Автобиографическая повесть «Вот прилетят стрижи…» Главы, помешенные ранее: 1 Вот прилетят стрижи… (Минувшее не проходит) 2 У лестницы вверх 3 Пробочка над крепким йодом 4 Моё тихое убежище 5 Пленительный миф весны 6 Обмануть время 7 Шарики колдовские 8 Цветы моего букета 9 Сон отлетевший 10 Последние мифы весны 11 Весенних басен книга прочтена 12 В царстве кесарей 13 Окраины сна 14 Не тем светом 15 Человек должен сам… 16 И горе им, и любо им 17 Свет и тени «Серебряных сопок» И ПРОПАДАЮТ ЛИСТЬЯ… 1985-1992-й Там, где сходится небо с землёй, удивительный лес – голубой. Но однажды, придя в этот лес голубых не нашел я чудес. Не затем ли природой самой предусмотрен обман голубой, чтобы нас к горизонту влекли голубые загадки Земли?.. Николай Иванцов… Он заведует литературным отделом в газете Обкома Партии «Рабочий», а быть на такой должности в идеологическом «органе» значит: свой, ему доверяют. Сегодня Платон отнес ему отрывок из своего романа, а тот прочитал его и сказал: - Но это же что-то незаконченное... И не взял в газету. А ведь когда я не знала ни Платона, ни его, были они друзьями, часто бродили по улочкам нашего города, по окрестностям и, полностью доверяя друг другу, - что в те времена было редкостью, - спорили, осуждали «среду», в которой приходилось жить, передавали друг другу самиздатовские книги. И именно тогда Николай написал строки, которые до сих пор Платон иногда произносит: «Не в ту среду попал кристалл, но растворяться в ней не стал…» И опять! Отнёс Платон в «Рабочий» стихи начинающего поэта, а потом несколько раз по телефону напоминал о них Николаю, но тот всё никак не прочтет! Наконец, пошел к нему, спросил: - Ну, как?.. - Нет, опять не прочитал. Ну, Платон и вспыхнул: - Пойми! Человек трудится, пашет землю, писать стихи для него – радость, а они лежат у тебя почти полгода! Не стыдно? Обиделся: - Не буду разговаривать в таком тоне. И выгнал Платона. Когда-то для меня Николай был просто «выступающим», - раза три читал свои стихи в передачах. Незаметный, щупленький, сутуловатый, каждый раз - в одном и том же сером костюмчике, но вот голова его… Ну да, весь его серенький облик как-то странно выделял и продолговатое чистое лицо с выступающими скулами, яркие губы, карие глаза с выражением тревожной взволнованности, над которыми нависал светлый чуб. Да, лицо у Николая было… не лицо, а лик. Над водой, Над мартовской водой Я кружу, тревожный и седой. Я седой пока что от лучей. Но спешит, торопится ручей. Мартовским свечением прошит, Он не мельтешит, но он спешит, Рушит снег и лед крошит, крушит. Он вершит своё и совершит. Он неумолим, и скор, и спор, Он хрустально чист, тараня сор. Ты возьми в ученики, ручей! Я седой пока лишь от лучей… Написал Платон статью о Художественном фонде и там есть строки о том, что некоторые скульпторы уже не творят что-то новое, своё, а просто зарабатывают деньги на производстве бюстов вождя революции Ленина. Отнёс ее в «Рабочий», а там главный редактор категорически отрезал: о «бюстах», мол, общественности знать не положено. Ну что?… Пришлось вычеркнуть. После летучки в газете, Платон пришел взвинченный: - И всё равно статью не отметили... - блеснул очками. - Какое-то глухое недовольство у всех вызвала. Почему? - Присел на стульчик у порога, взглянул: – Что в них задела? - Да плюнь ты… - посоветовала и уехала на работу. А вечером… Господи, он всё ещё страдает: - Как это ужасно! - Что именно? – хотя и подразумевала «что», но ободряюще улыбнулась, но он словно не заметил этого. - А одиночество наше. Если б не ты, так хоть удавись. Уходит в ванную, отжимает постиранное мною утром белье, потом в майке и бодряще порозовевший, появляется на кухне: - Ну что, деградировать? Всегда вот так и соглашаться с их правками, вычеркиваниями, идти на контакт? - Не надо, не ходи… на контакт, - опять улыбаюсь: - Лучше оставайся в своей одинокой башне, - и как всегда, если вижу, что взвинчен, завариваю ему успокаивающий чай. - Ты же видишь, что стало с твоим другом Колей, когда пошёл? А дело в том, что несколько дней назад Платон приводил его к нам. И был тот еле живой после очередного запоя. И нужно было ему срочно опохмелиться, иначе... А у меня только и было «из спиртного», что настойка березовых почек, вот и выпил её, отчего глаза стали еще краснее, а лицо серее. Ах, куда девался прежний лик!? Сидел передо мной типичный пьяница, от которого несло перегаром, дешевыми сигаретами, да и весь вид вызывал чувство жалости. Метёт метель, пугая чистотой, Гипнотизируя, влечет в безбрежность. Не там ли звук свирели золотой И наша нерастраченная нежность? Неужто отзвучали навсегда Те сладостные звуки синих далей? Метёт метелью талая вода. Метелью – влага пенится в бокале… Было у Николая две дочери, любимая жена, поэтический дар, - казалось бы, есть ради кого и чем жить! - но запои случались с ним всё чаще и чаще, стихи писать почти бросил, но Платон по-прежнему тянулся к нему, хотя было заметно, что дружба их таяла. Почему он пил? Что пытался заглушить в себе водкой? Нет, не могли понять. Заходил Коля Иванцов. За чаем рассказывал, как вербовали его в Комитет госбезопасности, а он отказывался; как в своё время проголосовал «против» на собрании, которое клеймило писателя Солженицына и как выгнали за это из газеты. Похоже, говорил правду. Но почему теперь – в «органе Партии» и заведует отделом? Ведь такое доверяют только «проверенным» журналистам. Листья бросает ветром, По тротуарам треплет… А листьям хочется кверху, К веткам больших деревьев! И припадают листья К лужам обманно синим. И пропадают листья, Вырваться не осилив… Теперь Иванцов бывает у нас редко. Но лучше б и вовсе не заходил! Каждый раз видеть его больно: стал неопрятен, лицо превратилось в какую-то помятую маску, из которой всё так же напряженно сверкают глаза, но уже с выражением мутной тоски и настороженности. Как-то Платон попытался спасти его от запоев, - устроил в лечебницу, навещал каждый день, носил туда мёд, куриные котлетки, приготовленные мною из «выданного» на работе бройлера... Но Николай сбежал оттуда. Отшумела, отгуляла осень и её потрёпанный наряд с тротуаров дворники уносят, и костры из листьев тех горят. Замерли деревья оголено, но в душе, превозмогая страх, смотрят грустно, но и просветленно, как сгорает прошлое в кострах. «Рабочий» напечатал письмо читательницы Константиновой: «Я хотела бы посмотреть ему в глаза», и это - пасквиль на Платона: «Качанов так рьяно сражается за демократию потому, что хочет урвать при ней кусок для себя». Сегодня Платон позвонил главному редактору газеты: - Кто автор этого… что обо мне? Нет, не знает тот… и в отделе писем тоже не знают. Тогда поехал в редакцию, спросил у Иванцова: не твоя ли, мол, жена, эта Константинова?.. а Николай хлопнул перед его носом дверью: - Тайну псевдонима не выдаем! Но Платон всё ж дознался: сам Иванцов и написал эту статью. Отчего, почему зимою лета грезится сладкая нега, чтоб потом заболел тоскою по веселому хрусту снега? Почему ты, покуда молод, так мотаешь время оплошно, а потом пробирает холод от сознанья, что юность - в прошлом… Платон пришел с работы, сел у порога на маленький стульчик: - Вот, опять драма у меня. – Выхожу из кухни и уже стою напротив. - И симпатичен мне этот Барабанов как человек, а принять его главой администрации области не могу, - снимает туфли, ставит под вешалку. - Недалекий он человек, мнительный, замкнутый... Плохую «главу» пришил нам Ельцин, - шутит мрачно. - Да не спеши, надо бы понаблюдать за ним хоть месяца четыре и только потом... - А-а, - машет рукой, - никакого толку из него не будет, я уже и подписи против него собираю. И воевали сегодня демократы против этого Барабанова на сессии областного Совета, а когда пришел, спросила: - Ну, что, воители, победили? - Нет, - улыбнулся, - не победили. - Вот теперь-то глава Барабанов и взъестся на вашу, только что рождённую демократическую газету, и останетесь без денег, отдаст их коммунисту «Рабочему». - Ну, что ж, - усмехнулся криво, - может, и отдаст. И накаркала! Брыкнул совсем ещё не окрепшие демократические «Известия» матёрый «Рабочий»! И называется эта статья: «Синдром комарика». И в ней облаяли и Платона, и главного редактора Артюхова, да и всю газету смешали с грязью: вот, мол, пищат в ней журналистики маленькие, незначительные, корыстолюбивые, пищат... Но на этом не успокоился «закалённый в боях» орган Партии, - через номер боднул снова. И снова автор – Николай Иванцов. И эта моя запись о Николае последняя. И потому последняя, что вскоре его не стало, - нашли в сгоревшей даче. «Но память о нём жива» среди коммунистов области: и место на кладбище для его могилы выделили в аллее почетных людей, и книга стихов, газетных публикаций Иванцова издана ими же. Как же тоскливо от всего этого и мне, и Платону! Ведь был же, был когда-то умный и обаятельный поэт, написавший строки: Не в ту среду попал кристалл, Но растворяться в ней не стал. Кристаллу не пристало Терять свойства кристалла. А впрочем… А впрочем, поэты не всегда живут так, как пишут в стихах. * * * Сконвертировано и опубликовано на http://SamoLit.com/