, что ты, ей-богу... всё мямлишь, шепчешь себе под нос? – и разводит руками, обводя нас взглядом, ища поддержки: - Конца-краю твоему обзору не дождешься!» А я, не отрывая глаз от Валеры, пытаюсь понять: ну, почему он такой? Может, Афронов его затуркал? Так ведь и есть за что: сценарии сдает «под завязку», на работу приходит часам к двенадцати, путано оправдываясь, в эфире часто делает накладки».
А вот такие: как –то вёл «прямую» «Панораму» и всю информацию выложил минут на десять раньше. Тогда схватил программу и стал делать анонс свой передачи «Агропром», но увлёкся… Кричу оператору по тихой связи:
- Саша, дай знак, чтобы кончал, а то всю передачу перескажет!
Сашка так и сделал, а Валера… Валера с вымученной улыбкой, с растерянными глазами закивал головой, - понял, мол! - и тут же перешел на погоду:
- Завтра ожидается температура воздуха три-пять метров в секунду.
На пульте все легли.
Спросите: а что за «фэйс» был у Валеры? Да ничего, весьма и весьма симпатичный: не сказать, чтоб красив, но смазлив, не сказать, чтоб умён, но и не глуп, и рост в меру, и общий, так сказать, стройный абрис. А с женщинами всегда был мягок, уступчив, - угодлив! - так что «девочки» от него просто тащились.
Как-то пришел на работу с синяком на лбу, а я:
- Валерочка, и кто ж тебя так…
Попробовал укрыть метину чубчиком… не получилось, и оказалось: поехал с журналистом радио в командировку, а там «девочки» и попались. Ну, выпили с ними, повеселились, потом разбрелись по комнатам… потом Валера выходит от своей, а на нём другая повисла, не смог и ей отказать, так первая не стерпела, - «вот и фингал». Так что, с «девочками» у него было всё в порядке, а вот с журналистикой…
Да нет, в наше постперестроечное время он не смог бы стать журналистом, - надо протискиваться меж «собратьями по перу», поскорее хватать, приносить редактору то, что привлечёт рекламу, - а тогда такие могли работать. Ведь были-то рупорами партии, а рупоров встречали на предприятиях и в колхозах, как королей! И сопровождающего давали, который водил киносъёмочную группу по «объектам, заслуживающим внимания прессы», и закусочку после трудового дня устраивали такую, чего дома даже видеть не приходилось.
Но что-то я - за ассоциациями устремилась…
Пожалуй, еще несколько штрихов, и мой карандашный набросок Поцелуйкина будет готов, но дойдёт ли дело до масляных красок?
Если Валера начинал рассказывать анекдот, то конца было не видать. Поглаживая и поглаживая чубчик, вдруг начинал хохотать над тем, что только ему и ясно, а нахохотавшись, продолжал, тщательно подбирая слова, делая многозначительные паузы и заглядывая в глаза: ну, как, мол, разве не смешно? Вот и приходилось ухмыляться, хотя соль анекдота давно растворилась в его ужимках.
А еще был он ну очень стеснительный. Мой любимый оператор Женя Сорокин рассказывал:
- Прошу у Поцелуйкина десятку взаймы, а он мнется, оправдывается: да я, мол, завтра в Москву еду… да мало, мол, гонорара получил. Ну, я ему и говорю: что ты оправдываешься-то? Нет, так нет.
Добрая, конечно, душа был этот Поцелуйкин, но как журналист… да еще работающий в кадре, да еще – в прямом эфире!
Как-то моя коллега во время «Панорамы» дает его в кадре, а он молчит. Инна уходит на бланк, звукорежиссёр отключает микрофон, она по громкой связи кричит:
- Валера, ты что?
И снова дает его в кадре, а он… Ведь знал же и видел: на камере горит красная лампочка, значит, - в эфире, но... Но жестами начинает что-то объяснять режиссеру.
Афронов в холле беснуется:
- К чертовой матери! Пусть идет в многотиражку! Надоело!
Но тогда санкций не последовало, и только потом...
А «потом» началось с появления в Комитете новой журналистки.
Красивая была! Глаза – лазурь неба, и в этой лазури - удивительная открытость со светлой наивностью, а меж таких лучезарных глазок – носик чуть приподнятый, словно о чём-то вопрошающий, слева-справа – розовые щечки на бледноватом, матовом лице, тёмные волосы – узлом на макушке, а когда распускала!.. Неуёмной волной устремлялись те по плечам и тогда мои вышезарис… вышенаписанные герои или two fans, как их называла Белла, совсем…
И самое главное, была она великолепно телегенична.
А-а, о телегеничности… Ну, это странная и загадочная штука. Много пришлось просматривать претендентов на дикторов, и вот неразгаданное явление осталось: придёт некая красавица, сядет перед камерой и… Ни света в ней, ни обаяния, ни красоты, - куда всё девалось-то? А другая… Ну, зачем пришла, на что надеялась? Но вдруг!.. Вот-вот, её-то и надо брать.
Но снова что-то устремилась я…
Не трудно догадаться, что мои герои были сражены. Ах, как же вспыхивали их глаза, когда Белла входила в наш кабинет; ах, как же вроде бы и незаметно, но пристально следил каждый за её жестами, словами, движениями! Да и журналист она была… Нет, дело не в стилистике, а в том, что стремилась «нести людям правду, и только правду» - её слова! - а правда эта… ну, та сама гласность, как окрестили её в те предперестроечные годы, только еще пробивалась там, в Москве, а к нам тащилась ну уж очень лениво! Но Белла, равняясь на столицу, непременно хотела обнародовать ну такие безгласные и упрятанные от «широкой общественности» факты, что начальство понемногу начинало брать оторопь: что же делать с этой красавицей, постоянно находившей, писавшей и выкладывавшей им на стол только правду?
А вот такую: об арендаторах, которым власти ставят препоны, не разрешая сажать и продавать то, что хотят; о капусте, отравленной минеральными удобрениями, высыпанными осенью сугробами на поля и пролежавшими там до весенней пахоты, кода наконец-то трактора при вспашке стыдливо упрятали их; о работе комитета по реабилитации бывших политзаключенных, о которых в прессе «стеснялись» упоминать…
Скажете: «Ну и что в этом особенного? Теперь в каждой газете, мол… и по радио, и по телевизору - об этом! Надоело!
Всё верно: вам надоело. А в те времена «руководящая и направляющая» берегла нас, «широкую общественность», от возбуждения, и нам не надо было знать даже о безобразных свалках мусора, - ну, не было их в городе, а вернее, «образные» иногда упоминались, но безобразные!.. А Беллочка всё пыталась и пыталась известить и о них, и об очередях за стиральным порошком, «выброшенном» на прилавок какого-либо магазина.
И откуда в эту красавицу залетел и пророс ген (если такой есть) правды? Может, от отца, в котором мог и засохнуть, ибо тот был тоже журналистом, но давно «ставшим на ноги» и возглавлявшим местный партийный орган. Но снова отвлеклась…
Вот и началось вскоре:
Сергей Филлипыч:
- Ну, зачем об этом писать? Что, прибавится порошка стирального что ли?
Да-а, не прибавится, конечно, а Беллочка…
- Ну, зачем о машинах, которые только – для начальства? Да было, было это и будет.
А Белочка – своё…
- Ну, зачем о дачах обкомовских в Белобережской? Были они и…
А Беллочка…
И вспыхивали подобные диалоги с месяц, и вспыхивали с два, потом переметнулись и на третий, пока, наконец-то, её, менее правдивые и не беспокоящие народ материалы, Афронов ни отдал в «Эстафету» Сане Жучкову. И тот взял, даже и не спросив Беллочку: как, мол, ты к этому?..
Ну, ладно, не спросил, так не спросил, - подумалось, - может, некогда человеку было... но надо б всё ж, как-никак, нежные чувства он - к ней…
И теперь опять - запись из моих дневников о том «событии»:
«Летучка. Когда после обозревающего началось обсуждение «недели», то слышу:
- Сергей Филиппыч, - заговорила Беллочка, чеканя каждое слово: - я протестую против того, что Вы расчленили мою передачу и два сюжета дали в эфир без моего согласия. Это - нарушение авторского права. В суд на Вас, конечно, не подам, но гонорар за них получать отказываюсь.
Тишина-а повисла!.. Интересно, а как поведут себя two fansы?
И Валера даже подхватился, словно вспыхнув своей красной рубахой…»
Ну да, любил он почему-то именно красные, - может, какая-то «девочка» сказала, что неотразим в таких, а, может, чтоб красным их привлекать? Но в этот раз летучка услышала:
- Журналист, конечно, имеет право протестовать и отказываться от гонорара, но я… - поправил чубчик, застегнул пиджак, будто прикрывая на этот раз ни к месту полыхнувшую рубаху, - но я хочу предложить отметить за две последних недели только два сюжета, - обернулся к Белле, щеки вспыхнули и голос слегка дрогнул, - два сюжета Беллы, хотя и прошли не в её «Эстафете».
Браво Валера! Молодчина! Не дал в обиду свою влюблённость! А что же Саня?
А Саня только заёрзал в кресле, что-то шепнул ассистентке рядом, кашлянул в кулачок…»
Что, и всё? – удивитесь вы.
Ага, всё. Вот и я хотела тогда сказать ему: Ах ты… мой сильный, бодрый и уверенный в себе коллега, ну, что ж ты?
Но не сказала. И потому, что уже знала, что он может вот так…
И в подтврждение этого - еще одна запись, которая может несколько расшифровать такой «жест» Сани:
«Жучков вернулся из командировки по области и возмущался:
- Вот безобразие! Механизаторы взяли в аренду сто гектаров земли, а местные партаппаратчики не дают им распоряжаться ею так, как они хотят.
- Вот и сделайте об этом передачу, - подхватила.
Нет, не сделал передачу, а написал информацию: «Решения партконференции - в жизнь».
А пишет он штампами: «борясь и соревнуясь… заступая над предсъездовскую вахту… свой самоотверженный труд посвящают съезду партии…». Перед репетицией «Новостей» читала их и чуть не рассмеялась:
- Сань, ну и фразу ты пропустил! Послушай: «Хорошую кормовую базу заложил в этом году совхоз «Найтоповичский», и на заботу животноводов стадо ответило повышенными надоями молока», - и рассмеялась, а он… А он вдруг и покраснел, как рак. С чего бы это? И тут увидела: под информацией-то - его подпись!»
Вот поэтому и знала, что подавить, спрятать в себе вдруг взволновавшую правду, Жучков мог запросто, так почему бы и чувство?.. А ведь Белле он, - всегда свеженький, уверенный и бодрый, - нравился, пожалуй, больше, нежели робкий Валера. Когда она заходила к нам в кабинет, то мимо стола Поцелуйкина проходила… вроде бы его там и «не стояло», а вот рядом с двухтумбовым садилась, и тогда Саня откладывал ручку, выходил из-за стола, начинал прохаживаться по кабинету, словно демонстрируя все свои спортивные «достижения» и почти через фразу делая ей комплименты. Нравилось ли ей это? Наверное. Но еще думаю, что просто забегала подзарядиться энергией от этого бодрого и сильного с виду воздыхателя, так что, была, была у Сани перспектива, но…
Но снова - о Беллочке. В её журналистской судьбе стиральные порошки и обкомовские дачи уже сыграли определённую роль, но когда она, в поисках «правды и только…», пришла к Афронову с желанием рассказать «широкой общественности» о партийных распределителях продуктов и промтоваров и о банкете с фейерверками, который руководящие товарищи закатили себе на берегу Дубровского озера, то…
Да, конечно, теперь такие банкеты – привычное дело, а тогда выставлять напоказ «ликующий достаток» не поощрялось, делалось это подпольно, но вот, выдали себя фейерверками неосторожные «товарищи», а Белла… И телегеничную красавицу просто отстранили от эфира, передав ведение её «Панорам» дикторам.
И как же повели себя воздыхатели в этой, критической для Беллы, ситуации, чтобы хоть как-то… хоть что-то - для неё?
А вот как.
Когда она, - побледневшая, грустная и ставшая от этого еще красивей, - стояла в курилке, то некурящий Валера непременно робко подходил к ней и, вдыхая очередное облачко дыма её сигаретки, что-то говорил и говорил… наверное, пытаясь утешить или предложить какой-либо выход. А, впрочем, нет, не знаю о чём говорил, но одно то, что просто старался быть рядом, уже чего-то стоило.
Видела один раз и Саню около Беллы там же, но мог ли он сказать ей что-то утешительное, если понятие «правды» было им преломлено, приспособлено под среду, в которой пребывал?
Что-то намудрила? Но постараюсь пояснить вот этим, «сохранённым» эпизодом из той жизни:
«В наш кабинет входят операторы, что-то шепчут Жучкову. Он снимает трубку, звонит:
- Ниночка? Здра-авствуйте! Как жизнь молодая-красивая? Привет вам от Поцелуйкина, он только что звонил из Москвы. - Я-то знаю, что «только что» никто не звонил, а Жучков уже хитровато улыбается, окидывает нас задорным взглядом: мол, как я ее! - Ниночка, что-нибудь из продуктов к празднику подкинули в ваш магазин? Значит, можно подъехать? Хорошо, спасибо. Еще раз привет и наилучшие пожелания от Поцелуйкина. - Кладет трубку и - к операторам: - Поезжайте. Даст что-нибудь.
И обрадованные операторы пожимают ему руку, выходят, а он... Ну вылитый петух-победитель!
- Хорош! - улыбаюсь. - Какие связи, какое влияние! Тебе бы, Василич, не здесь сидеть, а в руководстве области.
- А мне и здесь хорошо! – улыбается, довольный. - Вот сегодня: проснулся в шесть утра, пробежал по морозцу три километра, позавтракал, приехал на работу, сделал «Новости». - И снова я: ну, победитель жизни! – А в обед поеду к любовнице и вечером - на день рождения к приятелю.
- Жучков, - прерываю список его «трудовых побед», - вот если б ко всему этому ты еще не «поимел» свою гражданскую совесть, а взял да и написал о тех мужиках, которым власти не дают работать на арендованных гектарах...
- А-а, - прерывает, махнув рукой, не обратив внимания на мою иронию, - всё равно наше начальство не пропусти.»
Вот теперь и посудите: мог ли Жучков утешить своей «правдой» Беллу, которая имела свою «правду и только правду»?
Ну, а вскоре подкатил и «финал» отношений этих трёх.
Как-то весь наш творческий коллектив собрался в холле, чтобы решить: стоит ли выдвигать кандидатуру Афронова в первый областной Совет, - наконец-то перестроечные симптомы доползли и до нас, вот и до кандидатов дело дошло, - и выдвину ли бы его, но... Но снова - Белла. А было это так (Опять - из записей, но несколько преломлённых мною):
«В самую решительную минуту, когда все уже вот-вот были готовы дружно вскинуть руки «за», она… Бледная, взволнованная, красивая и решительная встала перед «дружными» и спешащими по домам коллегами и заговорила:
- Может всё же хоть кто-то хочет выступить против этой кандидатуры? - Медленно обвела нас взглядом, вымученно улыбнулась и мне даже показалось: если донесёт эту самую улыбку до меня, то обожжет ею. - Никто не хочет? – Похоже, никто. Все молчат. - Ну, тогда я... - Сделала паузу, вдохнула: - Тогда хочу сказать вот что: я не буду голосовать за Афронова потому, что его гражданская позиция антиперестроечная, – и испытующе взглянула на него… Ну да, она глушит удары своего сердца, набирает воздуха для следующей фразы: - К сожалению, все материалы, которые шли в эфир, я делала не по его инициативе, а вопреки ему. - И та самая вымученная улыбка по-прежнему висела на её губах, но… но лицо было прекрасно! - И теперь мне стыдно! Стыдно за всех вас. Махнули рукой на всё, лишь бы уберечь себя и поскорее уйти домой. Но опомнитесь! Мы сейчас решаем свою судьбу! - Кажется, не может больше говорить, боится сорваться? И всё же: - Ну, как? – Повис её вопрос в тишине. – Никто так и не решится выступить против Афронова?
Неужели не откликнутся на её отчаянный кличь two fansы?
- Я хочу! – взвился вдруг Поцелуйкин… как флаг в своей красной рубашке да еще и без пиджака. - Я буду говорить. - Давай, Валерочка, говори! Говори, робкий ты наш, смешной ты наш! - Во-первых, хочу сказать, что передачи должен вести автор, а не диктор, и поэтому отстранение Беллы от ведения считаю самодурством Сергея Филипповича. А во-вторых… – Поправил красный воротничок, пригладил чубчик, взглянул на Беллу: - А во-вторых хочу во всем поддержать журналистку потому… - Чего по имени то не назвал? – Потому, что она по-настоящему честный человек. Да, Афронов стоит на позициях прошедших дней, и поэтому я тоже буду голосовать против него.»
И тогда свершилось чудо! Большинство, как заворожённые им и Беллой, подняли руки «против».
Вот теперь и финал.
Ясное дело, что после «такого» ни Белле, ни Валере оставаться в Комитете было просто невыносимо, - при желании, к написанному журналистом, всегда можно придраться, - хотя уволить их при наступивших перестроечных временах было не так-то просто, ибо Обкомы «сдулись»*, утратив свою прежнюю силу, и пресса понемногу начинала выскальзывать из-под опеки «ведущей и направляющей».
А вскоре Российской Думой было принято и постановление о её относительной свободе*.
Но не об этом я…
Припомнила сейчас:
Как-то, в моей «прямой» передаче с очередной накладкой Поцелуйкина, спускаюсь из аппаратной по лестнице, а он - навстречу: руки дрожат, лепечет, лепечет что-то в оправдание… Конечно, жаль его было, но на другой день говорю: «Валерочка, не получается у тебя с прямым эфиром. – Стоит напротив красный, напряженный. - Не всем же дано свободно держаться перед аудиторией, - попыталась как-то смягчить приговор. - Понимаю, такое больно слышать, но я слишком хорошо отношусь к тебе, чтобы не сказать...
Присел… но глаз не поднял. И тут приоткрылась дверь, кто-то бросил: кур, мой, привезли, сейчас давать будут! А у меня как раз репетиция, некогда за ними… и тогда Валера тихо так предлагает: «Давайте я вам возьму».
О-о!.. И до сих пор он вот таким – во мне!
А еще помню ассистентку Наташу, которая вот так же… Некрасивая была, тихая, замедленная, и далеко не всегда успевающая вовремя сдернуть с пюпитра фотографию, увлёкшись её содержанием.
А еще звукорежиссера, который из-за любви к симфонической музыке не раз пытался «подложить под колёса» хлебоуборочных комбайнов отрывки из «Лебединого озера», за что его наконец-то и…
А еще… Да сколько «таких» промелькнуло передо мною, - ведь в профессиях этих надо всё – точно, всё - вовремя и, не робея, а ведь не каждый мог…
Отвлеклась? Да нет, всё - о том же: сила, слабость… Возможно ли распознать их и что более почитаемо в жизни?
Лично я не нашла ответа на этот вопрос, хотя почти доверялась и древнекитайскому философу Лао-Цзы: «Мы только слабостью своей сильны», и французскому драматургу Пьеру Корнелю: «Ранимы жалостью великие сердца, участье к слабому – не слабость храбреца».
А теперь думаю так:
И силе, и слабости есть место на земле, - одно дополняет другое, - а каким быть, человек выбирает сам.
И расплачивается за свой выбор сам.
Того же не миновать и Валере, последовавшему за Беллой, которая ушла в созданную кем-то «Свободную газету».
Может, поверил Уильяму Шекспиру: «Завоевывай не силой, но слабостью»?
*23 августа 1991 года - Указ Президента России Б.Н. Ельцина о приостановлении деятельности Коммунистической партии на территории РСФСР.
* 27 декабря 1991 года - «Закон о средствах массовой информации» о недопустимости цензуры, и о том, что учредителем газеты может стать любой гражданин России.
Дорогой читатель!
Приглашаю Вас на свой сайт, где кроме текстов, есть много моих фото пейзажей. Веб-адрес для поисковых систем - - http://galinasafonova-pirus.ru
Сконвертировано и опубликовано на http://SamoLit.com/