Автобиографическая повесть «Вот прилетят стрижи…»
Ранее помещенные главы:
1 Вот прилетят стрижи… (Минувшее не проходит)
2 У лестницы вверх
3 Пробочка над крепким йодом
4 Моё тихое убежище
5 Пленительный миф весны
6 Обмануть время
7 Шарики колдовские
8 Цветы моего букета
9 Сон отлетевший
10 Последние мифы весны
11 Весенних басен книга прочтена
12 В царстве кесарей
13 Окраины сна
14 Не тем светом
15 Человек должен сам…
16 И любо им, и горе им
17 Свет и тени «Сеоебряных сопок»
18 И пропадают листья
ОЖИДАНИЕ НАСТОЯЩЕГО
1987-й
Неделю Платон сиднем сидел над рассказом «Прах Плеханова», я же читала его роман «Ожидание настоящего», - недавно закончил и теперь думает: где бы издать: в Москве или в Приокском издательстве, куда входит и наша область?
А начал его писать еще после ухода из многотиражки: заводская бригада, отношения между рабочими и начальниками, парторгом; одиночество, разобщенность молодых, энергичных, но потерянных людей… Конечно, тема интересная, но ведь полной правды написать не мог, - крамола получилась бы.
Понаставила кавычек возле фраз, которые показались газетными, и посоветовала усилить конфликт между героем и бригадой рабочих.
- Посмотрю, - буркнул.
Читала детям притчи Льва Толстого: «Три сына» и «Савврская харчевня», на что Глеб - ни слова, а Галя в конце проворчала:
- Господи, всё с самого начала было ясно, а Лев так длинно объяснял!
Какова фамильярность в отношении классика? Но я все ж вознамерилась втиснуть в их головки: надо, мол, больше думать о людях, надо, мол, учиться сочувствовать хотя бы ближним, сострадать им… и «под ключ» сказала:
- Съездили бы в детский дом, отвезли несчастным деткам конфеток…
И вдруг услышала от моих трезвых деток:
- Чего ж сама-то?
Да-а… Что ж сама-то?
Отвёз своё «Ожидание» в Москву, в издательство в «Советский писатель». Заходил и в «Новый мир», - есть у него в этом «толстом журнале» покровительница, которая пообещала пристроить роман в свой журнал… «при случае».
Ну, что ж, а вдруг и впрямь - «случай»?
По заказу Обкома смонтировала фильм о Бежице. Халтура. Но на летучке начальники: отметить!
Перед его просмотром в Доме политпросвещения об истории Бежицы - первый секретарь Обкома партии по идеологии Смирновский: «…наши доблестные предки разбили псов-рыцарЁв!»
Смехота!
Прихожу с работы, а Платон сидит на кухне тихий и несчастный:
- Вот... даже не могу дочери помочь, - имеет в виду старшую, Алену. – Может, занять деньги у Махонина… под будущий гонорар? - и на глазах слезы.
Сжимается сердце: опять долги? Но ничего не отвечаю, а лишь пытаюсь успокоить:
- А чего ж ты хотел? Противостоять коммунистам и ждать, что они тебя за это обнимать станут? - Сажусь рядом, трогаю за плечо. - Ладно, не тужи. – И советую полушутя: - Может, пойдёшь подметать улицы, как классик нашей отечественной литературы Андрей Платонов? Мне плевать, что люди говорить станут.
- Да-а, тебе-то плевать, - слегка раздражается. - А мне плевки ваши подметать?
- Хорошо, не подметай. Проживем как-нибудь. Но ведь вижу: страдаешь, что у младшей дочки занимаем, что старшей помочь не можешь, но пойми, мне тоже не легко. Устаю от безденежья.
Но он уже отворачивается, машет рукой, уходит к себе, а я…
А я - на балкон. Плюхаюсь в уголке на свою любимую кастрюлю, смотрю вниз: кроны-то каштанов с нашего пятого – ярко-зеленым ковром, над ними – под лёгким ветерком полощутся ветви ивы, детский гомон, хлопки выбиваемых ковров... а во мне - тоска.
Возвратили рукопись Платону, и рецензент разгромил ее беспощадно и ехидно.
А день-то был солнечный!.. тихий! Только б радоваться.
- Да плюнь ты на них! - попыталась успокоить. - Что, в первый раз тебе такое получать? – и поставила перед ним тарелку щей, пристроилась рядом. - Зато вон какое письмо хорошее вчера получил!
А прислала его какая-то девочка из сельской школы: «Читала Вашу книжку «Серебряные сопки». Большое спасибо за неё».
И снова, как и года три назад, вызывали Платона для беседы с «искусствоведом в штатском» и предложил тот помогать кагэбэ, «а мы, в свою очередь, поможем Вам в издании романа».
Отказался.
Что будет?
Недавно отнес своё детище в местную писательскую организацию.
- Будем читать, - сказал редактор Николай Посков.
И сегодня снова ходил к нему…
И почему этот Посков когда-то был нам с Платоном так симпатичен? Ведь так упорно рекомендовали его моему начальнику Анатолию Васильевичу взять на телевидение, хотя он всё упирался. Но всё же, взял. И «вытаскивала» я потом его слабенькие сценарии, а он глядел мне в глаза с собачьей преданностью, с легким подергиванием губ в полуулыбке. Да и Платон, когда уходил из издательства, порекомендовал его вместо себя Якушкину, и вот теперь…
- Как дела с моим романом? – спросил мой писатель.
- Читаем, читаем, - подхватился тот навстречу, затряс Платону руку, заглядывая в глаза.
- Да что ж так долго читаете? В план уже пора ставить.
- Нет, пока не поставили, - заюлил.
- Ну, тогда придется мне в Госкомиздат и жаловаться на вас.
- Жалуйтесь, жалуйтесь Платон Борисович...
И снова заискивающе осклабился.
Снова возил группу туристов на юг, в Туапсе, - за это ему платят не только командировочные, но и по три рубля в день, а это - аж семьсот грамм колбасы, если, конечно, попадется.
Привез из Туапсе орехов, хурмы, груш, съедобных каштанов, а сегодня сходил на базар и только что преподнес мне букет белых хризантем.
Чудо!
И вернул ему Посков роман… по почте!
«Вынуждены возвратить...»
Наверное, «искусствоведы в штатском» и посоветовали сделать это.
Мстят.
Возвращаемся с Глебом из Карачева: дождь, ветер! Б-р-р...
Глеб с вокзала поехал домой, а я искать Платону подарок, - у него сегодня день рождения. И купила носки, потому что на рубашку денег не хватило. Стою на остановке, жду троллейбус. Рядом – двое пацанов. У каждого - по тюльпану.
- Где достали, молодые люди?
- На базаре, - шмыгнул носом тот, что поменьше. - По двадцать копеек штучка.
Рвануть на базар?.. Считаю: двадцать на три… Хватит. И рванула. А там они - по рублю тридцать. Походила, поторговалась, но все ж купила три штуки.
И уже - через порог: тюльпаны и лицо в дожде, как в слезах радости:
- С днем рождения, Платон Борисыч!
Ура! Роман приняли «для прочтения» в Приокском издательстве.
Ну, что ж, и то хорошо.
Может, примут и для издания?
Опять вернули Платону роман с рецензиями... но на доработку.
Значит, есть! есть надежда.
И вот уже неделю сидит и «дорабатывает».
Топчусь на кухне и вдруг слышу:
- Можешь ко мне зайти?
Домываю посуду, иду.
- Как ты считаешь, что верно у этого… в замечаниях о моём романе? - и смотрит грустно.
Думаю... О рабочих Мареине, Кузнецове... Нет, с ними всё в порядке; начальник цеха Варламов, парторг Фролкин… Да, есть в нём что-то шаблонное.
- Сделай парторга Фролкина еще добрее, - пытаюсь и сама сказать это почти ласково, - но всё же, пусть он прячет это в себе и, может, только в разговорах с твоим героем Фетисовым приоткрывается чуть-чуть, а, может, в своих раздумьях.
- Тогда многое переделывать придется, - бросает после паузы. - И все же роман получился, - уже завязывает шнурки картонной папки, кладет ее в стол. - Конечно, есть в нём длинноты, не очень он психологичен, не очень индивидуализирована прямая речь… так, ведь, она и в жизни не очень.
- Да, конечно, не очень, – поддержала, и тут же посоветовала: - Сделай-ка ты свой роман первой частью трилогии, которую продолжишь позже. - Ничего не ответил. - А для этого, - осмелела, - надо бы тебе опять поработать в многотиражке на автозаводе, понаблюдать, как люди приспосабливаются к новым условиям. Время-то какое… перестроечное!
Нет, не хочет он снова работать в многотиражке.
- Роман уже закончен, - только и буркнул.
Носил свой «доработанный» роман редактору Приокского издательства - приехал тот в наш город, - и вернулся часа через три:
- Понаставил, зараза, замечаний, вычеркиваний! – сверкнул очками. - И то не надо, и то нельзя! А ведь Горбачёв провозгласил гласность, открытость. Нет, всего боится, коммуняка трусливая!
- Платон, но ведь гласность - в Москве! К нам она еще не дотащилась, так что, ищи консенсус, как говорит тот же Михал Сергеевич.
Нет, не утешила. Весь вечер ходил из угла в угол, вздыхал, маялся.
Позвонил всё же в многотиражку Автозавода, надеясь, что Брон, главный редактор, его возьмет, - ведь давно знакомы.
Ходил вместо меня на субботник, а я ездила в Карачев пикировать капусту.
- Так и знай, - сказал, когда приехала, - ты лучше всех работала, я самым последним ушел с субботника.
Ну да, подметать ему нравится.
Позвонил Брон, сказал, что в парткоме ему не посоветовали брать Качанова в штат.
Вот так... Значит, на регулярную зарплату мужа пока рассчитывать не приходится.
Сижу в уголке дивана, читаю Блока.
Входит Платон, садится рядом, какое-то время сидит молча, а потом вдруг приклоняет голову на моё плечо:
- Что-то у меня с нервами... Иногда даже боюсь за себя.
Что сказать?.. И листаю томик стихов, нахожу недавно прочитанное:
- Вот, послушай, что советует мой любимы поэт:
На улице дождик и слякоть,
Не знаешь, о чем горевать.
И скучно, и хочется плакать,
И некуда силы девать.
Глухая тоска без причины
И дум неотвязный угар…
Давай-ка наколем лучины,
Раздуем себе самовар!
Авось, хоть за чайным похмельем
Ворчливые речи мои
Затеплят случайным весельем
Сонливые очи твои?
За верность старинному чину!
За то, чтобы жить не спеша!
Авось, и распарит кручину
Хлебнувшая чаю душа!
Закрываю книгу, встаю:
- А вдруг поэт прав? – Молчит. - Пойдем-ка, распарим и нашу кручину чайком.
Не против…
А сегодня, кроме чая, купила еще и мяты, пустырника, - буду успокаивать его травами.
Приснилось: надо мной - звездное небо… но вдруг - гром, треск, желтые змеи молний!.. всё рушится… а во мне вместо ужаса - облегчение: сейчас умру легко и быстро... но тут же, захлестывает и ужас: а что если не легко и не быстро?.. а что если ещё до-олго буду лежать под обломками?
И начинаю рыдать.
Наверное, отвар успокаивающих трав помог и мне, и мужу, - уже третий день не ворчит на детей, не занудит, и даже иногда шутит.
В лес, за земляникой! Всей семьёй!
С утра-то было пасмурно, а потом и вовсе заморосило.
Но идём к лосиным кормушкам в чавкающих туфлях...
Запахи леса, травы, хвои… и вдруг, иногда - яркие, скользкие грибы под деревьями или посреди поляны. Ах, как же здорово, что не вернулись!
А потом, под навесами кормушек – бутерброды с салом, горячий чай из термоса…
Как же счастливо можно жить!
Но дождик усиливается. Спешим к электричке. Тишина… На платформе - только женщина да несколько мужчин, и стоят молча, неподвижно, чуть размытые дождем... как в фильме Бергмана. Пустая электричка тоже подкатывает тихо, слово и не по рельсам.
А дождь уже - ливнем! О стекло прозрачными кляксами разбиваются и разбиваются капли, струйками сползают вниз.
Допиваем горячий чай из термоса...
Ах, как же благостно можно жить!
2010-й
Через несколько месяцев роман мужа издадут в Приокском издательстве, но ему всё же придётся вычеркнуть несколько глав, которые редактор настаивал убрать по соображениям цензуры.
1987-й
Пришла с работы вымотанная! И хорошо, что дети не стали приставать, - занялись чем-то в другой комнате, - и я, даже не поужинав, прилегла на диванчик, отвернулась к стене, свернулась эмбриончиком: болела голова, болело сердце, да и вообще…
Но вдруг услышала от порога:
- Перевод из Тулы пришел, - голос Платона. - За роман.
Ну, и что?.. подумалось… ну, и хрен с ним, подумалось, мне и это без-раз-лич-но.
И даже умереть можно бы…
Но вошла дочка, постояла рядом, погладила по голове:
- Ма, может таблетку?
- Нет, не надо. Отлежусь, - пробурчала, не обернувшись.
Но она засобиралась куда-то.
- Куда ты? – всё же обернулась.
- Деньги с папой получать, - еще раз погладила.
А потом они вернулись, дочка протянула мне гладиолусы: «Это папа… тебе», я вяло улыбнулась, буркнула «спасибо», поставила цветы в вазочку, снова прилегла, и снова - к стене. А Платон с дочкой сидели в зале, смотрели телевизор, он распределял деньги…
Да, знаю, знаю: надо бы поздравить его, «обмыть событие», но мне даже это казалось не под силу.
И вот теперь сижу, пишу эти строки, а его деньги лежат рядом... под алыми гладиолусами.
Сегодня подошла:
- Ты возьми деньги… и давай мне в месяц по сто пятьдесят, что б регулярно получалось, а не иногда...
А вообще-то сегодня чувствую себя нормально, и потому... Может, поговорить с ним спокойненько, не срываясь?
И вышла на балкон, посидела на кастрюле, потом снова подошла к нему:
- Платон, во-первых, вот о чем хочу тебя попросить: если иногда думаешь о самоубийстве, то хоть при детях не говори об этом. Со мной тоже бывает, но... - Он пытается что-то возразить, а я: - Подожди, дай мне монолог свой закончить. - Сел на диван, опустил голову. - А во-вторых: я очень хочу, чтобы ты хоть месяца три походил на какую-нибудь постоянную работу. Я устала от тебя... - Нет, «спокойненько» не получится. - Да и вообще, мне уже давно кажется, что мы с тобой идем в разных упряжках… ты полностью поглощен своим романом, общественными проблемами и тебе нет дела до того бытового воза, который тащу я. - Сидит, скрестив руки на груди, вытянув ноги и уставившись в пол. – Не знаешь, как устаю на работе, как невыносима эта вечная экономия денег, забота о том, где что достать, чем накормить семью. Не знаешь и того, как зачастую не под силу бывают эти еженедельные поездки… на выходные дни в Карачев, где огород, который нужно выполоть, дети, которых нужно и там чем-то накормить, уход за старой, больной матерью... - Он поднимает голову, чему-то усмехается. - Да нет, не думай, что делаю из себя героиню, большинство женщин так и живут, но, по-видимому, я слабее их и очень устаю, почти исчезло ощущение радости… - Чувствую: подкатывает ком к горлу. Проклятые слезы! Не успею сказать, что хотела! - Вот дочка говорит, чтобы я просто смирилась. А у меня уже нет сил мириться и хочется, чтобы рядом был тот, на кого можно...
Нет, так и не успела закончить! Поворачиваюсь, убегаю на балкон, плюхаюсь на любимую кастрюлю, сушу лицо ветерком... и еще смотрю на летающих стрижей. Я теперь ча-асто вот так слежу за их воздушными играми, когда носятся меж домов, как в ущелье, и с такой отчаянной радостью и пронзительным весельем пищат! И полеты их всегда успокаивают… но вот сейчас слышу: щелкнул замок. Ушел... Как же хорошо, что ушёл! и что не попытался... нет, попытался… подошел, тронул за плечо:
- Ты все слишком драматизируешь.
- Может быть... Но ты иди, иди, - только рукой махнула.
2010-й
Николай Бердяев:
«Страдание имеет смысл совсем не потому, что оно необходимо и справедливо, что оно - высший закон жизни, а потому, что оно есть опыт свободы, путь человека, и что человек может обнаружить в этом пути свою духовную победу, может достигнуть освобождения и просветления, может выполнить завет любви и милосердия».
По-видимому, эти слова кажутся читателю высокопарными, оторванными от жизни, но для нас они были реальностью. Да, в годы социализма нам мало платили, плохо кормили, не давали свободно дышать, говорить, думать, пригвождая к большевистской идеологии, но мы тихо противостояли.
Так что же потеряли, страдая, а что приобрели? Всегда ли хватало сил исполнять заветы любви и милосердии, удалось ли одержать духовную победу, достигнуть какого-то просветления в этом противостоянии?
Наверное, не найти ответа на эти вопросы, но…
Но мы пытались.
Следующая глава – СОБРАТЬЯ ПО ПЕРУ
Сконвертировано и опубликовано на http://SamoLit.com/