Сочинения Козьмы Пруткова

Биографические сведения о Козьме Пруткове

Источники:

1) Личные сведения.

2) Сочинения Козьмы Пруткова.

Сочинения Козьмы Пруткова сначала печатались исключительно в журн. «Современник» 1851, 1853–1854 и 1860–1864 гг. (в 1851 г. там помещены только три его басни, без подписи, в «Заметках Нового Поэта»). Впоследствии в первых 1860-х гг. несколько (преимущественно слабейших) его произведений было напечатано в журн. «Искра»; а в 1861 г. была помещена в журн. «Развлечение», № 18, комедия его «Любовь и Силин». Затем в 1881 г. напечатана в первый раз в газ. «Новое время», № 2026, басня «Звезда и брюхо». Вот все издания, в которых были напечатаны сочинения Козьмы Пруткова.

В настоящее Полное собрание сочинения Козьмы Пруткова вошло все, что было им когда-либо напечатано, кроме следующего: а) стихотворений: «Возвращение из Кронштадта», «К друзьям после женитьбы», «К толпе», эпиграмма о Диогене, то же о Лизимахе и басня «Пятки некстати», б) нескольких афоризмов, в) нескольких «выдержек из записок деда», г) комедии «Любовь и Силин» и д) проекта: «О введении единомыслия в России». Из числа этих, не вошедших в настоящее издание произведений К. Пруткова, стихотворения, афоризмы и рассказы деда исключены им самим из подготовляющегося собрания его сочинений по их слабости; ком. «Любовь и Силин» исключена им потому, что была напечатана без его ведома, ранее окончательной ее отделки; а проект «о единомыслии» исключен издателями потому, что составляет служебное, а не литературное произведение К. Пруткова. Но, кроме напечатанных прежде сочинений Козьмы Пруткова, в настоящее издание вошло немало таких, которые еще не были в печати.

3) «Некролог Козьмы Петровича Пруткова», в журн. «Современник», 1863, кн. IV, за подписью К. И. Шерстобитова [В «С.-Петербургских ведомостях» 1876 г. были напечатаны вымышленные сведения о Козьме Пруткове, неправильно подписанные тоже фамилиею К. И. Шерстобитова]

4) «Корреспонденция» г. Алексея Жемчужникова, в газ. «С.-Петербургские ведомости», 1874, № 37, по поводу изданной г. Гербелем «Хрестоматии для всех». 5) Статьи: «Защита памяти Козьмы Пруткова», в газ. «Новое время», 1877, № 892 и 1881, № 2026, за подписью: «Непременный член Козьмы Пруткова». 6) Письмо к редактору журнала «Век» от г. Владимира Жемчужникова, в газ.: «Голос», 1883, № 40 и «Новое время», 1883, № 2496. 7) Статья: «Происхождение псевдонима Козьмы Пруткова» г. А. Жемчужникова, помещенная в «Новостях», 1883, № 20.

Козьма Петрович Прутков провел всю свою жизнь, кроме годов детства и раннего отрочества, в государственной службе: сначала по военному ведомству, а потом по гражданскому. Он родился 11 апреля 1803 г.; скончался 13 января 1863 г.

В «Некрологе» и в других статьях о нем было обращено внимание на следующие два факта: во-первых, что он помечал все свои печатные прозаические статьи 11-м числом апреля или иного месяца; и во-вторых, что он писал свое имя: Козьма, а не Кузьма. Оба эти факта верны; но первый из них истолковывался ошибочно. Полагали, будто он, помечая свои произведения 11-м числом, желал ознаменовать каждый раз день своего рождения; на самом же деле он ознаменовывал такою пометою не день рождения, а свое замечательное сновидение, вероятно только случайно совпавшее с днем его рождения и имевшее влияние на всю его жизнь. Содержание этого сновидения рассказано далее, со слов самого Козьмы Пруткова. Что же касается способа писания им своего имени, то в действительности он писался даже не «Козьма», но Косьма, как знаменитые его соименники: Косъма и Дамиан, Косъма Минин, Косъма Медичи и немногие подобные.

В 1820 г. он вступил в военную службу, только для мундира, и пробыл в этой службе всего два года с небольшим, в гусарах. В это время и привиделся ему вышеупомянутый сон. Именно: в ночь с 10 на И апреля 1823 г., возвратясь поздно домой с товарищеской попойки и едва прилегши на койку, он увидел перед собой голого бригадного генерала, в эполетах, который, подняв его с койки за руку и не дав ему одеться, повлек его молча по каким-то длинным и темным коридорам, на вершину высокой и остроконечной горы, и там стал вынимать перед ним из древнего склепа разные драгоценные материи, показывая их ему одну за другою и даже прикидывая некоторые из них к его продрогшему телу. Прутков ожидал с недоумением и страхом развязки этого непонятного события; но вдруг от прикосновения к нему самой дорогой из этих материй он ощутил во всем теле сильный электрический удар, от которого проснулся весь в испарине. Неизвестно, какое значение придавал Козьма Петрович Прутков этому видению. Но, часто рассказывая о нем впоследствии, оп всегда приходил в большое волнение и заканчивал свой рассказ громким возгласом: «В то же утро, едва проснувшись, я решил оставить полк и подал в отставку; а когда вышла отставка, я тотчас определился на службу по министерству финансов, в Пробирную Палатку, где и останусь навсегда!» — Действительно, вступив в Пробирную Палатку в 1823 г., он оставался в ней до смерти, т. е. до 13 января 1863 года. Начальство отличало и награждало его. Здесь, в этой Палатке, он удостоился получить все гражданские чины, до действительного статского советника включительно, и наивысшую должность: директора Пробирной Палатки; а потом — и орден св. Станислава 1-й степени, который всегда прельщал его, как это видно из басни «Звезда и брюхо».

Вообще он был очень доволен своею службою. Только в период подготовления реформ прошлого царствования он как бы растерялся. Сначала ему казалось, что из-под него уходит почва, и он стал роптать, повсюду крича о рановременности всяких реформ и о том, что он «враг всех так называемых вопросов!». Однако потом, когда неизбежность реформ сделалась несомненною, он сам старался отличиться преобразовательными проектами и сильно негодовал, когда эти проекты его браковали по их очевидной несостоятельности. Он объяснял это завистью, неуважением опыта и заслуг и стал впадать в уныние, даже приходил в отчаяние. В один из моментов такого мрачного отчаяния он написал мистерию: «Сродство мировых сил», впервые печатаемую в настоящем издании и вполне верно передающую тогдашнее болезненное состояние его духа [В таком же состоянии духа он написал стихотворение «Перед морем житейским», тоже впервые печатаемое в настоящей издании]. Вскоре, однако, он успокоился, почувствовал вокруг себя прежнюю атмосферу, а под собою — прежнюю почву. Он снова стал писать проекты, но уже стеснительного направления, и они принимались с одобрением. Это дало ему основание возвратиться к прежнему самодовольству и ожидать значительного повышения по службе. Внезапный нервный удар, постигший его в директорском кабинете Пробирной Палатки, при самом отправлении службы, положил предел этим надеждам, прекратив его славные дни. В настоящем издании помещено в первый раз его «Предсмертное» стихотворение, недавно найденное в секретном деле Пробирной Палатки.

Но как бы ни были велики его служебные успехи и достоинства, они одни не доставили бы ему даже сотой доли той славы, какую он приобрел литературного своею деятельностью. Между тем он пробыл в государственной службе (считая гусарство) более сорока лет, а на литературном поприще действовал гласно только пять лет (в 1853-54 и в 1860-х годах).

До 1850 г., именно до случайного своего знакомства с небольшим кружком молодых людей, состоявшим из нескольких братьев Жемчужниковых и двоюродного их брата, графа Алексея Константиновича Толстого, — Козьма Петрович Прутков и не думал никогда ни о литературной, ни о какой-либо другой публичной деятельности. Он понимал себя только усердным чиновником Пробирной Палатки и далее служебных успехов не мечтал ни о чем. В 1850 г. граф А. К. Толстой и Алексей Михайлович Жемчужников, не предвидя серьезных последствий от своей затеи, вздумали уверить его, что видят в нем замечательные дарования драматического творчества. Он, поверив им, написал под их руководством комедию «Фантазия», которая была исполнена на сцене с. — петербургского Александрийского театра, в высочайшем присутствии, 8 января 1851 г., в бенефис тогдашнего любимца публики, г. Максимова 1-го. В тот же вечер, однако, она была изъята из театрального репертуара, по особому повелению; это можно объяснить только своеобразностью сюжета и дурною игрою актеров. Она впервые печатается лишь теперь.

Эта первая неудача не охладила начинавшего писателя ни к его новым приятелям, ни к литературному поприщу. Он, очевидно, стал уже верить в свои литературные дарования. Притом упомянутый Алексей Жемчужников и брат его Александр ободрили его, склонив заняться сочинением басен. Он тотчас же возревновал славе И. А. Крылова, тем более, что И. А. Крылов тоже состоял в государственной службе и тоже был кавалером ордена св. Станислава 1-й степени. В таком настроении он написал три басни! «Незабудки и запятки», «Кондуктор и тарантул» и «Цапля и беговые дрожки»; они были напечатаны в журн. «Современник» (1851 г., кн. XI, в «Заметках Нового Поэта») и очень понравились публике. Известный литератор Дружинин поместил о них весьма сочувственную статью, кажется, в журнале «Библиотека для чтения».

Делая эти первые шаги в литературе, Козьма Петрович Прутков не думал, однако, предаться ей. Он только подчинялся уговариваниям своих новых знакомых. Ему было приятно убеждаться в своих новых дарованиях, но он боялся и не желал прослыть литератором; поэтому он скрывал свое имя перед публикою. Первое свое произведение, комедию «Фантазия», он выдал на афише за сочинение каких-то «Y и Z»; а свои первые три басни, названные выше, он отдал в печать без всякого имени. Так было до 1852 г.; но в этом году совершился в его личности коренной переворот под влиянием трех лиц из упомянутого кружка: графа А. К. Толстого, Алексея Жемчужникова и Владимира Жемчужникова. Эти три лица завладели им, взяли его под свою опеку и развили в нем те типические качества, которые сделали его известным под именем Козьмы Пруткова. Он стал самоуверен, самодоволен, резок; он начал обращаться к публике «как власть имеющий»; и в этом своем новом и окончательном образе он беседовал с публикою в течение пяти лет, в два приема, именно: в 1853-54 годах, помещая свои произведения в журн. «Современник», в отделе «Ералаш», под общим заглавием: «Досуги Козьмы Пруткова»; и в 1860-64 годах, печатаясь в том же журнале в отделе «Свисток», под общим заглавием «Пух и перья (Daunen und Federn)». Кроме того, в течение второго появления его перед публикою некоторые его произведения (см. об этом в первой выноске настоящего очерка) были напечатаны в журн. «Искра» и одно в журн. «Развлечение», 1861 г., № 18. Промежуточные шесть лет, между двумя появлениями Козьмы Пруткова в печати, были для него теми годами томительного смущения и отчаяния, о коих упомянуто выше.

В оба свои кратковременные явления в печати Козьма Прутков оказался поразительно разнообразным, именно: и стихотворцем, и баснописцем, и историком (см. его «Выдержки из записок деда»), и философом (см. его «Плоды раздумья»), и драматическим писателем. Л после его смерти обнаружилось, что в это же время он успевал писать правительственные проекты, как смелый и решительный администратор (см. его проект: «О введении единомыслия в России», напечатанный без этого заглавия, при его некрологе, в «Современнике», 1863 г., кн. IV). И во всех родах этой разносторонней деятельности он был одинаково резок, решителен, самоуверен. В этом отношении он был сыном своего времени, отличавшегося самоуверенностью и неуважением препятствий. То было, как известно, время знаменитого учения: «усердие все превозмогает». Едва ли даже не Козьма Прутков первый формулировал это учение в означенной фразе, когда был еще в мелких чинах? По крайней мере, оно находится в его «Плодах раздумья» под № 84. Верный этому учению и возбужденный своими опекунами, Козьма Прутков не усомнился в том, что ему достаточно только приложить усердие, чтобы завладеть всеми знаниями и дарованиями. Спрашивается, однако: 1) чему же обязан Козьма Прутков тем, что, при таких невысоких его качествах, он столь быстро приобрел и доселе сохраняет за собою славу и сочувствие публики? и 2) чем руководились его опекуны, развив в нем эти качества?

Для разрешения этих важных вопросов необходимо вникнуть в сущность дела, «посмотреть в корень», по выражению Козьмы Пруткова; и тогда личность Козьмы Пруткова окажется столь же драматичною и загадочною, как личность Гамлета. Они обе не могут обойтись без комментариев, и обе внушают сочувствие к себе, хотя по различным причинам. Козьма Прутков был, очевидно, жертвою трех упомянутых лиц, сделавшихся произвольно его опекунами или клевретами. Они поступили с ним как «ложные друзья», выставляемые в трагедиях и драмах. Они, под личиною дружбы, развили в нем такие качества, которые желали осмеять публично. Под их влиянием он перенял от других людей, имевших успех: смелость, самодовольство, самоуверенность, даже наглость и стал считать каждую свою мысль, каждое свое писание и изречение — истиною, достойною оглашения. Он вдруг счел себя сановником в области мысли и стал самодовольно выставлять свою ограниченность и свое невежество, которые иначе остались бы неизвестными вне стен Пробирной Палатки. Из этого видно, впрочем, что его опекуны, или «ложные друзья», не придали ему никаких новых дурных качеств: они только ободрили его и тем самым они вызвали наружу такие его свойства, которые таились до случая. Ободренный своими клевретами, он уже сам стал требовать, чтобы его слушали; а когда его стали слушать, он выказал такое самоуверенное непонимание действительности, как будто над каждым его словом и произведением стоит ярлык; «все человеческое мне чуждо».

Самоуверенность, самодовольство и умственная ограниченность Козьмы Пруткова выразились особенно ярко в его «Плодах раздумья», т. е. в его «Мыслях и афоризмах». Обыкновенно форму афоризмов употребляют для передачи выводов житейской мудрости; но Козьма Прутков воспользовался ею иначе. Он в большей части своих афоризмов или говорит с важностью «казенные» пошлости, или вламывается с усилием в открытые двери, или высказывает такие «мысли», которые не только не имеют соотношения с его временем и страною, но как бы находятся вне всякого времени и какой бы ни было местности. При этом в его афоризмах часто слышится не совет, не наставление, а команда. Его знаменитое «Бди!» напоминает военную команду: «Пли!» Да и вообще Козьма Прутков высказывался так самодовольно, смело и настойчиво, что заставил уверовать в свою мудрость. По пословице: «смелость города берет», Козьма Прутков завоевал себе смелостью литературную славу. Будучи умственно ограниченным, он давал советы мудрости; не будучи поэтом, он писал стихи и драматические сочинения; полагая быть историком, он рассказывал анекдоты, не имея ни образования, ни хотя бы малейшего понимания потребностей отечества, он сочинял для него проекты управления. — «Усердие все превозмогает!..»

Упомянутые трое опекунов Козьмы Пруткова заботливо развили в нем такие качества, при которых он оказывался вполне ненужным для своей страны; и, рядом с этим, они безжалостно обобрали у него все такие, которые могли бы сделать его хотя немного полезным. Присутствие первых и отсутствие вторых равно комичны, а как при этом в Козьме Пруткове сохранилось глубокое, прирожденное добродушие, делающее его невинным во всех выходках, то он оказался забавным и симпатичным. В этом и состоит драматичность его положения. Поэтому он и может быть справедливо назван жертвою своих опекунов: он бессознательно и против своего желания забавлял, служа их целям. Не будь этих опекунов, он едва ли решился бы, пока состоял только в должности директора Пробирной Палатки, так откровенно, самоуверенно и самодовольно разоблачиться перед публикою.

Но справедливо ли укорять опекунов Козьмы Пруткова за то, что они выставили его с забавной стороны? Ведь только через это они доставили ему славу и симпатию публики; а Козьма Прутков любил славу. Он даже печатно отвергал справедливость мнения, будто «слава — дым». Он печатно сознавался, что «хочет славы», что «слава тешит человека». Опекуны его угадали, что он никогда не поймет комичности своей славы и будет ребячески наслаждаться ею. И он действительно наслаждался своею славою с увлечением, до самой своей смерти, всегда веря в необыкновенные и разнообразные свои дарования. Он был горд собою и счастлив: более этого не дали бы ему самые благонамеренные опекуны.

Слава Козьмы Пруткова установилась так быстро, что в первый же год своей гласной литературной деятельности (в 1853 г.) он уже занялся приготовлением отдельного издания своих сочинений с портретом. Для этого были тогда же приглашены им трое художников, которые нарисовали и перерисовали на камень его портрет, отпечатанный в том же 1853 году, в литографии Тюлина, в значительном количестве экземпляров [Художники эти — тогдашние ученики Академии художеств, занимавшиеся и жившие вместе: Лев Михайлович Ж е мчужников, Александр Егорович Вейдеман и Лев Феликсович Лагорио. Подлинный их рисунок сохранился до сих пор у Л. М. Жемчужникова. Упоминаемая здесь литография Тюлина находилась в С.-Петербурге на Васильевском острову по 5-й линии, против Академии художеств]. Тогдашняя цензура почему-то не разрешила выпуска этого портрета; вследствие этого не состоялось и все издание. В следующем году оказалось, что все отпечатанные экземпляры портрета, кроме пяти, удержанных издателями тотчас по отпечатании, пропали, вместе с камнем, при перемене помещения литографии Тюлина [Так было объявлено г. Тюлиным В. М. Жемчужников] в 1854 г. в новом помещении литографии. Впоследствии некоторые лица приобрели эти пропавшие экземпляры покупкой на Апраксином дворе]; вот почему при настоящем издании приложена фотогиалотипная копия, в уменьшенном формате, с одного из уцелевших экземпляров того портрета, а не подлинные оттиски.

Дорожа памятью о Козьме Пруткове, нельзя не указать и тех подробностей его наружности и одежды, коих передачу в портрете он вменял художникам в особую заслугу; именно: искусно подвитые и всклоченные, каштановые, с проседью, волоса; две бородавочки: одна вверху правой стороны лба, а другая вверху левой скулы; кусочек черного английского пластыря на шее, под правою скулой, на месте постоянных его бритвенных порезов; длинные, острые концы рубашечного воротника, торчащие из-под цветного платка, повязанного на шее широкою и длинною петлею; плащ-альмавива, с черным бархатным воротником, живописно закинутый одним концом за плечо; кисть левой руки, плотно обтянутая белою замшевого перчаткою особого покроя, выставленная из-под альмавивы, с дорогими перстнями поверх перчатки (эти перстни были ему пожалованы при разных случаях).

Когда портрет Козьмы Пруткова был уже нарисован на камне, он потребовал, чтобы внизу была прибавлена лира, от которой исходят вверх лучи. Художники удовлетворили это его желание, насколько было возможно в оконченном уже портрете; но в уменьшенной копии с портрета, приложенной к настоящему изданию, эти поэтические лучи, к сожалению, едва заметны.

Козьма Прутков никогда не оставлял намерения издать отдельно свои сочинения. В 1860 г. он даже заявил печатно (в журн. «Современник», в выноске к стихотворению «Разочарование») о предстоящем выходе их в свет; но обстоятельства мешали исполнению этого его намерения до сих пор. Теперь оно осуществляется, между прочим, и для охранения типа и литературных прав Козьмы Пруткова, принадлежащих исключительно литературным его образователям, поименованным в настоящем очерке.

Ввиду являвшихся в печати ошибочных указаний на участие в деятельности Козьмы Пруткова разных других лиц, представляется нелишним повторить сведения о сотрудничестве их:

Во-первых: литературную личность Козьмы Пруткова создали и разработали три лица, именно: граф Алексей Константинович Толстой, Алексей Михайлович Жемчужников и Владимир Михайлович Жемчужников.

Во-вторых: сотрудничество в этом деле было оказано двумя лицами, в определенном здесь размере, именно:

1) Александром Михайловичем Жемчужниковым, принимавшим весьма значительное участие в сочинении не только трех басен: «Незабудки и запятки», «Кондуктор и тарантул» и «Цапля и беговые дрожки», но также комедии «Блонды» и недоделанной комедии «Любовь и Силин» (см. о ней в начальной выноске), и

2) Петром Павловичем Ершовым, известным сочинителем сказки «Конек-горбунок», которым было доставлено несколько куплетов, помещенных во вторую картину оперетты: «Черепослов, сиречь Френолог» [П. П. Ершов лично передал эти куплеты В. М. Жемчужникову в Тобольске, в 1854 г., заявив желание: «Пусть ими воспользуется Козьма Прутков, потому что сам я уже ничего не пишу». Кстати заметить: в биографии П. П. Ершова, напечатанной г. Ярославцевым в 1872 г., на стр. 49 помещен отрывок из письма Ершова от 5 марта 1837 г., в котором он упоминает о «куплетцах» для водевиля «Черепослов», написанного приятелем его «Ч-жовым». Не эти ли «куплетцы» и были в 1854 г. переданы П. П. Ершовым? При них было и заглавие «Черепослов».].

И в-третьих: засим, никто — ни из редакторов и сотрудников журнала «Современник», ни из всех прочих русских писателей — не имел в авторстве Козьмы Пруткова ни малейшего участия.

13 января 1884 г.

Досуги и Пух и перья (Daunen und Federn)

Поощрение столь же необходимо гениальному писателю, сколь необходима канифоль смычку виртуоза.

Плоды раздумья Козьмы Пруткова

Предисловие

Читатель, вот мои «Досуги»… Суди беспристрастно! Это только частица написанного. Я пишу с детства. У меня много неконченного. Издаю пока отрывок. Ты спросишь: зачем? Отвечаю: я хочу славы, слава тешит человека. Слава, говорят, «дым»; это неправда. Я этому не верю!

Я поэт, поэт даровитый! Я в этом убедился, читая других: если они поэты, так и я тож. Суди, говорю, сам. Да суди беспристрастно. Я ищу справедливости, снисхождения не надо, я не прошу снисхождения!..

Читатель, до свидания! Коли эти сочинения понравятся, прочтешь и другие. Запас у меня велик, материалов много; нужен только зодчий, нужен архитектор; я хороший архитектор!

Читатель прощай! Смотри же читай со вниманием, да не поминай лихом!

Твой доброжелатель — Козьма Прутков.

11 апреля 1953 г. (annus, i)

Письмо

Известного Козьмы Пруткова неизвестному фельетонисту «С.-Петербургских ведомостей» (1854 г.) по поводу статьи сего последнего [1]

Фельетонист, я пробежал твою статейку в № 80 «С.-Петербургских ведомостей». Ты в ней упоминаешь обо мне; это ничего. Но ты в ней неосновательно хулишь меня! За это не похвалю, хотя ты, очевидно, домогаешься моей похвалы.

Ты утверждаешь, что я пишу пародии? Отнюдь!.. Я совсем не пишу пародий! Я никогда не писал пародий! Откуда ты взял, будто я пишу пародии?! Я просто анализировал в уме своем большинство поэтов, имевших успех; этот анализ привел меня к синтезису; ибо дарования, рассыпанные между другими поэтами порознь, оказались совмещенными все во мне едином!.. Прийдя к такому сознанию, я решился писать. Решившись писать, я пожелал славы. Пожелав славы, я избрал вернейший к ней путь: подражание именно тем поэтам, которые уже приобрели ее в некоторой степени. Слышишь ли? — «подражание», а не пародию!.. Откуда же ты взял, будто я пишу пародии?!

В этом направлении написан мною и «Спор древних греческих философов об изящном». Как же ты, фельетонист, уверяешь, будто для него «нет образца в современной литературе»? Я, твердый в своем направлении, как кремень, не мог бы и написать этот «Спор», если бы не видел для него «образца в современной литературе»!.. Тебе показалась устарелою форма этого «Спора»; и тут не так! Форма самая обыкновенная, разговорная, драматическая, вполне соответствующая этому, истинно драматическому, моему созданию!.. Да и где ты видел, чтобы драматические произведения были написаны не в разговорной форме?!

Затем ты, подобно другим, приписываешь, кажется, моему перу и «Гномов» и прочие «Сцены из обыденной жизни»? [Под этими заглавиями были помещены в «Современнике» чужие, т. е. не мои, хотя также очень хорошие произведения, на страницах «Ералаши». Смешивать эти произведения с моими могут только люди, не имеющие никакого вкуса и ничего не понимающие! Примечание К. Пруткова] О, это жестокая ошибка! Ты вчитайся в оглавление, вникни в мои произведения и тогда поймешь, как дважды два четыре: что в «Ералаши» мое и что не мое!..

Послушай, фельетонист! — я вижу по твоему слогу, что ты еще новичок в литературе; однако ты уже успел набить себе руку; это хорошо! Теперь тебе надо добиваться славы; слава тешит человека!.. Слава, говорят, «дым»; но это неправда! Ты не верь этому, фельетонист! — Итак, во имя литературной твоей славы, прошу тебя: не называй вперед моих произведений пародиями! Иначе я тоже стану уверять, что все твои фельетоны не что иное, как пародии; ибо они как две капли воды похожи на все прочие газетные фельетоны!

Между моими произведениями, напротив, не только нет пародий, но даже не всё подражание; а есть настоящие, неподдельные и крупные самородки!.. Вот ты так пародируешь меня, и очень неудачно! Напр., ты говоришь: «Пародия должна быть направлена против чего-нибудь, имеющего более или менее (!) серьезный смысл; иначе она будет пустою забавою». Да это прямо из моего афоризма: «Бросая в воду камешки, смотри на круги, ими образуемые; иначе такое бросание будет пустою забавою!..»

В написанном небрежно всегда будет много недосказанного, неконченого (d'inacheve).

Твой доброжелатель

Козьма Прутков

Стихотворения

Мой портрет

Когда в толпе ты встретишь человека,

Который наг[2];

Чей лоб мрачней туманного Казбека,

Неровен шаг;

Кого власы подъяты в беспорядке;

Кто, вопия,

Всегда дрожит в нервическом припадке, —

Знай: это я!

Кого язвят со злостью вечно новой,

Из рода в род;

С кого толпа венец его лавровый

Безумно рвет;

Кто ни пред кем спины не клонит гибкой, —

Знай: это я!..

В моих устах спокойная улыбка,

В груди — змея!

Незабудки и запятки (Басня)

Трясясь Пахомыч на запятках,

Пук незабудок вез с собой;

Мозоли натерев на пятках,

Лечил их дома камфарой.

Читатель! в басне сей откинув незабудки,

Здесь помещенные для шутки,

Ты только это заключи:

Коль будут у тебя мозоли,

То, чтоб избавиться от боли,

Ты, как Пахомыч наш, их камфарой лечи.

Честолюбие

Дайте силу мне Самсона;

Дайте мне Сократов ум;

Дайте легкие Клеона,

Оглашавшие форум;

Цицерона красноречье,

Ювеналовскую злость,

И Эзопово увечье,

И магическую трость!

Дайте бочку Диогена;

Ганнибалов острый меч,

Что за славу Карфагена

Столько вый отсек от плеч!

Дайте мне ступню Психеи,

Сапфы женственной стишок,

И Аспазьины затеи,

И Венерин поясок!

Дайте череп мне Сенеки;

Дайте мне Вергильев стих —

Затряслись бы человеки

От глаголов уст моих!

Я бы, с мужеством Ликурга,

Озираяся кругом,

Стогны все Санктпетербурга

Потрясал своим стихом!

Для значения инова

Я исхитил бы из тьмы

Имя славное Пруткова,

Имя громкое Козьмы!

Кондуктор и тарантул (Басня)

В горах Гишпании тяжелый экипаж

С кондуктором отправился в вояж.

Гишпанка, севши в нем, немедленно заснула;

А муж ее меж тем, увидя тарантула,

Вскричал: «Кондуктор, стой!

Приди скорей! ах, боже мой!»

На крик кондуктор поспешает

И тут же веником скотину выгоняет,

Примолвив: «Денег ты за место не платил!» —

И тотчас же- его пятою раздавил.

Читатель! разочти вперед свои депансы[3],

Чтоб даром не дерзать садиться в дилижансы,

И норови, чтобы отнюдь

Без денег не пускаться в путь;

Не то случится и с тобой, что с насекомым,

Тебе знакомым.

Поездка в Кронштадт

Посвящено сослуживцу моему по министерству финансов, г. Бенедиктову

Пароход летит стрелою,

Грозно мелет волны в прах

И, дымя своей трубою,

Режет след в седых волнах.

Пена клубом. Пар клокочет.

Брызги перлами летят.

У руля матрос хлопочет.

Мачты в воздухе торчат.

Вот находит туча с юга,

Все чернее и черней…

Хоть страшна на суше вьюга,

Но в морях еще страшней!

Гром гремит, и молньи блещут.

Мачты гнутся, слышен треск…

Волны сильно в судно хлещут…

Крики, шум, и вопль, и плеск!

На носу один стою я[4],

И стою я, как утес.

Морю песни в честь пою я,

И пою я не без слез.

Море с ревом ломит судно.

Волны пенятся кругом.

Но и судну плыть нетрудно

С Архимедовым винтом.

Вот оно уж близко к цели.

Вижу, — дух мой объял страх!

Ближний след наш еле-еле,

Еле видится в волнах…

А о дальнем и помину,

И помину даже нет;

Только водную равнину,

Только бури вижу след!..

Так подчас и в нашем мире:

Жил, писал поэт иной,

Звучный стих ковал на лире

И — исчез в волне мирской!..

Я мечтал. Но смолкла буря;

В бухте стал наш пароход.

Мрачно голову понуря,

Зря на суетный народ:

«Так, — подумал я, — на свете

Меркнет светлый славы путь;

Ах, ужель я тоже в Лете

Утону когда-нибудь?!»

Мое вдохновение

Гуляю ль один я по Летнему саду[5],

В компанье ль с друзьями по парку хожу,

В тени ли березы плакучей присяду,

На небо ли молча с улыбкой гляжу —

Все дума за думой в главе неисходно,

Одна за другою докучной чредой,

И воле в противность и с сердцем несходпо,

Теснятся, как мошки над теплой водой!

И, тяжко страдая душой безутешной,

Не в силах смотреть я на свет и людей:

Мне свет представляется тьмою кромешной;

А смертный — как мрачный, лукавый злодей!

И с сердцем незлобным и с сердцем смиренным,

Покорствуя думам, я делаюсь горд;

И бью всех и раню стихом вдохновенным,

Как древний Атилла, вождь дерзостных орд…

И кажется мне, что тогда я главою

Всех выше, всех мощью духовной сильней,

И кружится мир под моею пятою,

И делаюсь я все мрачней и мрачней!..

И, злобы исполнясь, как грозная туча,

Стихами я вдруг над толпою прольюсь:

И горе подпавшим под стих мой могучий!

Над воплем страданья я дико смеюсь.

Цапля и беговые дрожки (Басня)

На беговых помещик ехал дрожках.

Летела цапля; он глядел.

«Ах! почему такие ножки

Мне Зевес не дал в удел?»

А цапля тихо отвечает:

«Не знаешь ты, Зевес то знает!»

Пусть баснь сию прочтет всяк строгий семьянин:

Коль ты татарином рожден, так будь татарин;

Коль мещанином — мещанин,

А дворянином — дворянин.

Но если ты кузнец и захотел быть барин,

То знай, глупец,

Что, наконец,

Не только не дадут тебе те длинны ножки,

Но даже отберут коротенькие дрожки.

Юнкер Шмидт

Вянет лист. Проходит лето.

Иней серебрится…

Юнкер Шмидт из пистолета

Хочет застрелиться.

Погоди, безумный, снова

Зелень оживится!

Юнкер Шмидт! честное слово,

Лето возвратится!

Разочарование

Я. П. Полонскому

Поле. Ров. На небе солнце.

А в саду, за рвом, избушка.

Солнце светит. Предо мною

Книга, хлеб и пива кружка.

Солнце светит. В клетках птички.

Воздух жаркий. Вкруг молчанье.

Вдруг проходит прямо в сена

Дочь хозяйкина, Малавъя.

Я иду за нею следом.

Выхожу я также в сенцы;

Вижу: дочка на веревке

Расстилает полотенцы.

Говорю я ей с упреком:

«Что ты мыла? не жилет ли?

И зачем на нем не шелком,

Ниткой ты подшила петли?»

А Маланья, обернувшись,

Мне со смехом отвечала:

Ну так что ж, коли не шелком?

Я при вас ведь подшивала!»

И затем пошла на кухню.

Я туда ж за ней вступаю.

Вижу: дочь готовит тесто

Для обеда к караваю.

Обращаюсь к пей с упреком:

«Что готовишь? не творог ли?»

«Тесто к караваю». — «Тесто?»

«Да; вы, кажется, оглохли?»

И, сказавши, вышла в садик.

Я туда ж, взяв пива кружку.

Вижу: дочка в огороде

Рвет созревшую петрушку.

Говорю опять с упреком:

«Что нашла ты? уж не гриб ли?»

«Все болтаете пустое!

Вы и так, кажись, охрипли».

Пораженный замечаньем,

Я подумал: «Ах, Маланья!

Как мы часто детски любим

Недостойное вниманья!»

Эпиграмма № I

«Вы любите ли сыр?» — спросили раз ханжу.

«Люблю, — он отвечал, — я вкус в нем нахожу».

Червяк и попадья[6] (Басня)

Однажды к попадье заполз червяк за шею;

И вот его достать велит она лакею.

Слуга стал шарить попадью…

«Но что ты делаешь?!» — «Я червяка давлю».

Ах, если уж заполз к тебе червяк за шею,

Сама его дави и не давай лакею.

Аквилон

В память г. Бенедиктову

С сердцем грустным, с сердцем полным

Дувр оставивши, в Кале

Я по ярым, гордым волнам

Полетел на корабле.

То был плаватель могучий,

Крутобедрый гений вод,

Трехмачтовый град пловучий,

Стосаженный скороход.

Он, как конь донской породы,

Шею вытянув вперед,

Грудью сильной режет воды,

Грудью смелой в волны прет.

И, как сын степей безгранных,

Мчится он поверх пучин

На крылах своих пространных,

Будто влажный сарацин.

Гордо волны попирает

Моря страшный властелин,

И чуть-чуть не досягает

Неба чудный исполин.

Но вот-вот уж с громом тучи

Мчит Борей с полнощных стран.

Укроти свой бег летучий,

Вод соленых ветеран!..

Нет! гигант грозе не внемлет;

Не страшится он врага.

Гордо голову подъемлет,

Вздулись верви и бока,

И бегун морей высокий

Волнорежущую грудь

Пялит в волны и широкий

Прорезает в море путь.

Восшумел Борей сердитый,

Раскипелся, восстонал;

И, весь пеною облитый,

Набежал девятый вал.

Великан наш накренился,

Бортом воду зачерпнул;

Парус в море погрузился;

Богатырь наш потонул…

И страшный когда-то ристатель морей

Победную выю смиренно склоняет;

И с дикою злобой свирепый Борей

На жертву тщеславья взирает.

И мрачный, как мрачные севера ночи,

Он молвит, насупивши брови на очи:

«Все водное — водам, а смертное — смерти;

Все влажное — влагам, а твердое — тверди!»

И, послушные веленьям,

Ветры с шумом понеслись,

Парус сорвали в мгновенье;

Доски с трескам сорвались.

И все смертные уныли,

Сидя в страхе на досках,

И неволею поплыли,

Колыхаясь на волнах.

Я один, на мачте сидя,

Руки мощные скрестив,

Ничего кругом не видя,

Зол, спокоен, молчалив.

И хотел бы я во гневе,

Морю грозному в укор,

Стих, в моем созревшем чреве,

Изрыгнуть, водам в позор!

Но они с немой отвагой,

Мачту к берегу гоня,

Лишь презрительною влагой

Дерзко плескают в меня.

И вдруг, о спасенье своем помышляя,

Заметив, что боле не слышен уж гром,

Без мысли, но с чувством на влагу взирая,

Я гордо стал править веслом.

Желания поэта

Хотел бы я тюльпаном быть,

Парить орлом по поднебесью,

Из тучи ливнем воду лить

Иль волком выть по перелесью.

Хотел бы сделаться сосною,

Былинкой в воздухе летать,

Иль солнцем землю греть весною,

Иль в роще иволгой свистать.

Хотел бы я звездой теплиться,

Взирать с небес на дольний мир,

В потемках по небу скатиться,

Блистать, как яхонт иль сапфир.

Гнездо, как пташка, вить высоко,

В саду резвиться стрекозой,

Кричать совою одиноко,

Греметь в ушах ночной грозой…

Как сладко было б на свободе

Свой образ часто так менять

И, век скитаясь по природе,

То утешать, то устрашать!

Память прошлого

Как будто из Гейне

Помню я тебя ребенком,

Скоро будет сорок лет;

Твой передничек измятый,

Твой затянутый корсет.

Было в нем тебе неловко;

Ты сказала мне тайком:

«Распусти корсет мне сзади;

Не могу я бегать в нем».

Весь исполненный волненья,

Я корсет твой развязал…

Ты со смехом убежала,

Я ж задумчиво стоял.

Разница вкусов[7] (Басня)

Казалось бы, ну как не знать

Иль не слыхать

Старинного присловья,

Что спор о вкусах — пустословье?

Однако ж раз, в какой-то праздник,

Случилось так, что с дедом за столом,

В собрании гостей большом,

О вкусах начал спор его же внук, проказник.

Старик, разгорячась, сказал среди обеда:

«Щенок! тебе ль порочить деда?

Ты молод: все тебе и редька и свинина;

Глотаешь в день десяток дынь;

Тебе и горький хрен — малина,

А мне и бланманже — полынь!»

Читатель! в мире так устроено издавна:

Мы разнимся в судьбе,

Во вкусах и подавно;

Я это басней пояснил тебе.

С ума ты сходишь от Берлина;

Мне ж больше нравится Медынь.

Тебе, дружок, и горький хрен — малина,

А мне и бланманже — полынь.

Письмо из Коринфа (Древнее греческое)

Посвящено г. Щербине

Я недавно приехал в Коринф.

Вот ступени, а вот колоннада.

Я люблю здешних мраморных нимф

И истмийского шум водогтада.

Целый день я на солнце сижу.

Трусь елеем вокруг поясницы.

Между камней паросских слежу

За извивом слепой медяницы.

Померанцы растут предо мной,

И на них в упоенье гляжу я.

Дорог мне вожделенный покой.

«Красота! красота!» — все твержу я.

А на землю лишь спустится ночь,

Мы с рабыней совсем обомлеем…

Всех рабов высылаю я прочь

И опять натираюсь елеем.

Романс

На мягкой кровати

Лежу я один.

В соседней палате

Кричит армянин.

Кричит он и стонет,

Красотку обняв,

И голову клонит;

Вдруг слышно: пиф-паф!..

Упала девчина

И тонет в крови…

Донской казачина

Клянется в любви…

А в небе лазурном

Трепещет луна;

И с шнуром мишурным

Лишь шапка видна.

В соседней палате

Замолк армянин.

На узкой кровати

Лежу я один.

Древний пластический грек

Люблю тебя, дева, когда золотистый

И солнцем обпитый ты держишь лимон,

И юноши зрю подбородок пушистый

Меж листьев аканфа и белых колонн.

Красивой хламиды тяжелые складки

Упали одна за другой…

Так в улье шумящем вкруг раненой матки

Снует озабоченный рой.

Помещик и садовник (Басня)

Помещику однажды в воскресенье

Поднес презент его сосед.

То было некое растенье,

Какого, кажется, в Европе даже нет.

Помещик посадил его в оранжерею;

Но как он сам не занимался ею

(Он делом занят был другим:

Вязал набрюшники родным),

То раз садовника к себе он призывает

И говорит ему: «Ефим!

Блюди особенно ты за растеньем сим;

Пусть хорошенько прозябает».

Зима настала между тем.

Помещик о своем растенье вспоминает

И так Ефима вопрошает:

«Что? хорошо ль растенье прозябает?»

«Изрядно, — тот в ответ, — прозябло уж совсем!»]

Пусть всяк садовника такого нанимает,

Который понимает,

Что значит слово «прозябает».

Безвыходное положение

г. Аполлону Григорьеву, по поводу статей его в «Москвитянине» 1850-х годов[8]

Толпой огромною стеснилися в мой ум

Разнообразные, удачные сюжеты,

С завязкой сложною, с анализом души

И с патетичною, загадочной развязкой.

Я думал в «миртавой поэме» их развить,

В большом, посредственном иль в маленьком масштабе.

И уж составил план. И к миросозерцанью

Высокому свой ум стараясь приучить,

Без задней мысли, я к простому пониманью

Обыденных основ стремился всей душой.

Но, верный новому в словесности ученью,

Другим последуя, я навсегда отверг:

И личности протест, и разочарованье,

Теперь дешевое, и модный наш дендизм,

И без основ борьбу, страданья без исхода,

И антипатии болезненной причуды!

А чтоб не впасть в абсурд, изгнал экстравагантность…

Очистив главную творения идею

От ей несвойственных и пошлых положений,

Уж разменявшихся на мелочь в наше время,

Я отстранил и фальшь и даже форсировку

И долго изучал без устали, с упорством

Свое, в изгибах разных, внутреннее «Я».

Затем, в канву избравши фабулу простую,

Я взгляд установил, чтоб мертвой копировкой

Явлений жизненных действительности грустной

Наносный не внести в поэму элемент.

И технике пустой не слишком предаваясь,

Я тщился разъяснить творения процесс

И «слово новое» сказать в своем созданье!..

С задатком опытной практичности житейской,

С запасом творческих и правильных начал,

С избытком сил души и выстраданных чувств,

На данные свои взирая объективно,

Задумал типы я и идеал создал;

Изгнал все частное и индивидуальность;

И очертил свой путь, и лица обобщил;

И прямо, кажется, к предмету я отнесся;

И, поэтичнее его развить хотев,

Характеры свои зараней обусловил;

Но разложенья вдруг нечаянный момент

Настиг мой славный план, и я вотще стараюсь

Хоть точку в сей беде исходную найти!

В альбом красивой чужестранке

Написано в Москве

Вокруг тебя очарованье;

Ты бесподобна. Ты мила.

Ты силой чудной обаянья

К себе поэта привлекла.

Но он любить тебя не может:

Ты родилась в чужом краю,

И он охулки не положит,

Любя тебя, на честь свою.

Стан и голос (Басня)

Хороший стан, чем голос звучный,

Иметь приятней во сто крат.

Вам это пояснить я басней рад.

Какой-то становой, собой довольно тучный,

Надевши ваточный халат,

Присел к открытому окошку

И молча начал гладить кошку.

Вдруг голос горлицы внезапно услыхал…

«Ах, если б голосом твоим я обладал, —

Так молвил пристав, — я б у тещи

Приятно пел в тенистой роще

И сродников своих пленял и услаждал!»

А горлица на то головкой покачала

И становому так, воркуя, отвечала:

«А я твоей завидую судьбе:

Мне голос дан, а стан тебе».

Осада Памбы (Романсеро, с испанского)

Девять лет дон Педро Гомец,

По прозванью Лев Кастильи,

Осаждает замок Памбу,

Молоком одним питаясь.

И все войско дона Педра,

Девять тысяч кастильянцев,

Все, по данному обету,

Не касаются мясного,

Ниже хлеба не снедают;

Пьют одно лишь молоко.

Всякий день они слабеют,

Силы тратя по-пустому.

Всякий день дон Педро Гомец

О своем бессилье плачет,

Закрываясь епанчою.

Настает уж год десятый.

Злые мавры торжествуют;

А от войска дона Педра

Налицо едва осталось

Девятнадцать человек.

Их собрал дон Педро Гомец

И сказал им: «Девятнадцать!

Разовьем свои знамена,

В трубы громкие взыграем

И, ударивши в литавры,

Прочь от Памбы мы отступим

Без стыда и без боязни.

Хоть мы крепости не взяли,

Но поклясться можем смело

Перед совестью и честью:

Не нарушили ни разу

Нами данного обета, —

Целых девять лет не ели,

Ничего не ели ровно,

Кроме только молока!»

Ободренные сей речью,

Девятнадцать кастильянцев,

Все, качаяся на седлах,

В голос слабо закричали:

Sancto Jago Compostello![9]

Честь и слава дону Педру,

Честь и слава Льву Кастйльи!»

А каплан его Диего

Так сказал себе сквозь зубы:

«Если б я был полководцем,

Я б обет дал есть лишь мясо,

Запивая сантуринским».

И, услышав то, дон Педро

Произнес со громким смехом:

«Подарить ему барана;

Он изрядно подшутил».

Эпиграмма № II

Раз архитектор с птичницей спознался.

И что ж? — в их детище смешались две натуры:

Сын архитектора — он строить покушался,

Потомок птичницы — он строил только «куры».

Доблестные студиозусы

Как будто из Гейне

Фриц Вагнер, студьозус из Иены,

Из Бонна Иеронимус Кох

Вошли в кабинет мой с азартом,

Вошли, не очистив сапог.

«Здорово, наш старый товарищ!

Реши поскорее наш спор:

Кто доблестней: Кох или Вагнер?» —

Спросили с бряцанием шпор.

«Друзья! вас и в Иене и в Бонне

Давно уже я оценил.

Кох логике славно учился,

А Вагнер искусно чертил».

Ответом моим недовольны?

«Решай поскорее наш спор!» —

Они повторили с азартом

И с тем же бряцанием шпор.

Я комнату взглядом окинул

И, будто узором прельщен,

«Мне нравятся очень… обои!» —

Сказал им и выбежал вон.

Понять моего каламбура

Из них ни единый не мог,

И долго стояли в раздумье

Студьозусы Вагнер и Кох.

Шея

Моему сослуживцу г. Бенедиктову

Шея девы — наслажденье;

Шея — снег, змея, нарцисс;

Шея — ввысь порой стремленье;

Шея — склон порою вниз.

Шея — лебедь, шея — пава,

Шея — нежный стебелек;

Шея — радость, гордость, слава;

Шея — мрамора кусок!..

Кто тебя, драгая шея,

Мощной дланью обоймет?

Кто тебя, дыханьем грея,

Поцелуем пропечет?

Кто тебя, крутая выя,

До косы от самых плеч,

В дни июля огневые

Будет с зоркостью беречь:

Чтоб от солнца, в зной палящий,

Не покрыл тебя загар;

Чтоб поверхностью блестящей —

Не пленился злой комар;

Чтоб черна от черной пыли

Ты не сделалась сама;

Чтоб тебя не иссушили

Грусть, и ветры, и зима?!

Помещик и трава (Басня)

На родину со службы воротясь,

Помещик молодой, любя во всем успехи,

Собрал своих крестьян:

«Друзья, меж нами связь —

Залог утехи;

Пойдемте же мои осматривать поля!»

И, преданность крестьян сей речью воспаля,

Пошел он с ними купно.

«Что ж здесь мое?» — «Да все, — ответил голова. —

Вот Тимофеева трава…»

«Мошенник! — тот вскричал, — ты поступил

преступно!

Корысть мне недоступна;

Чужого не ищу; люблю свои права!

Мою траву отдать, конечно, пожалею;

Но эту возвратить немедля Тимофею!»

Оказия сия, по мне, уж не нова.

Антонов есть огонь, но нет того закону,

Чтобы всегда огонь принадлежал Антону.

На взморье

На взморье, у самой заставы,

Я видел большой огород.

Растет там высокая спаржа;

Капуста там скромно растет.

Там утром всегда огородник

Лениво проходит меж гряд;

На нем неопрятный передник;

Угрюм его пасмурный взгляд.

Польет он из лейки капусту;

Он спаржу небрежно польет;

Нарежет зеленого луку

И после глубоко вздохнет.

Намедни к нему подъезжает

Чиновник на тройке лихой.

Он в теплых, высоких галошах,

На шее лорнет золотой.

«Где дочка твоя?» — вопрошает

Чиновник, прищурясь в лорнет,

Но, дико взглянув, огородник

Махнул лишь рукою в ответ.

И тройка назад поскакала,

Сметая с капусты росу…

Стоит огородник угрюмо

И пальцем копает в носу.

Катерина

Quousque tandem, Catilina, abutere patientia nostra?

Цицерон

«При звезде, большого чипа,

Я отнюдь еще не стар…

Катерина! Катерина!»

«Вот, несу вам самовар».

«Настоящая картина!»

«На стене, что ль? это где?»

«Ты картина, Катерина!»

«Да, в препорцию везде».

«Ты девица; я мужчина…»

«Ну, так что же впереди?»

«Точно уголь, Катерина,

Что-то жжет меня в груди!»

«Чай горяч, вот и причина».

«А зачем так горек чай,

Объясни мне, Катерина?»

«Мало сахару, я, чай?»

«Словно нет о нем помина!»

«А хороший рафинад».

«Горько, горько, Катерина,

Жить тому, кто не женат!»

«Как монахи все едино,

Холостой ли, иль вдовец!»

«Из терпенья, Катерина,

Ты выводишь наконец!!»

Немецкая баллада

Барон фон Гринвальдус,

Известный в Германьи,

В забралах и в латах,

На камне пред замком,

Пред замком Амальи,

Сидит принахмурясь;

Сидит и молчит.

Отвергла Амалья

Баронову руку!..

Барон фон Гринвальдус

От замковых окон

Очей не отводит

И с места не сходит;

Не пьет и не ест.

Года за годами…

Бароны воюют,

Бароны пируют…

Барон фон Гринвальдус,

Сей доблестный рыцарь,

Все в-той же позицьи

На камне сидит.

Чиновник и курица (Басня)

Чиновник толстенький, не очень молодой,

По улице, с бумагами под мышкой,

Потея и пыхтя и мучимый одышкой,

Бежал рысцой.

На встречных он глядел заботливо и странно,

Хотя не видел никого.

И колыхалася на шее у него,

Как маятник, с короной Анна.

На службу он спешил, твердя себе: «Беги,

Скорей беги! Ты знаешь,

Что экзекутор наш с той и другой ноги

Твои в чулан упрячет сапоги,

Коль ты хотя немножко опоздаешь!»

Он все бежал. Но вот

Вдруг слышит голос из ворот:

«Чиновник! окажи мне дружбу;

Скажи, куда несешься ты?» — «На службу!»

«Зачем не следуешь примеру моему,

Сидеть в спокойствии? признайся напоследок!»

Чиновник, курицу узревши этак

Сидящую в лукошке, как в дому,

Ей отвечал: «Тебя увидя,

Завидовать тебе не стану я никак;

Несусь я, точно так,

Но двигаюсь вперед; а ты несешься сидя!»

Разумный человек коль баснь сию прочтет,

То, верно, и мораль из оной извлечет.

Философ в бане (С древнего греческого)

Полно меня, Левконоя, упругою гладить ладонью;

Полно по чреслам моим вдоль поясницы скользить.

Ты позови Дискомета, ременно-обутого Тавра;

В сладкой работе твоей быстро он сменит тебя.

Опытен Тавр и силен; ему нипочем притиранья!

На спину вскочит как раз; в выю упрется пятой.

Ты же меж тем щекоти мне слегка безволосое темя;

Взрытый наукою лоб розами тихо укрась»

Новогреческая песнь

Спит залив. Эллада дремлет.

Под портик уходит мать

Сок гранаты выжимать…

Зоя! нам никто не внемлет!

Зоя, дай себя обнять!

Зоя, утренней порою

Я уйду отсюда прочь;

Ты смягчись, покуда ночь!

Зоя, утренней порою

Я уйду отсюда прочь..;

Пусть же вихрем сабля свищет!

Мне Костаки не судья!

Прав Костаки, прав и я!

Пусть же вихрем сабля свищет,

Мне Костаки не судья!

В поле брани Разорваки

Пал за вольность, как герой.

Бог с ним! рок его такой.

Но зачем же жив Костаки,

Когда в поле Разорваки

Пал за вольность, как герой?!

Видел я вчера в заливе

Восемнадцать кораблей;

Все без мачт и без рулей…

Но султана я счастливей;

Лей вина мне, Зоя, лей!

Лей, пока Эллада дремлет,

Пока тщетно тщится мать

Сок гранаты выжимать…

Зоя, нам никто не внемлет!

Зоя, дай себя обнять!

В альбом N. N

Желанья вашего всегда покорный раб,

Из книги дней моих я вырву полстраницы

И в ваш альбом вклею… Вы знаете, я слаб

Пред волей женщины, тем более девицы.

Вклею!.. Но вижу я, уж вас объемлет страх!

Змеей тоски моей пришлось мне поделиться;

Не целая змея теперь во мне, но — ах! —

Зато по ползмеи в обоих шевелится.

Осень

С персидского, из Ибн-Фета

Осень. Скучно. Ветер воет.

Мелкий дождь по окнам льет.

Ум тоскует; сердце ноет;

И душа чего-то ждет.

И в бездейственном покое

Нечем скуку мне отвесть…

Я не знаю: что такое?

Хоть бы книжку мне прочесть!

Звезда и брюхо (Басня)

На небе, вечерком, светилася звезда.

Был постный день тогда:

Быть может, пятница, быть может, середа.

В то время по саду гуляло чье-то брюхо

И рассуждало так с собой,

Бурча и жалобно и глухо;

«Какой

Хозяин мой

Противный и несносный!

Затем, что день сегодня постный,

Не станет есть, мошенник, до звезды;

Не только есть — куды! — Не выпьет и ковша воды!..

Нет, право, с ним наш брат не сладит:

Знай бродит по саду, ханжа,

На мне ладони по ложа;

Совсем не кормит, только гладит».

Меж тем ночная тень мрачней кругом легла,

Звезда, прищурившись, глядит на край окольный;

То спрячется за колокольней;

То выглянет из-за угла,

То вспыхнет ярче, то сожмется,

Над животом исподтишка смеется…

Вдруг брюху ту звезду случилось увидать.

Ан хвать!

Она уж кубарем несется

С небес долой,

Вниз головой,

И падает, не удержав полета;

Куда ж? — в болото!

Как брюху быть? Кричит: «ахти!» да «ах!»

И ну ругать звезду в сердцах.

Но делать нечего: другой не оказалось,

И брюхо, сколько ни ругалось,

Осталось,

Хоть вечером, а натощак.

Читатель! басня эта

Нас учит не давать, без крайности, обета

Поститься до звезды,

Чтоб не нажить себе беды.

Но если уж пришло тебе хотенье

Поститься для душеспасенья,

То мой совет

(Я говорю из дружбы):

Спасайся, слова нет,

Но главное: не отставай от службы!

Начальство, день и ночь пекущеесь о нас,

Коли сумеешь ты прийтись ему по нраву,

Тебя, конечно, в добрый час

Представит к ордену святого Станислава.

Из смертных не один уж в жизни испытал,

Как награждают нрав почтительный и скромный.

Тогда, — в день постный, в день

скоромный, —

Сам будучи степенный генерал,

Ты можешь быть и с бодрым духом,

И с сытым брюхом!

Ибо кто ж запретит тебе всегда, везде

Быть при звезде?

Путник (Баллада)

Путник едет косогором;

Путник по полю спешит.

Он обводит тусклым взором

Степи снежной грустный вид.

«Ты к кому спешишь навстречу,

Путник гордый и немой?»

«Никому я не отвечу;

Тайна то души больной!

Уж давно я тайну эту

Хороню в груди своей

И бесчувственному свету

Не открою тайны сей:

Ни за знатность, ни за злато,

Ни за груды серебра,

Ни под взмахами булата,

Ни средь пламени костра!»

Он сказал и вдаль несется

Косогором, весь в снегу.

Конь испуганный трясется,

Спотыкаясь на бегу.

Путник с гневом погоняет

Карабахского коня.

Конь усталый упадает,

Седока с собой роняет

И под снегом погребает

Господина и себя.

Схороненный под сугробом,

Путник тайну скрыл с собой.

Он пребудет и за гробом

Тот же гордый и немой.

Желание быть испанцем

Тихо над Альгамброй.

Дремлет вся натура.

Дремлет замок Памбра,

Спит Эстремадура.

Дайте мне мантилью;

Дайте мне гитару;

Дайте Инезилью,

Кастаньетов пару.

Дайте руку верную,

Два вершка булату,

Ревность непомерную,

Чашку шоколату.

Закурю сигару я,

Лишь взойдет луна…

Пусть дуэнья старая

Смотрит из окна!

За двумя решетками

Пусть меня клянет;

Пусть шевелит четками,

Старика зовет.

Слышу на балкопо

Шорох платья, — чу! —

Подхожу я к донне,

Сбросил епанчу.

Погоди, прелестница!

Поздно или рано

Шелковую лестницу

Выну из кармана!..

О синьора милая,

Здесь темно и серо…

Страсть кипит унылая

В вашем кавальеро.

Здесь, перед бананами,

Если не наскучу,

Я между фонтанами

Пропляшу качучу.

Но в такой позиции

Я боюся, страх,

Чтобы инквизиции

Не донес монах!

Уж недаром мерзостный,

Старый альгвазил

Мне рукою дерзостной

Давеча грозил.

Но его, для сраму, я

Маврою[10] одену;

Загоню на самую

На Сьерра-Морену!

И на этом месте,

Если вы мне рады,

Будем петь мы вместе

Ночью серенады.

Будет в нашей власти

Толковать о мире,

О вражде, о страсти,

О Гвадалквивире;

Об улыбках, взорах,

Вечном идеале,

О тореадорах

И об Эскурьяле…

Тихо над Альгамброй.

Дремлет вся натура.

Дремлет замок Памбра.

Спит Эстремадура.

Древней греческой старухе, если б она домогалась моей любви

Подражание Катуллу

Отстань, беззубая!., твои противны ласки!

С морщин бесчисленных искусственные краски,

Как известь, сыплются и падают на грудь.

Припомни близкий Стикс и страсти позабудь!

Козлиным голосом не оскорбляя слуха,

Замолкни, фурия!.. Прикрой, прикрой, старуха,

Безвласую главу, пергамент желтых плеч

И шею, коею ты мнишь меня привлечь!

Разувшись, на руки надень свои сандальи;

А ноги спрячь от нас куда-нибудь подадей!

Сожженной в порошок, тебе бы уж давно

Во урне глиняной покоиться должно.

Пастух, молоко и читатель (Басня)

Однажды нес пастух куда-то молоко,

Но так ужасно далеко,

Что уж назад не возвращался.

Читатель! он тебе не попадался?

Родное

Отрывок из письма И. С. Аксакову[11]

В борьбе суровой с жизнью душной

Мне любо сердцем отдохнуть;

Смотреть, как зреет хлеб насущный

Иль как мостят широкий путь.

Уму легко, душе отрадно,

Когда увесистый, громадный,

Блестящий искрами гранит

В куски под молотом летит…

Люблю подсесть подчас к старухам,

Смотреть на их простую ткань.

Люблю я слушать русским ухом

На сходках родственную брань.

Вот собралися: «Эй, ты, леший!

А где зипун?» — «Какой зипун?»

«Куда ты прешь? знай, благо, пеший!»

«Эк, чертов сын!» — «Эк, старый врун!»

И так друг друга, с криком вящим,

Язвят в колене восходящем.

Блестки во тьме

Над плакучей ивой

Утренняя зорька…

А в душе тоскливо,

И во рту так горько,

Дворик постоялый

На большой дороге..;

А в душе усталой

Тайные тревоги.

На озимом поле

Псовая охота…

А на сердце боли

Больше отчего-то.

В синеве небесной

Пятнышка не видно…

Почему ж мне тесно?

Отчего ж мне стыдно?

Вот я снова дома;

Убрано роскошно…

А в груди истома

И как будто тошно!

Свадебные брашна,

Шутка-прибаутка…

Отчего ж мне страшно?

Почему ж мне жутко?

Перед морем житейским[12]

Все стою на камне, —

Дай-ка брошусь в море…

Что пошлет судьба мне,

Радость или горе?

Может, озадачит…

Может, не обидит…

Ведь кузнечик скачет,

А куда — не видит.

Мой сон

Уж солнце зашло; пылает заря.

Небесный покров, огнями горя,

Прекрасен.

Хотелось бы ночь напролет проглядеть

На горнюю, чудную, звездную сеть;

Но труд мой усталость и сон одолеть

Напрасен!

Я силюсь не спать, но клонит ко сну,

Воюся, о музы, вдруг я засну

Сном вечным?

И кто мою лиру в наследство возьмет?

И кто мне чело вкруг венком обовьет?

И плачем поэта в гробу помянет

Сердечным?

Ах! вот он, мой страж! милашка луна!..

Как пышно средь звезд несется она,

Блистая!..

И, с верой предавшись царице ночей,

Поддался я воле усталых очей,

И видел во сне, среди светлых лучей,

Певца я.

И снилося мне, что я тот певец,

Что в тайные страсти чуждых сердец

Смотрю я

И вижу все думы сокрытые их,

А звуки рекой из-под пальцев моих

Текут по вселенной со струн золотых,

Чаруя.

И слава моя гремит, как труба,

И песням моим внимает толпа

Со страхом.

Но вдруг… я замолк, заболел, схоронен;

Землею засыпан; слезой орошен…

И в честь мне воздвигли семнадцать колонн

Над прахом.

И к Фебу предстал я, чудный певец.

И с радостью Феб надел мне венец

Лавровый.

И вкруг меня нимфы теснятся толпой;

И Зевс меня гладит всесильной рукой;

Но — ах! — я проснулся, к несчастью, живой,

Здоровый!

Предсмертное

Найдено недавно, при ревизии Пробирной Палатки, в делах сей последней

Вот час последних сил упадка

От органических причин…

Прости, Пробирная Палатка,

Где я снискал высокий чин,

Но музы не отверг объятий

Среди мне вверенных занятий!

Мне до могилы два-три шага…

Прости, мой стих! и ты, перо!

И ты, о писчая бумага,

На коей сеял я добро!

Уж я потухшая лампадка

Иль опрокинутая лодка!

Вот, все пришли… Друзья, бог помочь!.

Стоят гишпанцы, греки вкруг…

Вот юнкер Шмидт… Принес Пахомыч

На гроб мне незабудок пук…

Зовет Кондуктор… Ах!..

Необходимое объяснение

Это стихотворение, как указано в заглавии оного, найдено недавно, при ревизии Пробирной Палатки, в секретном деле, за время управления сею Палаткою Козьмы Пруткова. Сослуживцы и подчиненные покойного, допрошенные господином ревизором порознь, единогласно показали, что стихотворение сие написано им, вероятно, в тот самый день и даже перед самым тем мгновением, когда все чиновники Палатки были внезапно, в присутственные часы, потрясены и испуганы громким воплем «Ах!», раздавшимся из директорского кабинета. Они бросились в этот кабинет и усмотрели там своего директора, Козьму Петровича Пруткова, недвижимым, в кресле перед письменным столом. Они бережно вынесли его в этом же кресле, сначала в приемный зал, а потом в его казенную квартиру, где он мирно скончался через три дня. Господин ревизор признал эти показания достойными полного доверия по следующим соображениям; 1) почерк найденной рукописи сего стихотворения во всем схож с тем несомненным почерком усопшего, коим он писал свои собственноручные доклады по секретным делам и многочисленные административные проекты; 2) содержание стихотворения вполне соответствует объясненному чиновниками обстоятельству, и 3) две последние строфы сего стихотворения писаны весьма нетвердым, дрожащим почерком, с явным, но тщетным усилием соблюсти прямизну строк; а последнее слово: «Ах!» даже не написано, а как бы вычерчено густо и быстро, в последнем порыве улетающей жизни. Вслед за этим словом имеется на бумаге большое чернильное пятно, происшедшее явно от пера, выпавшего из руки. На основании всего вышеизложенного господин ревизор, с разрешения министра финансов, оставил это дело без дальнейших последствий, ограничившись извлечением найденного стихотворения из секретной переписки директора Пробирной Палатки и передачею оного совершенно частно, через сослуживцев покойного Козьмы Пруткова, ближайшим его сотрудникам. Благодаря такой счастливой случайности это предсмертное знаменательное стихотворение Козьмы Пруткова делается в настоящее время достоянием отечественной публики. Уже в последних двух стихах 2-й строфы, несомненно, выказывается предсмертное замешательство мыслей и слуха покойного; а читая третью строфу, мы как бы присутствуем лично при прощании поэта с творениями его музы. Словом, в этом стихотворении отпечатлелись все подробности любопытного перехода Козьмы Пруткова в иной мир, прямо с должности директора Пробирной Палатки.

Плоды раздумья

Мысли и афоризмы

Обручальное кольцо есть первое звено в цепи супружеской жизни,

Жизнь нашу можно удобно сравнивать со своенравною рекою, на поверхности которой плавает челн, иногда укачиваемый тихоструйною волною, нередко же задержанный в своем движении мелью и разбиваемый о подводный камень. — Нужно ли упоминать, что сей утлый челн на рынке скоропреходящего времени есть не кто иной, как сам человек?

Никто не обнимет необъятного,

Нет столь великой вещи, которую не превзошла бы величиною еще большая. Нет вещи столь малой, в которую не вместилась бы еще меньшая.

Смотри в корень!

Лучше скажи мало, но хорошо.

Наука изощряет ум; ученье вострит память.

Что скажут о тебе другие, коли ты сам о себе ничего сказать не можешь?

Самопожертвование есть цель для пули каждого стрелка.

Память человека есть лист белой бумаги: иногда напишется хорошо, а иногда дурно.

Слабеющая память подобна потухающему светильнику.

Слабеющую память можно также сравнивать с увядающею незабудкою, -

Слабеющие глаза всегда уподоблю старому потускневшему зеркалу, даже надтреснутому.

Воображение поэта, удрученного горем, подобно ноге, заключенной в новый сапог.

Влюбленный в одну особу страстно — терпит другую токмо по расчету.

Если хочешь быть красивым, поступи в гусары.

Человек, не будучи одеян благодетельною природою, получил свыше дар портного искусства.

Не будь портных, — скажи: как различил бы ты служебные ведомства?

Скрывая истину от друзей, кому ты откроешься?

Что есть лучшего? — Сравнив прошедшее, свести его с настоящим.

Полезнее пройти путь жизни, чем всю вселенную.

Если у тебя есть фонтан, заткни его; дай отдохнуть и фонтану.

Женатый повеса воробью подобен.

Усердный врач подобен пеликану.

Эгоист подобен давно сидящему в колодце,

Гений подобен холму, возвышающемуся на равнине.

Умные речи подобны строкам, напечатанным курсивом.

Начало ясного дня смело уподоблю рождению невинного младенца: быть может, первый не обойдется без дождя, а жизнь второго без слез.

Если бы тени предметов зависели не от величины сих последних, а имели бы свой произвольный рост, то, может быть, вскоре не осталось бы на всем земном шаре ни одного светлого места,

Стрельба в цель упражняет руку и причиняет верность глазу.

Бердыш в руках воина то же, что меткое слово в руках писателя,

Магнитная стрелка, непреодолимо влекомая к северу, подобна мужу, который блюдет законы.

Первый шаг младенца есть первый шаг к его смерти.

Смерть для того поставлена в конце жизни, чтобы удобнее к ней приготовиться.

В доме без жильцов — известных насекомых не обрящешь.

Ничего не доводи до крайности: человек, желающий трапезовать слишком поздно, рискует трапезовать на другой день поутру.

Пища столь же необходима для здоровья, сколь необходимо приличное обращение человеку образованному.

«Зачем, — говорит эгоист, — стану я работать для потомства, когда оно ровно ничего для меня не сделало?» — Несправедлив ты, безумец! Потомство сделало для тебя уже то, что ты, сближая прошедшее с настоящим и будущим, можешь по произволу считать себя: младенцем, юношей и старцем.

Вытапливай воск, но сохраняй мед.

Пояснительные выражения объясняют темные мысли.

Не всякому человеку даже гусарский мундир к лицу.

Бди!

Камергер редко наслаждается природою,

Никто не обнимет необъятного.

Три дела, однажды начавши, трудно кончить; а) вкушать хорошую пищу; б) беседовать с возвратившимся из похода другом и в) чесать, где чешется.

Прежде чем познакомишься с человеком, узнай: приятно ли его знакомство другим?

Здоровье без силы — то же, что твердость без упругости.

Все говорят, что здоровье дороже всего; но никто этого не соблюдаем

Достаток распутного равняется короткому одеялу: натянешь его к носу, обнажатся ноги.

Не растравляй раны ближнего; страждущему предлагай бальзам… Копая другому яму, сам в нее попадешь.

Если у тебя спрошено будет: что полезнее, солнце или месяц? — ответствуй: месяц. Ибо солнце светит днем, когда и без того светло; а месяц — ночью.

Но, с другой стороны: солнце лучше тем, что светит и греет; а месяц только светит, и то лишь в лунную ночь!

Самолюбие и славолюбие суть лучшие удостоверения бессмертия души человеческой.

Душа индейца, верящего в метемпсихозию, похожа на червячка в коконе.

Рассуждай токмо о том, о чем понятия твои тебе сие дозволяют. Так: не зная законов языка ирокезского, можешь ли ты делать такое суждение по сему предмету, которое не было бы неосновательно и глупо?

Принимаясь за дело, соберись с духом.

Перо, пишущее для денег, смело уподоблю шарманке в руках скитающегося иностранца.

Щелкни кобылу в нос — она махнет хвостом,

Не робей перед врагом: лютейший враг человека — он сам.

И терпентин- на что-нибудь полезен!

Всякий необходимо причиняет пользу, употребленный на своем месте. Напротив того: упражнения лучшего танцмейстера в химии неуместны; советы опытного астронома в танцах глупы.

Часами измеряется время, а временем жизнь человеческая; но чем, скажи, измеришь ты глубину Восточного океана?

Говорят, что труд убивает время; но сие последнее, нисколько от этого не уменьшайся, продолжает служить человечеству и всей вселенной постоянно в одинаковой полноте и непрерывности.

На дне каждого сердца есть осадок,

Под сладкими выражениями таятся мысли коварные: так, от курящего табак нередко пахнет духами.

Многие вещи нам непонятны не потому, что наши понятия слабы; но потому, что сии вещи не входят в круг наших понятий.

Никто не обнимет необъятного!

Болтун подобен маятнику: того и другой надо остановить.

Два человека одинаковой комплекции дрались бы недолго, если бы сила одного превозмогла силу другого,

Не все стриги, что растет.

Ногти и волосы даны человеку для того, чтобы доставить ему постоянное, но легкое занятие.

Иной певец подчас хрипнет,

Поощрение столь же необходимо гениальному писателю, сколь необходима канифоль смычку виртуоза.

Единожды солгавши, кто тебе поверит?

Жизнь — альбом. Человек — карандаш. Дела — ландшафт. Время — гумиэластик: и отскакивает и стирает,

Продолжать смеяться легче, чем окончить смех!

Смотри вдаль — увидишь даль; смотри в небо — увидишь небо; взглянув в маленькое зеркальце, увидишь только себя,

Где начало того конца, которым оканчивается начало?

Чем скорее проедешь, тем скорее приедешь.

Если хочешь быть счастливым, будь им.

Не в совокупности ищи единства, но более — в единообразии разделения.

Усердный в службе не должен бояться своего незнания; ибо каждое новое дело он прочтет.

Петух пробуждается рано; но злодей еще раньше.

Усердие все превозмогает!

Что имеем — не храним; потерявши — плачем.

…И устрица имеет врагов!

Возобновленная рана много хуже противу новой.

В глубине всякой груди есть своя змея.

Только в государственной службе познаешь истину.

Иного прогуливающегося старца смело уподоблю песочным часам.

Не шути с женщинами: эти шутки глупы и неприличны.

Чрезмерный богач, не помогающий бедным, подобен здоровенной кормилице, сосущей с аппетитом собственную грудь у колыбели голодающего дитяти,

Магнит показывает на север и на юг; от человека зависит избрать хороший или дурной путь жизни.

На чужие ноги лосины не натягивай,

Человек раздвоен снизу, а не сверху, — для того, что две опоры надежнее одной.

Человек ведет переписку со всем земным шаром, а через печать сносится даже с отдаленным потомством,

Глупейший человек был тот, который изобрел кисточки для украшения и золотые гвоздики на мебели.

Многие люди подобны колбасам: чем их начинят, то и носят в себе.

Чувствительный человек подобен сосульке; пригрей его, он растает.

100

Многие чиновники стальному перу подобны.

101

Специалист подобен флюсу: полнота его одностороння.

102

В здании человеческого счастья дружба возводит стены, а любовь образует купол,

103

Взирая на высоких людей и на высокие предметы, придерживай картуз свой за козырек.

104

Плюнь тому в глаза, кто скажет, что можно обнять необъятное!

105

Земной шар, обращающийся в беспредельном пространстве, служит пьедесталом для всего, на нем обретающегося.

106

Если на клетке слона прочтешь надпись «буйвол», не верь глазам своим.

107

Муравьиные яйца более породившей их твари; так и слава даровитого человека далеко продолжительнее собственной его жизни.

108

Всякая вещь есть форма проявления беспредельного разнообразия,

109

Во всех частях земного шара имеются свои, даже иногда очень любопытные, другие части.

110

Глядя на мир, нельзя не удивляться!

111

Самый отдаленный пункт земного шара к чему-нибудь да близок, а самый близкий от чего-нибудь да отдален.

112

Философ легко торжествует над будущею и минувшею скорбями, но он же легко побеждается настоящею.

113

Небо, усеянное звездами, всегда уподоблю груди заслуженного генерала.

114

Доблий[13] муж подобен мавзолею.

115

Вакса чернит с пользою, а злой человек — с удовольствием.

116

Пороки входят в состав добродетели, как ядовитые снадобья в состав целебных средств.

117

Из всех плодов наилучшие приносит хорошее воспитание.

118

Любовь, поддерживаясь, подобно огню, непрестанным движением, исчезает купно с надеждою и страхом.

119

Рассчитано, что петербуржец, проживающий на солнопеке, выигрывает двадцать процентов здоровья.

120

Человеку даны две руки на тат конец, дабы он, принимая левою, раздавал правою.

121

Иногда достаточно обругать человека, чтобы не быть-им обманутым!

122

В сепаратном договоре не ищи спасения.

123

Ревнивый муж подобен турку.

124

Почти всякий человек подобен сосуду с кранами, наполненному живительною влагою производящих сил.

125

Умная женщина подобна Семирамиде.

126

Любой фат подобен трясогузке.

127

Вестовщик решету подобен,

128

Девицы вообще подобны шашкам: не всякой удается, но всякой желается попасть в дамки.

129

Всегда держись начеку!

130

Спокойствие многих было бы надежнее, если бы дозволено было относить все неприятности на казенный счет,

131

Не ходи по косогору, сапоги стопчешь!

132

Советую каждому: даже не в особенно сырую и ветреную погоду закладывать уши хлопчатого бумагою или морским канатом.

133

Кто мешает тебе выдумать порох непромокаемый?

134

Снег считают саваном омертвевшей природы; но он же служит первопутьем для жизненных припасов, Так разгадайте же природу!

135

Барометр в земледельческом хозяйстве может быть с большою выгодою заменен усердною прислугою, страдающею нарочитыми ревматизмами,

136

Собака, сидящая на сене, вредна. Курица, сидящая на яйцах, полезна. От сидячей жизни тучнеют: так, всякий меняло жирен.

137

Неправое богатство подобно кресс-салату, — оно растет на каждом войлоке.

138

Всякая человеческая голова подобна желудку: одна переваривает входящую в оную пищу, а другая от нее засоряется.

139

Вещи бывают великими и малыми не токмо по воле судьбы и обстоятельств, но также по понятиям каждого.

140

И саго, употребленное не в меру, может причинить вред.

141

Взирая на солнце, прищурь глаза свои, и ты смело разглядишь в нем пятна.

142

Время подобно искусному управителю, непрестанно производящему новые таланты взамен исчезнувших.

143

Талантами измеряются успехи цивилизации, и они же представляют верстовые столбы истории, служа телеграммами от предков и современников к потомству,

144

И при железных дорогах лучше сохранять двуколку.

145

Покорность охлаждает гнев и дает размер взаимным чувствам.

146

Если бы все прошедшее было настоящим, а настоящее продолжало существовать наряду с будущим, кто был бы в силах разобрать: где причины и где последствия?

147

Счастье подобно шару, который подкатывается: сегодня под одного, завтра под другого, послезавтра под третьего, потом под четвертого, пятого и т. д., соответственно числу и очереди счастливых людей.

148

Иные настойчиво утверждают, что жизнь каждого записана в книге Бытия.

149

Не совсем понимаю: почему многие называют судьбу индейкою, а не какою-либо другою, более на судьбу похожею птицею?

150

Козыряй!

151

Лучшим каждому кажется то, к чему он имеет охоту.

152

Издание некоторых газет, журналов и даже книг может приносить выгоду.

153

Никогда не теряй из виду, что гораздо легче многих не удовлетворить, чем удовольствовать.

154

Хорошего правителя справедливо уподобляют кучеру.

155

Добрая сигара подобна земному шару; она вертится для удовольствия человека.

156

Бросая в воду камешки, смотри на круги, ими образуемые; иначе такое бросание будет пустою забавою,

157

Благочестие, ханжество, суеверие — три разницы,

158

Степенность есть надежная пружина в механизме общежития.

159

У многих катанье на коньках производит одышку и трясение.

160

Опять скажу: никто не обнимет необъятного!

Выдержки из записок моего деда

Предисловие Козьмы Пруткова

Читатель, ты меня понял, узнал, оценил; спасибо! Докажу, что весь мой род занимался литературою. Вот тебе извлечение из записок моего деда. Затем издам записки отца. А потом, пожалуй, и мои собственные!

Записки деда писаны скорописью прошлого столетия, in folio, без помарок. Значит: это не черновые! Спрашивается: где же сии последние? — Неизвестно!.. Предлагаю свои соображения.

Дед мой жил в деревне; отец мой прожил там же два года сряду; значит: они там! А может быть, у соседних помещиков? А может быть, у дворовых людей? — Значит: их читают! Значит: они занимательны! Отсюда: доказательство замечательной образованности моего деда, его ума, его тонкого вкуса, его наблюдательности. — Это факты; это несомненно! Факты являются из сближений. Сближения обусловливают выводы.

Почерк рукописи различный; значит, она писана не одним человеком. Почерк «Приступа» совершенно сходен с подписью деда; отсюда: тождественность лица, писавшего «Приступ», с личностью моего деда!

Дед мой родился в 1720 году, а кончил записки в 1780 году; значит: они начаты в 1764 году. В записках его видна сила чувств, свежесть впечатлений; значит: при деревенском воздухе он мог прожить до 70 лет. Стало быть, он умер в 1790 году!

В портфеле деда много весьма замечательного, по, к сожалению, неконченого (d'inacheve). Когда заблагорассудится, издам все.

Прощай, читатель. Вникни в издаваемое!

Твой доброжелатель

Козьма Прутков

11 марта 1854 года (annus,i).

Гисторические материалы Федота Кузьмича Пруткова (деда)

Приступ старика

Уподоблялся, под вечер жизни моей, оному древних римлян Цынцынатусу, в гнетомые старостью года свои утешаюсь я, в деревенской тихости, кроткими наслаждениями и изобретенными удовольствиями; и достохвально в воспоминаниях упражнялся, тебе, сынишке моему, Петрушке, ради душевныя пользы и научения, жизненного прохождения моего описание и многие гисторические, из наук и светских разговоров почерпнутые, сведения после гроба моего оставить положил. А ты оное мое писание в необходимое употребление малому мальчишке, Кузьке, неизбежно передай. Чем сильняе прежнего наклонность мою заслужите.

Лета от Р. X. 1780, июня 22-го дня, сей приступ, к прежде сочиненным мемориям памяти своей, написал. и составил:

Отставной Премьер-майор и Кавалер Федот Кузъмичев сын Прутков..

Соответственное возражение одного кухаря

Как у одного кухаря, в услужении у гишпанского советника состоящего, спрашивано было: сколько детей имеет? — То сей, опытный в своем деле искусник дал следующий, сообразный своему рукомеслу, ответ: «Так, государь мой, у меня их осемъ персон», — Чему тот, нарочито богатый гишпанец, немало смеялся, закрывшись епанчою, и, пришед домой, не замедлил рассказать о сем встретившей его своей супруге.

Милордовы правила

Некий милорд находил нарочитое удовольствие в яствах. То однажды, на фрыштике в пятьдесят кувертов, при бытности многих отменно важных особ, так выразил:. «Государи мои! родительница моя кушала долго, а родитель мой кушал много; поколику и я придерживаюсь обоих сих правил».

Что к чему привешано

Некоторая очень красивая девушка, в королевском присутствии, у кавалера де Монбасона хладнокровно спрашивала: «Государь мой, что к чему привешано: хвост к собаке или собака к хвосту?» — То сей проворный в отповедях кавалер, нисколько не смятенным, а напротив того, постоянным голосом ответствовал: «Как, сударыня, приключится; ибо всякую собаку никому за- хвост, как и за шею, приподнять невозбранно». — Которая отповедь тому королю отменное удовольствие причинивши, оный кавалер. не без награды за нее остался.

Лучше побольше, чем поменьше

Некий австрийский интендант, не замедлив после Утрехтского мира задать пир пятерым своим соратникам, предварительно наказал майордому своему подать на стол пять килек, по числу ожидаемых. А как один из гостей, более противу прочих проворства имеющий, распорядился на свою долю, заместо одной, двумя кильками, то интендант, усмотрев, что чрез сие храбрейший из соратников Бремзенбург-фон-Экштадт определенной ему порции вовсе лишился, воскликнул: «Государи мои! кто две кильки взял?»

Впору причиненное удовольствие

Как некогда славный и во многих с туркою баталиях отличившийся генерал-аншеф X., премногими от государыни регалиями и другими милостями наделенный, во французском, однако, диалекте нарочито несведущ оказывался. То сие незнание свое отнюдь перед модными того времени госпажами объявить не желая, навсегда секретно, перед каждым из дому своего выездом, по нескольку французских речений затверживал: и оные на малой бумажке русскими литерами исписавши, таковую за обшлаг мундирного кафтана своего запихивал, норовя по ней, между русского разговора, громчае противу прочего выговорить. Сия генеральская выдумка хотя пре-вострою ему казалася, однако от государышгаой любимицы, весьма знатной и пригожей девки, не могла укрыться; и оная девица, сим позабавить свою благодетельницу положив, таковой умыеел свой в тот же день, на бывшем куртаге, в действо произвела. Для сего, когда государыня с генералом X. о делах говорить удостоили, знатная фрейлина сия, сзаду к нему подступивши, незаметно для него ту бумажку из-под обшлага выхватила и по ней, переделанным на генеральский обычай голосом, смело выкрикнула: «Рьень моень кё. — By зет ля ренъ дю баль. — Ни плю, ни моень. — Не плезанте жаме авек ле фам, дон лимажинасиоп ансесаман траваль. — Сепандан ле герань комансе а девенир де плюз-ен-плюз юмид!» [14] — Таковая сей пригожей девки выходка немалый смех всему собранию причинивши, великая государыня сама премного и даже долго после сего смеялися; а под конец оную знатную девицу за храброго генерал-аншефа X. с превеликою пышностью замуж выдали…

Лучшее средство в таком случае

Некогда маршал де Басомпьер, задумав угостить в будущий четверток ближайших сродников своих, кухарь сего вельможи пришел от того в немалую мыслей расстройку, униженно господину докладывая, что у них всего один бык имеется. «Изрядно, — возразил маршал, — а сколько у того быка частей?» — «Осемъ», — ответствовал сей. — «Отнюдь! — перехватил маршал, — одиннадцать у быка; а для сего и можно оный на одшшадцать блюд изготовить!» — Так многие знания во всяком звании пригодиться могут,

Два камизола

Интендант лангедокский господин де Графиньи, прогуливаясь в один летний день в двух черных камизолах, повстречался в сем удивления достойном наряде с дюком де Ноалем. Сей вопросил: «Господин интендант! возможно ли? два камизола в столь знойный день?» На что, с тоном печали, ответствовал: «Господин дюк! Злосчастие преследует меня: вчера скончался дед мой, а сегодня испустила дух моя бабка! Для чего и надел я сугубый траур».

Ответ одного италийского старца

Две молодые италийские благородные девки, в зелени на прекрасной долине сидевши, помимо их проходил седой, но непомерно прыткий старик. То они с усмешкою вопросили: отчего такое завидное не по летам сложение имеет? — Ответствовал: «Потому, съиздетства употребляю масло внутрь, а мед снаружи».

Неуместное приветствие, крепко наказанное

Как некий, добивающийся форстмейстерского звания шваб Аидреас Гольце, ненароком к возлюбленной своей, девице изрядного поведения, вошел и оную увидев за обеденным столом сидящую и свой аппетит внутренностию жареной бекасины — в то время удовлетворяющую, так приветствовал: «О Амалия! если бы я был бекасиною, то, уповаю, всю тарелку вашу своими внутренностями чрез край переполнил бы!» На что случившийся при том Амальин родитель, главный лесничий магдебургских лесов, Карл-Фридрих Венцельроде, незапно с места вскочив, учал того Гольце медным шомполом по темени барабанить и, изрядно оное размягчив, напоследок высказал: «Тысячу зарядов тебе в поясницу, негодный молодой человек! Я полагал доселе, что ты с честными намерениями к дочери моей прибегаешь!»

Докудова разность

Господин де Вольтер, однажды в беседе со многими той страны министрами находясь, отменно остроумно высказал: «Разность промеж людей доходит временем до высочайшего градуса; отчего иные столь великие, что для покрытия головы своей сами до оной на цыпочки подниматься должны; а другие для того оке к голове своей сами на колена опускаться принуждены обретаются».

Тихо и громко

Господин виконт де Брассард, с отменною ласкою принятый в доме одного богатого ветерана, в известном сражении левой ноги лишившегося, усердно приволакивался за молодою его супругою, незаметно, по-военному, подпуская ей амура. То однажды, изготовив в мыслях две для нее речи, из коих одну: «Пойдем на антресоли» — сказать тихо, а другую: «Я еду на свою мызу» — громко; толико от внезапу разлиявшегося по членам его любовного пламени замешался, что, при многих тут бывших, произнес оные в обратном порядке, а именно — тихо и пригнувшись к ее уху: «Я еду на свою мызу»; а за сим громко и целуя ее в руку: «Пойдем на антресоли!» — За что, быв выпровожден из того дому с изрядно накостылеванным затылком, никогда уже в оный назад не возвращался.

Слишком помнить опасность

Генерал Монтекукули, в известную войну от неприятеля с торопливостью отступая и незапно в реку Ин пистолет свой уронивши, некий австрийский путник, пять лет спустя с пригожею девкою вдоль сей реки гуляя, так возразил: «Пожалуйте, сударыня, сей реки весьма поберегитесь; ибо в оной заряжоный пистолет обретается». — На что сия нарочито разумная девица не упустила засмеяться; да и он того же учинить не оставил.

Излишне сдержанное слово

Единожды аббат де Сугерий с Иваном-Яковом де Руссо гуляя, незапно так сказал: «Обожди, друг, маленько у сей колонны; ибо я, на краткий миг нужду имея, тотчас к тебе возвратиться не замедлю». Сей искусный в своем деле философ, многим в жизни своей наукам обучаясь, непременно следовал Солоновым, Ликурговым и Платоновым законам, а особливо Димоландской секты[15]; для чего не упустил господина аббата целые три дня с упрямством дожидать, а напоследок, сказывают, и вовсе от голода на указанном месте умре.

К кому придет несчастие

Некоторый градодержатель, имея для услуг своей персоне двух благонадежных, прозвищами: Архип и Осип, некогда определил им пойти пешбю эштафетой к любимой сего чиновника госпоже, не поблизости от того места проживающей. То сии градодержателевы холопы, застигнуты будучи в пути прежестоким ненастьем, изрядную простуду получили, от коей: Архип осип, а Осип охрип.

Недогадливый упрямец

Всем ведомый англицкий вельможа Кучерстон, заказав опытному каретнику небольшую двуколку для весенних прогулок с некоторыми англицкими девушками, по обычаю той страны ледями называемыми;-сей каретник не преминул оную к нему во двор представить. Вельможа, удобность сработанной двуколки наперед изведать положив, легкомысленно в оную вскочил; отчего она, ничем в оглоблях придержана не будучи, в тот же миг и от тяжести совсем назад опрокинулась, изрядно лорда Кучерстона затылком о землю ударив. Однако сим кратким опытом отнюдь не довольный, предпринял он токовой сызнова проделать; и для сего трикратно снова затылком о землю ударился. А как и после того, при каждом гостей посещении, пытаясь объяснить им оное свое злоключение, он по-прежнему в ту двуколку вскакивал и с нею о землю хлопался, то напоследок, острый пред тем разум. имев, мозгу своего от повторенных ударов, конечно, лишился,

Не всегда слишком сильно

Холостой и притом видный из себя инженер, в окрестностях Инспрука работы свои производящий, повадился навещать некоего магистра разных наук, в ближайшем оттуда местечке проживающего. Сей, быв неуклонно занят всякими вычислениями, свою бездетную, но здоровьем отличную супругу не токмо в благородные собрания, ниже на многолюдные прогулки не важивал, да и в дому своем поединком отменно редко развлекал. Инженер, все сие по скорости заприметив, положил обнаружить пред магистершею, нимало не мешкая, привлекательные свои преспективы, дабы на чужой домашней неустройке храм собственного благополучия возвести. Наиудобнейшим для сего времени признал магистеровы трапезы; ибо ученый сей, разных стран академиями одобряемый, главнейшее после фолиантов удовольствие в том полагал, что подолгу за трапезами просиживал, приветливо разделивая со случившимся посетителем тарелку доброй похлебки и всякого иного яства. Посему, за первою же трапезою супротив хозяйки присев, затеял, когда сладкого блюда вкушали, носком своей обуви таковой же хозяйкин прикрыть и оный постепенно надавливать, доколе дозволено будет. Притиснутая нога, сверх чаяния, не токмо выдернута не была, но хозяйка не без замысла лестным голосом выразила: что, де, не столько вкушаемое печение приятно, колико приправа, оное сопровождающая. С этим и магистер согласиться не замедлил, разумея предложенную к печению фруктовую примочку, многими «подливкою» называемую. После того однажды, когда магистерша к трапезе красивее обычного обрядилась, инженер, возбуждаемый видом ее поверх стола телосложения, на сей раз едва розовою дымкою прикрываемого, ночал свои ножные упражнения выделывать с возграстающим сердца воспалением и силы умножением, повышая оные постепенно даже до самого колена. И дабы притом затмить от гостеприимного хозяина правильный повод своего волнения, стал расписывать оживленными красками, как через всю Инспрукскую долину превеликую насыпь наваливает и оную для прочности искусно утрамбовывает. Под конец же с толикою нетерпеливостию хозяйкино колено натиснул, что она, взорами неаапно поблекши и лицом исказившись, к задку стула своего откинулась и громко, чужим голосом, воскликнула: «Увы, мне! чашка на боку!» Магистер вотще придумывал: о какой посудине супруга его заскорбела? А виновный продерзец, заботясь укрыть правду от несумнящегося супруга, почал торопливо передвигивать миску, дотоле у края стола стоявшую, к самой середине оного. И неведомо, сколь долго протянулось бы такое плачевное оставление страдалицы без супружнего пособия, ежели бы сама, дух свой на время восириявши, не указала перстом сперва на поврежденный члон, а потом и на укрывающегося бесстыдника и не высказала с особым изражением: «Сей, есть виновник моего злоключения! Он, с горячкою расписывая про насыпь чрез долину, не оставлял без толпу напирать в мое левое колено, пока верхушку оного совсем своротил! От этого часу не токмо не за благородного кавалера его почитаю, но даже за наиувалънейшего мужика-землекопа!» — Такими выговоренными словами всю правду мужу вскрыла. Магистер, зная в корпусе своем не довольно силы, дабы дородную супругу подобрать, а притом и виновника до нее не допущая, высунясь из окна, выкрикнул с площади двух крепких носильщиков, которым наказал бережно хозяйку с отвороченным коленом в опочивальню перенести и там на двуспальное ложе поместить. Так: здоровая некогда госпожа сия проявилась болящею под занавесками, за коими допрежде хотя не часто амуры резвилися, но и бледноликая печаль не ютилася! Оставив страдалицу на ложе, вошел магистер с обоими носильщиками вспять в столовую горницу, где провинившийся, не без великого страха, дожидал висящего над ним своего приговора; и так ему с глубокою горечью высказал: «Ведайте, государь мой, что хотя вы и опытный в своем деле инженер, но госпожа магистерша не есть земельная насыпь и никогда оною не бывала!» — И, повернув от него, выплатил обоим носильщикам заслужоные ефимки и в опочивальню к болящей возвратился. А продерзкий тот сластолюбец, столь нечаянно от заслужоной и преизрядной потасовки избегший, за лучшее счел поскорее к дому убраться; и завсегда потом, о приключившемся вспоминая, так в мыслях своих выводил; «Ежели и вправду сия подстольная любовная грамота остроумную при себе удобность имеет; ибо любимому предмету изъясняет, а от нелюбимых утаивает; однако и оную, даже в самых поспешных и чувствительных случаях, отнюдь до крайнего изображения допущать не должно».

Никто необъятного обнять не может

Однажды, когда ночь покрыла небеса невидимою своею епанчою, знаменитый французский философ Декарт, у ступенек домашней лестницы своей сидевший и на мрачный горизонт с превеликим вниманием смотрящий, — некий прохожий подступил к нему с вопросом: «Скажи, мудрец, сколько звезд на сем небе?» — «Мерзавец! — ответствовал сей, — никто необъятного обнять не может!» Сии, с превеликим огнем произнесенные, слова возымели на прохожего желаемое действие.

Драматические произведения

Фантазия

Комедия в одном действии, соч. Y и Z

Была исполнена на императорском Александрийском театре 8 января 1851 г.

Мое посмертное объяснение к комедии «Фантазия»[16]

Этот экземпляр моей первой комедии «Фантазия» оставляю в том портфеле, на котором оттиснута золоченая надпись: «Сборник неконченого (d'inacfaeve) № 1».

Причисляю ее к неконченому (inacheve) только потому, что она еще не была напечатана.

Поручаю издать ее после моей смерти. Возлагаю это на добрых моих друзей, пробудивших во мне дремавшие дарования.

Им же поручаю напечатать впереди это объяснение и приложенный здесь в копии заглавный лист театрального экземпляра комедии.

Я списал этот лист с точностию, со всеми пометками театральных чиновников. Этими пометками пересказывается вкратце почти вся история комедии. Я люблю краткость. Ею легче ошеломить, привлечь. Жалею, что не соблюл ее в своей «Фантазии». Но мне вовсе не хотелось тратить время на этот первый мой литературный шаг. Впрочем, он и без того вышел достаточно разительный. Его не поняли, не одобрили; но это ничего!

Вот тебе, читатель, описание театральной рукописи: опа в четвертушку обыкновенного писчего листа бумаги; сшита тетрадью; писана разгонисто, но четко; в тексте есть цензорские помарки и переделки; они все указаны мною в экземпляре для печати; на заглавном листе, кроме надписи: «Фантазия, комедия в одном действии», ъш-ются следующие пометы театральных чиновников:

а) вверху слева — «Д. И. Т. 23 декабря 1850 г. № 1039»; это должно значить: «Дирекция Императорских Театров» и день и № внесения комедии в дирекцию;

б) вверху справа: «К бенефису Максимова 1, назначенному 8 января 1851 г.»;

в) посредине, над заглавием: «1103»; это, вероятно, входящий нумер репертуара;

г) под заглавием «от гг. Жемчужникова (А. М.) и Толстого (графа)». Этим удостоверяется, что я представил комедию «Фантазия» чрез гг. Алексея Михайловича Жемчужникова и графа Алексея Константиновича Толстого;

д) под предыдущею надписью: «Одобряется для представления. С.-Петербург, 29 декабря 1850 г. Деист, ст. советник Гедерштерн»;

е) вверху, вдоль корешка тетради, в три строки: «по Высочайшему повелению сего 9 января. 1851 г. представление сей пиесы на театрах воспрещено. Кол. Асе. Семенов».

Ты видишь, читатель: моя комедия «Фантазия», внесенная в театральную дирекцию 23 декабря 1850 г., т. е. накануне рождественского сочельника, была разрешена к представлению перед кануном нового года (29 декабря) и уже исполнена императорскими актерами чрез день от праздника крещения (8 января 1851 г.), а затем тотчас же воспрещена к повторению на сцене!.. В действительности воспрещение последовало еще быстрее: кол. асесс. Семенов обозначил день формального воспрещения; но оно было объявлено словесно 8 января, во время самого исполнения пьесы, даже ранее ее окончания, при выходе императора Николая Павловича из ложи и театра. А выход этот последовал в то время, когда актер Толченов 1-й, исполнявший роль Миловидова, энергично восклицал: «Говорю вам, подберите фалды! он зол до чрезвычайности!» (см. в 10-м явлении комедии).

Итак, публика дозволено было видеть эту комедию только один раз! А разве достаточно одного раза для оценки произведения, выходящего из рядовых? Сразу понимаются только явления обыкновенные, посредственность, пошлость. Едва ли кто оценил бы Гомера, Шекспира, Бетговена, Пушкина, если бы произведения их было воспрещено прослушать более одного раза! Но я не ропщу… Я только передаю факты.

Притом успех всякого сценического произведения много зависит от игры актеров; а как исполнялась моя «Фантазия»?! Она была поставлена на сцену наскоро, среди праздников и разных бенефисных хлопот. Из всех актеров, в ней участвовавших, один Толченов 1-й исполнил свою роль сполна добросовестно и старательно. Даже знаменитый Мартынов отнесся серьезно только к последнему своему монологу, в роли Кутилы-Завалдайского. Все прочие играли так, будто боялись за себя или за автора: без веселости, робко, вяло, недружно. Желал бы я видеть: что сталось бы с любым произведением Шекспира или Кукольника, если б оно было исполнено так плохо, как моя «Фантазия»?! Но, порицая актеров, я отнюдь не оправдываю публики. Она была обязана раскусить… Между тем она вела себя легкомысленно, как толпа, хотя состояла наполовину из людей высшего общества! Едва государь, с явным неудовольствием, изволил удалиться из ложи ранее конца пьесы, как публика стала шуметь, кричать, шикать, свистать… Этого прежде не дозволялось! За это прежде наказывали!

Беспорядочное поведение публики подало повод думать, будто комедия была прервана, не доиграна; будто все актеры, кроме Мартынова, удалились со сцены поневоле, не докончив своих ролей; будто г. Мартынов, оставшись на сцене одип, поступил так по собственной воле и импровизовал (!) тот заключительный монолог, в котором осуждается автор пьесы и который, по свидетельству даже врагов моих, «вызвал единодушные рукоплескания»! Все это неправда. Я не мог возражать своевременно, потому что боялся дурных последствий по моей службе. В действительности было так: публика, сама того не зная, дослушала пьесу до конца; актеры доиграли свои роли до последнего слова; пред монологом Мартынова они оставили сцену все разом, потому что так им предписано в моей комедии; г. Мартынов остался на сцене одии и произнес монолог, потому что так он обязан был сделать, исполняя роль Кутилы-Завалдайского. Следовательно: публика, думая рукоплескать Мартынову как импровизатору и в осуждение автора, в действительности рукоплескала Мартынову как актеру, а мне — как автору! Так сама судьба восстановила нарушенную справедливость; благодарю ее за это!

Не скрою (да и зачем скрывать?), что тогдашние театральные рецензенты отнеслись к этому событию поверхностно и недоброжелательно. Вот выписки из двух тогдашних журналов, с сохранением их курсивов. Эти курсивы отнюдь нельзя уподобить «умным изречениям», вопреки моему афоризму в «Плодах раздумья».

а) Выписка из журн. «Современник» (1851 г., кн. II, Смесь, стр. 271); «По крайней мере, в бенефис г-жи Самойловой [Это говорится о бенефисе Самойловой 2-й, который предшествовал бенефису Максимова 1-го] не было ничего слишком плохого, чему недавний пример был в бенефис Максимова; пример очень замечательный в театральных летописях [Сколько мне известно, таких «летописей» вовсе не существует; разве какие-нибудь тайные, вредные?] тем, что одпой пьесы не доиграли [Из моего объяснения видно, что это неправда], вследствие резко выраженного неодобрения публики. Это случилось с пьесою «Фантазия».

б) Выписка из журн. «Пантеон» (1851 г., кн. I); «Вероятно, со времени существования театра никому еще в голову не приходило фантазий [Тут сочинитель статьи, очевидно, полагал сострить, хотя бы с помощью курсива!], подобной той, какую гг. Y и Z [Я назвал на афише автора пьесы иностранными литерами «Y и Z», потому что не желал выдать себя, опасаясь последствий по службе] сочинили для русской сцены… [Что же дурного, что никто еще не сочинял подобной фантазии? В этом и достоинство!] Публика, потеряв терпение, не дала актерам окончить эту комедию и ошикала ее прежде опущения занавеса [Во-первых, из курсива слова «комедия» видно, что сочинителю досадно: зачем этот титул присвоен моей пьесе? ему хотелось бы (как и дирекция желала), чтобы пьеса моя была названа: «шутка-водевиль»! Во-вторых: из моего объяснения уже известно, что комедия была доиграна до последнего слова]. Г. Мартынов, оставшийся один на сцене, попросил из кресел афишу [Г. Мартынов потребовал афишу не «из кресел», а от контрабаса, из оркестра, как ему было предписано в его роли (см. подлинную комедию)], чтоб узнать, как он говорил [Вовсе не «он» говорил, а я предписал ему сказать это в роли Кутилы-Завалдайского!]: «кому в голову могла прийти фантазия сочинить такую глупую пьесу?» — Слова его были осыпаны единодушными рукоплесканиями [Тут явно злонамеренное перетолкование рукоплесканий публики. Хотя публика — толпа, но заступаюсь за нее, по привычке к правде: публика рукоплескала не одной этой фразе, а всему монологу, с начала до конца]. После такого решительного приговора публики нам остается только занести в нашу «Летопись» один факт [Опять «летопись», да еще с крупной буквы! А я убежден, что ее вовсе не существует]: что оригинальная Фантазия удостоилась на нашей сцене такого падения, с которым может только сравниться падение пьесы «Ремонтеры», данной 12 лет назад и составившей эпоху в преданиях Александрийского театра [Мне неизвестна комедия «Ремонтеры», и потому не могу судить: уместно ли это сравнение? Что же касается замечания, что представление моей «Фантазии» составит «Эпоху в преданиях Александрийского театра», то хотя я не понимаю: какая «эпоха» может быть в «преданиях»? однако не скрою (да и зачем скрывать?), что именно это вполне соответстиовало бы моим надеждам и желаниям!].

Только в одном из московских изданий было выказано беспристрастие и доброжелательство к моей комедии; не помню в котором: в «Москвитянине» или в «Московских ведомостях»? Всякий может узнать это сам, пересмотрев все русские журналы и газеты за 1851 год. Помню, что я мысленно приписывал ту статью г-ну Аполлону Григорьеву, тогдашнему критику в «Москвитянине». Помню также, что в этой статье сообщалось глубокомысленное, но патриотическое заключение, именно: рецензент хотя не присутствовал в театре и, следовательно, не знал содержания моей комедий, — отгадал по определению действующих лиц в афише, что «это произведение составляет резкую сатиру на современные нравы». Спасибо ему за такую проницательность! Думаю, впрочем, что ему много помогло быстрое воспрещение повторения пьесы на сцене. С того времени я очень полюбил г. Аполлона Григорьева, даже начал изучать его теорию литературного творчества, по статьям его в «Москвитянине», и старался применять ее к своим созданиям; а когда я натыкался на трудности, то обращался прямо к нему за советом печатно, в стихах (пример этому см. выше в стихотворении: «Безвыходное положение»).

Вот все данные для суда над моей комедией «Фантазия». Читатель! помни, что я всегда требовал от тебя справедливости и уважения. Если б эта комедия издавалась не после моей смерти, то я сказал бы тебе: до свидания… Впрочем, и. ты умрешь когда-либо, и мы свидимся. Так будь же осторожен! Я с уверенностью говорю тебе: до свидания!

Твой доброжелатель Козьма Прутков

11 августа 1860-го года (annus, i)

Действующие лица

Аграфена Панкратьевна Чупурлина, богатая, но самолюбивая старуха … Г-жа Громова.

Лизавета Платошовна, ее воспитанница Г-жа Левкеева.

Адам Карлович Либенталь, молодой немец[17], не без резвости … Г. Марковецкий.

Фемисюкл Милыиадович Разорваки, человек отчасти лукавый и вероломный… Г. Каратыгин*[18].

Князь[19] Касьян Родионович Батог-Батыев, человек, торгующий мылом … Г. Прусаков.

Мартын Мартынович Кутило-Завалдайский, человек приличный … Г. Мартынов.

Георгий Александрович Беспардонный, человек застенчивый … Г. Смирнов

Фирс Евгениевич Миловидов, человек прямой … Г. Толченов*.

Акулина, нянька … Г-жа ***

Фантазия, моська

Пудель

Собачка, малого размера

Собака датская

Моська, похожая на Фантазию

Незнакомый бульдог

Кучера, повара, ключницы и казачки.

Действие происходит на даче Чупурлиной. Сад. Направо от зрителей домик с крыльцом. Посреди сада (в глубине) беседка, очень узенькая, в виде будки, обвитая плющом. На беседке флаг с надписью: «Что наша жизнь?» Перед беседкой цветник и очень маленький фонтан.

Явление I

По поднятии занавеса: Разорвани, князь Батог-Батыев, Миловидов, Кутило-Завалдайский, Беспардонный и Либенталь ходят молча взад и вперед по разным направлениям. Они в сюртуках или во фраках.

Довольно продолжительное молчание.

Кутило-Завалдайский (вдруг останавливается и обращается к прочим)

Тс! тс! тс!..

Все (остановившись)

Что такое?! что такое?!

Кутило-Завалдайский

Ах, тише! тише!.. Молчите!.. Стойте на одном месте!.. (Прислушивается.) Слышите?.. часы бьют.

Все подходят к Кутиле-Завалдайскому, кроме Беспардонного, который стоит задумчиво, вдали от прочих.

Разорваки (смотрит на свои часы)

Семь часов.

Кутило-Завалдайский (тоже смотрит свои часы)

Должно быть, семь; у меня половина третьего. Такой странный корпус у них, — никак не могу сладить.

Все (кроме Либенталя, смотря на часы)

Семь часов.

Либенталь

Я не взял с собою часов, ибо (в сторону) счастливые часов не наблюдают!

Разорваки

Давно желанный и многожданный час!.. Вот мы все здесь собрались; но кто же из нас, здесь присутствующих женихов, кто получит руку Лизаветы Платоновны? Вот вопрос!

Все (задумавшисъ)

Вот вопрос!

Беспардонный (в сторону)

Лизавета Платоновна, Лизавета Платоновна!.. Кому ты достанешься? Ах!

Разорваки

Пока еще не пришла старушка, в руке которой наша невеста, мы…

Кутило-Завалдайский

Мы тщательно осмотрим друг друга: всё ли прилично и всё ли на своем месте? Женихи ведь должны… Господин Миловидов! (Указывает на его жилет.) У вас несколько нижних пуговиц не застегнуто.

Миловидов (не застегивая)

Я знаю.

Разорваки

Господа! я предлагаю, пока старушка еще не пришла, сочинить ей приятный комплимент в форме красивого куплета и спеть, как обыкновенно в водевиле каком-нибудь поют на сцене актеры и актрисы.

Все

Пожалуй… пожалуй… сочиним! сочиним!

Разорваки

Для этого сядем по местам. Садитесь все по местам!

Разорваки садится на скамейку; Беспардонный — на другую; князь Батог-Батыев и Кутило-Завалдайский — на траву; Миловидов уходит в беседку; Либенталь вынимает из кармана бумажник и карандаш и взлезает на дерево.

Либенталь

Здесь поближе к небесам.

Разорваки

Уселись? Начнем… (Подумав.) «Вот куплеты…» — Господа, рифму!

Либенталь (с дерева)

Разогреты!

Миловидов (из беседки)

Почему же разогреты?!

Либенталь

Неподдельными нашими чувствами разогреты!

Разорваки

Я лучше вас всех понимаю поэзию: я человек южный, из Нежина.

Кн. Батог-Батыев

Я из Казани.

Разорваки

Не перебивать!.. Слушайте: «Вот куплеты — Мы, поэты, — В вашу честь, — Написали вместе»…

Миловидов

«Написали вместе — В этом лесе».

Разорваки

Это не рифма!

Кутило-Завалдайский

Это сад.

Миловидов

Ну — «В этом саде!».

Разорваки

Не перебивать!.. — «Написали вместе, — На своем всяк месте, — Нас здесь шесть». — Вот это так!.. Далее: «Мы вас знаем»… Ах! идет!.. Аграфена Панкратьевна идет!.. Ну, нечего делать!.. Так как есть, каждый на своем месте, давайте петь. Я начинаю!

Явление II

Те же и Чупурлина с Лизаветой. Чупурлина с Лизаветой сходят с крыльца в сад. Чупурлина ведет на ленточке моську.

Женихи сидят на местах и поют на голос «Frere Jacques», Разорваки начинает

Все (поют)

Вот куплеты,

Мы, поэты,

В вашу честь (bis)

Написали вместе, —

На своем всяк месте.

Здесь нас шесть!

Нас здесь шесть!

Аграфена Панкратьевна и Лизавета Платоновна смотрят с удивлением во все стороны.

Разорваки

Господа, второй куплет экспромтом; каждый давай свою рифму. Я начинаю! Поют, каждый отдельно, по одному стиху, в следующем порядке:

Разорваки

Мы вас знаем -

Кутило-Завалдайский

Ублажаем -

Кн. Батог-Батыев

Услаждаем -

Миловидов

Занимаем -

Беспардонный

Сохраняем -

Либенталь

Забавляем!

Разорваки

Довольно… довольно!.. -

Все (хором)

Всякий час!

Всякий час!..

Разорваки (продолжая петь один)

Вы на нас взгляните!

Миловидов (тоже)

И нас обнимите!

Все (хором)

А мы вас!

При последнем стихе все идут к Аграфене Панкратьевне с распростертыми объятиями.

Чупурлина

Благодарю вас, благодарю вас!

Либенталь

(бежит вперед других)

Милостивая государыня, почтенная Аграфена Панкратьевна! лестная для меня маменька!

Кн. Батог-Батыев

Почтеннейшая Аграфена Панкратьевна!

Кутило-Завалдайский

Благодетельница!

Разорваки

Такая благодетельница, что просто… ух!., целовал бы, да и только!

Кутило-Завалдайский (в сторону)

Какие у этого грека всё сильные выражения; совсем не умеет себя удерживать.

Беспардонный подходит, отворяет рот, но от внутреннего волнения не может сказать ничего.

Миловидов (перевирая выразительные знаки Беспардонного)

Нуг что же, матушка!., надумались? Вот мы вее налицо. Кто же из пас лучше? говорите!.. Да ну же, готарите?

Чупурлина

Тише, мой батюшка, тише! Вишь, какой вострый, как приступает!.. Моя Лиаанька не какая-нибудь такая, чтоб я ее вот так взяла да и отдала первому встречному! Я своей Лизаиъкой дорожу! (Гладит моську.) Она мне лутше дочери… Я не отдам ее какому-нибудь фанфарону! (Окидывает Миловыдова глазами с ног до головы.) Небось ты, батюшка, все на балах разные антраша выкидывал да какие-нибудь труфели жевал под сахаром; а теперь — спустил денежки, да и востришь зубы на Лизанькино придание? Нет, батюшка, тпрру!! Пусть-ка прежде каждый из вас скажет: какие у него есть средства, чтобы составить ее счастье? (Гладит моську.) А без этого не видать вам Лизаньки, как своей поясницы.

Миловидов (в сторону)

Вишь, баба! Вишь, какая баба!

Либенталь (к моське)

Усянькя, усиньки, тю, тю, тю…

Миловидов (к Чупурлиной)

Средства будут!

Чупурлина

Какие, мой батюшка?

Миловидов

А приданое-то? Как получу его, так будут и средства! И чем больше приданое, тем больше средства!

Чупурлина

Ну вот! я так и знала. Фанфарон, просто фанфарон; что его слушать! (К Кутиле-Завалдайскому.) Ну, а ты, батюшка?

Либенталь (к Чупурлиной)

Маменька, позвольте: кажется, моська заступила за ленточку левою ножкой? клянусь вам!

Чупурлина

Спасибо, батюшка… (Снова обращается к Кутиле-Завалдайскому.) Ну, а ты, Мартын Мартынович?

Кутило-Завалдайский

Сударыня, позвольте вас уверить, что, вступив в брак с Лизаветой Платоновной, я всегда буду соблюдать пристойность…

Чупурлина

Нет, я не о том… Какие у тебя надежды? Есть ли у тебя фабрика?

Кутило-Завалдайский

Нет-с, фабрики не имею.

Чупурлина

Ну, так как же?

Кутило-Завалдайский

У меня, сударыня, более нравственный[20] капитал! Вы на это не смотрите, что мое такое имя: Кутило-Завалдайский. Иной подумает и бог знает что; а я совсем не то! Это мой батюшка был такой, и вот дядя есть еще; а я нет! Я человек целомудренный и стыдливый1. Меня даже хотели сделать брандмейстером[21].

Чупурлина

Фу-ты, фанфарон! право, фанфарон! фанфарон, фанфарон, да и только!.. (Обращается к кн. Батог-Батыеву.) Авось ты, батюшка, посолиднев. Посмотрим, чем ты составишь счастье Лизаньки?

Кн. Батог-Батыев

Большею частью мылом! (Вынимает из кармана куски мыла.) У меня здесь для всех. (Раздает.) Вам, сударыня, для рук; а этим господам бритвенное. (К Миловидову.) Вам, кроме бритвенного, особенный кусок — для рук.

Миловидов

(принимает с благодарностью, но смотрит на свои руки пристально)

Благодарю!

Чупурлина

Благодарствуйте, кпязь. (Обращается к Разорвали.) Ну, тебя, Фемистокл Мильтиадович, я не спрашиваю. Ведь ты не в самом же деле вздумал жениться на Лиааньке! Где тебе!

Разорваки

Нет-с, я не шучу. Серьезно прошу руки Лизаветы Платоновны! Я происхождения восточного, человек южный, у меня есть страсти.

Чупурлина

Неужто?.. Но какие же у тебя средства?

Разорваки

Сударыня, Аграфена Панкратьевна! Я человек южный, положительный. У меня нет несбыточных мечтаний. Мои средства ближе к действительности… Я полагаю: занять капитал… в триста тысяч рублей серебром… и сделать одно из двух: или пустить в рост, или… основать мозольную лечебницу… на большой ноге!

Чупурлина

Мозольную лечебницу?

Разорваки

На большой ноге!

Чупурлина

Что ж это? На какие ж это деньги?.. Нешто на Лизанькино приданое?

Разорваки

Я сказал: занять капитал в триста тысяч рублей серебром!

Чупурлина

Да у кого же занять, батюшка?

Разорваки

Подумайте: триста тысяч рублей серебром! Это миллион на ассигнации!

Чупурлина

Да кто тебе их даст? Ведь это, выходит, ты говоришь пустяки?

Разорваки

Миллион пятьдесят тысяч на ассигнации!

Чупурлина

Пустяки, пустяки; и слышать не хочу! Господин Беспардонный, вы что?

Беспардонный (встрепенувшись)

Сударыня… извините… я надеюсь… не щадя живота своего… не щадя живота своего…[22] для Лизаветы Платоновны… до последней капли крови!..

Либенталь (перебивая)

Маменька, послушайте, — лучшее средство есть: трудолюбие, почтение к старшим и бережливость! Почтение к старшим, трудолюбие… (Нагибается к моське.)

Чупурлина

Что ты, батюшка, на ней увидел?

Либенталь

Маменька, ушко завернулось у Фантазии.

Чупурлина (полугромко)

В этом молодом человеке есть прок.

Либенталь (продолжает ласкать моську)

тю, тю, тю, фитц фить, фить!-.

Чупурлина (по-прежнему)

Он хорошо изъясняется.

Либенталь (к моське)

Фить, фить, фить, тю, тю, тю!..

Чупурлина (Либенталю)

Спасибо тебе за то, что ты такой внимательный.

Миловидов

Ну что же, матушка; довольно наговорились про всякий вздор!.. Пора, братец, — сказать: кто из нас лучше?

Чупурлина

Тише, тише, мой батюшка!.. Вишь, как опять приступает! Так и видео, что целый век играл на гитаре.

Кутило-Завалдайский (в сторону)

Миловидов действует неприлично.

Миловидов

Да пора же кончить!

Разорваки

Миллион пятьдесят тысяч на ассигнации!

Чупурлина

Да, нечего говорить: всех-то вас толковее Адам Карлыч.

Разорваки (берет Чупурлину в сторону)

Сударыня, принимая в вас живейшее участие, я должен вам сказать, что однажды Адам Карлыч на Крестовском… (Шепчет ей на ухо.)

Чупурлина

Как? Возможно ли?! Какие гадости!.. Адам Карлыч, Адам Карлыч! поди-ка сюда!.. Правда, что ты однажды на Крестовском… (Шепчет ему на ухо.)

Либенталь (с ужасом)

Помилуйте, маменька; никогда на свете!..

Чупурлина

Ну, то-то; я так и думала!.. Видишь, Фемистокл Мильтиадович, это был не Адам Карлыч. Это кто-нибудь другой.

Разорваки (ей)

Действительно: это, кажется, был Миловиден.

Чупурлина (к Либенталю)

Ну, Адам Карлыч, коли ты понравишься Лизаньке, то бери ее, и дело с концом. Поди, объяснись с ней. Она здесь где-то, в саду. Прощайте, родимые. Спасибо вам за честь. (Особо к кн. Батог-Батыеву.) Прощайте, князь; брагодарствуйте за мыло.

Женихи уходят. Чупурлина останавливает Разорваки.

Чупурлина

Ты, батюшка, погоди немного. Я не совсем поняла, что ты мне сказал насчет мозольной фабрики?

Разорваки

Мозольной лечебницы!

Чупурлина

Да бишь лечебницы!.. Как же это ты полагаешь?

Разорваки

Очень просто!.. Во-первых, я занимаю капитал в триста тысяч рублей серебром…

Уходят, разговаривая.

Явление III

Либенталь скачет несколько времени молча на одной ноге.

Либенталь

Ах, вот она!., вот она!., идет и несет цветы!.. Начну!

Лизавета Платоновна проходит с цветами, не замечая Либенталя.

Либенталь

Лизавета Платоновна!.. Я говорю: Лизавета Платоновна!

Лизавета Платоновна

Ах, здравствуйте, Адам Карлыч.

Либенталь

Лизавета Платоновна, где вы покупаете ваши косметики?

Лизавета Платоновна

Какие это?

Либенталь

Под этим словом я разумею: духи, помаду, мыло, о-де-лаван и бергамотовое масло.

Лизавета Платоновна

В гостином дворе, выключая казанское мыло, которое с некоторых пор поставляет мне большею частью киязь Батог-Батыев. Но зачем вы это спрашиваете?

Либенталь (подойдя к ней близко)

Затем, что от вас гораздо приятнее пахнет, нежели от этих самых цветов! (В сторону.) Она засмеялась!.. (Ей.) Лизавета Платоновна! я сейчас объяснил дражайшей Аграфене Панкратьевне цель моей жизни и средства моего существования… Я обнажил перед ней — клянусь вам! — всю душу мою и все изгибы моего чувствительного и стремящегося к известному предмету сердца… Я ей сказал о себе и упомянул о вас… Она выгнала всех вон… а мне приказала идти к вам… Я иду… вы сами идете!.. Без сомнения, несравненная Лизавета Платоновна, я не смею даже думать об этом; но Аграфена Панкратьевна мне приказала…

Лизавета Платоновна

Но что же такое, Адам Карлыч?

Либенталь

О! я обязан исполнить приказание этой преклонной особы! И потому, собравшись с духом, говорю (падает на колени): Лизавета Платоновна! реши, душка, судьбу мою: или восхитительным ответом, или ударом!.. (Поет, не вставая с колен, на голос «d'un pensiero» из «Сомнамбулы».)

Елизавета, мой друг!

Сладкий и странный недуг

Переполняет мой дух!

О тебе все твердит

И к тебе все манит!

Е…

Лакей (вбегая)

М-с!.. М-с!.. Фантазия!.. Фантазия!.. Барышня, не видали барыниной моськи?

Лизавета Платоновна

Не видала.

Либенталь (вставая с колен)

И я не видал.

Лакей (уходя)

Фантазия!.. Фантазия!.. (Уходит.)

Либенталь

Я продолжаю. (Становится снова на колени и поет.)

Елизавета, мой друг!

Ну, порази же мой слух,

Будто нечаянно, вдруг,

Словом приятным — супруг!

Лизавета Платоновна (тоже поет, продолжая мотив)

Ах, нет, нет…

Горничная (вбегая)

Фантазия!.. Фантазия!.. Барышня, барыниной моськи не видали?

Лизавета Платоновна

Не видала.

Либенталь (вставая с колен)

И я не видал.

Горничная (уходя)

Фантазия!.. Фантазия!.. (Уходит).

Либенталь

Вы, кажется, начали отнекиваться, Лизавета Платоновна?

Лизавета Платоновна

Да, я хотела сказать вам (поет):

Ах, нет, нет!., я боюсь,

Ни за что не решусь!

Я от страха трясусь!..

Либенталь

(поет в сторону)

Ах! какой она трус!

Лизавета Платоновна

Я боюсь, (bis)

Я страшусь, (bis)

Не решусь! (ter)

Либенталь

(поет в сторону)

Ах, какой она трус!

Лизавета Платоновна

Я боюсь,

Я страшусь!..

Оба вместе

Она трус! (ter)

Не решусь! (ter)

Либенталь (опять падая на колени, начинает петь)

Е…

Акулина (вбегая)

Хвантазия!.. Хваптазия!.. Барышня, ведь у барыни моська пропала! Вы не видали?

Лизавета Платоновна

Нет, не видала.

Либенталь (вставая с колен)

И я не видал.

Акулина

Что ты будешь делать?! Барыня изволит плакать, изволит сердиться, из себя выходит; изволит орать во всю глотку[23]: «Дайте мне мою моську! где моя Хвантазия?» (Уходя, кричит.) Хвантазия!.. А, Хвантазия!.. (Уходит.)

Либенталь (опять становясь на колени)

Я продолжаю (поет):

Елизавета, мой друг!

Твои неприличный испуг

Напоминает старух!

Между тем как любовь

Всё волнует мне кровь!

Е…

Повар

(вбегает в колпаке, с засученными рукавами, с кастрюлей в одной руке и с пуком репы в другой)

Конефузия!.. Конефузия!.. Барышня, Конефузия не с вами?

Либенталь (вставая с колен)

Ах, пошел вон!.. Прервал на решительном месте!

Повар

Да чем же я виноват, что меня послали собаку искать?

Лизавета Платоновна

Я не видала.

Либенталь

И я не видал.

Повар (уходя)

Конефузия!.. Конефузия!.. (Уходит.)

Либенталь (поет стоя)

Елизавета, мой друг!

Ну, порази же мой слух,

Будто нечаянно, вдруг,

Словом приятным —

Лизавета Платоновна (робко)

Супруг!

Либенталь (падает на колени)

Небесная Лизавета! (Целует ее руку.) Эфирное созданье!..

Явление IV

Те же и вся дворня; а затем Чупурлина. Лакеи, горничные, казачок, Акулина, повар и кучер вбегают с разных сторон, крича: «Фантазия!.. Конефузия!.. Хвантазия!..» Лизавета Платоновна и Либенталь, не замечая никого, смотрят друг другу в глаза с любовью и нежностью. Через несколько времени вбегает Чупурлина и кричит громче всех.

Чупурлина

Фантазия!.. Фантазия!.. Не нашли?! Дайте мне мою собачку, собачонку, собачоночку!.. (Наталкивается на повара.) Собака!.. Не видишь, куда бежишь? Да что это вы все толчетесь на одном месте? а?! В разные стороны бегите! и непременно отыщите мне мою собачку!

Вся прислуга (расходясь во все стороны, кричит в один голос)

Фантазия!.. Фантазия!..

Явление V

Чупурлина, Лизавета и Либенталь.

Лизавета Платоновна и Либенталь (подходят с обеих сторон к Чупурлиной и робко говорят вместе)

Маменька!., маменька!

Чупурлина

Что вам надобно?! Чего вы хотите от меня?!

Либенталь

Они согласны.

Лизавета Платоновна (Чупурлиной)

Если вы согласны, я согласна.

Чупурлина

Как?! Все люди ищут мою собаку и, как угорелые кошки, бегают по разным направлениям; а вы?! Что вы здесь делали?! (К Лизавете Платоновне.) Вот твоя благодарность ко мне за все мои попечения!.. Негодная!.. Выбрала время говорить мне про разные гадости[24], когда я не в духе, когда я плачу, терзаюсь… (Плачет.) Боже мой, до чего я дожила!.. На старости лет не иметь и Фантазии!.. Какое горестное, какое ужасное положение!.. (Обращается к ним обоим.) Вон!..

Явление VI

Те же и прочие женихи. Беспардонный, Миловидов, князь Батог-Батыев, Кутило-Завалдайский и Разорваки вбегают поспешно.

Беспардонный (с беспокойством)

С кем случилось?!

Кутило-Завалдайский

Кого постигло?

Кн. Батог-Батыев

Отчего этот шум?

Миловидов

С чего такая возня?

Разорваки

Какое бедствие?

Чупурлина

Вам что нужно?! Зачем пришли?! Что вы здесь забыли?!

Беспардонный

Мы слышали крик.

Кн. Батог-Батыев

Беготню!

Миловидов

Визготню!

Разорваки

Суетню!

Кутило-Завалдайский

Темные рассуждения о фантазии.

Чупурлина

Это моя собака — Фантазия, и вовсе не темная, а светло-желтая!.. Она пропала, она убежала, ее похитили!

Либенталь

Аграфена Панкратьевна, да я сию же минуту брошусь искать вашу Фантазию! Могу вас уверить!.. Я употреблю все мои силы, характер и способности, чтоб отыскать вашу моську! Клянусь вам!.. (Обращается к Лизавете Платоновне.) До свиданья, Лизавета Платоновна.

(Убегает.)

Чупурлина (кричит ему вслед)

И знай же наперед, Адам ты этакой! что пока не сыщешь Фантазии, не получишь ее руки!.. (Обращается ко всем женихам.) Кто принесет мне мою Фаптазию, тот в награду получит и приданое и Лизавету! Слышите? Я в своем слове тверда. (К Лизавете Платоновне.) Пошла вперед!.. Да ну же, поворачивайся! (Уходят обе в дом.)

Явление VII[25]

Все женихи, кроме Либенталя.

Кн. Батог-Батыев

Какое страшное событие!

Миловидов

Просто черт знает что!

Разорваки

Неслыханные обстоятельства!

Беспардонный (сам с собою)

Как иногда судьба!.. Кто знает?.. Может быть, теперь именно мне?! Лизавета Платоновна!.. Боже, если б это было возможно!

Миловидов

Что ж думать? Пойдем искать моську.

Кн. Батог-Батыев

Искать моську… Легко сказать! а где ее найти? Разве объявить в полиции? Ну, да бог знает, найдут ли?

Кутило-Завалдайский (в сторону)

Он сомневается в полиции!

Разорваки

А если и найдет какой-нибудь городовой, то Аграфена Панкратьевна тут же за него и выдаст, воспитанницу!

Все (с испугом)

Нет, нет!., нельзя объявлять!..

Разорваки (сам с собою)

Счастливая мысль!

Кн. Батог-Батыев (тоже)

Ура, придумал!

Беспардонный (тоже)

Кажется, как будто придумал?

Миловидов (тоже)

Обдумал!

Кутило-Завалдайский (в сторону)

Что бы могли придумать такие развратники?! Заранее краснею! (Старается подслушивать.)

Разорваки

(сам с собою) Положим, моська не найдется… Я для Аграфены Панкратьевпы достану другую собаку, гораздо лучше. Мне известен один пудель… Человек служащий… То есть господин этого пуделя служащий человек, чиновник серьезный[26], мой искренний друг; он на все согласится… Я ему обрею… На что ему? Он пустяками не занимается; с подчиненными такой строгий…[27] Оставлю только два бакенбарда, в виде полумесяцев…

Кутило-Завалдайский (в сторону)

Вот оно, вот оно!.. Заслуженному чиновнику, может быть, отцу семейства: «оставлю только два бакенбарда»!

Кн. Батог-Батыев (сам с собою вполголоса)

У моей старой тетки, девицы Непрочной[28], есть собачонка не больше этой; называется Утешительный… Его бы взять как-нибудь, да и принести Аграфене Панкратьевне!

Кутило-Завалдайский (в сторону)

Это, выходит, он хочет обокрасть свою родную тетку?

Беспардонный (сам с собою вполголоса)

Если не найду Фантазии, я думаю, можно… Я видел одну моську: чрезвычайно похожа на Фантазию!.. Просили очень дорого; но у меня есть порядочная бритвенница, и еще есть портрет одного знаменитого незнакомца: очень похож…[29] Все это, все это… продам… для Лизаветы Платоновны!..

Миловидов (сам с собою)

Я не, стану таскаться по улицам за всякой дрянью!.. Пойду, поймаю что попадется, да и принесу старухе.

Кутило-Завалдайский (сам с собою)

Почему бы и мне не попробовать? В этом нет ничего предосудительного.

Разорваки

(отводит Миловидова особо)

Знаете что? Чем вам понапрасну искать, так лучше… (Шепчет ему на ухо.)

Миловидов

Оно бы недурно! Я даже знаю одну няньку, от которой можно достать… Только боюсь, заметят!

Разорваки

Никто не заметит, решительно никто не заметит! Я готов присягнуть… К тому же я вас поддержу. Уж положитесь на меня.

Миловидов

Благодарю. Можно попробовать. Только поддержите!

Разорваки

Уж положитесь иа меня! (Подходят к остальным.)

Все (поют хором на голос: «Citto, citto, piano, piano»; а потом каждый поет свою партию)

Тише, тише, осторожно

Мы отселе побредем.

Если что найти возможно,

Всеконечно мы найдем!

Разорваки (в сторону)

Совершенно я обрею

Эти пуделю места.

Кутило-Завалдайский (тоже)

Я заранее краснею:

Будет всюду нагота!

Кн. Батог-Батыев (в сторону)

К тетке сбегаю нарочно,

Буду тетку целовать;

Лишь бы только от Непрочной

Утешительного взять![30]

Кутило-Завалдайский (тоже)

Я попробую: авось-ка

Ей понравится моя?

Беспардонный (тоже)

Небо! дай, чтобы та моська

Походила на ея!

Миловидов (к Разорваки)

Опасаюсь я немного,

Чтобы с помощью огня

Не заметили подлога?

Разорваки (Миловидову)

Положитесь на меня!

Все (хором, уходя со сцены и постепенно удаляясь)

Тише, тише, осторожно

Мы отселе побредем.

Если что найти возможно,

Всеконечно мы найдем!

Маленький антракт

Сцена несколько времени пуста. Набегают тучи. Темнеет. Гроза. Дождь, ветер, молния и гром. Оркестр играет ту же симфонию, как и в «Севильском цирюльнике» в подобном же случае. Через сцену пробегает моська. Несколько секунд спустя пробегает незнакомый бульдог, тщательно обнюхивая ее следы. Буря утихает. Полумрак продолжается.

Явление VIII

Входят один за другим Разорваки, Беспардонный, князь Батог-Батыев, Миловидов, Кутило-Завалрайский. Они завернуты в плащи, с надвинутыми на глаза шляпами, и не видят друг друга.

Разорваки (таинственно)

Здесь кто-то есть!

Беспардонный (тоже)

Кто здесь?

Миловидов (тоже)

Я!..

Кн. Батог-Батыев (тоже)

Они здесь!

Кутило-Завалдайский (тоже)

Мы здесь!

Беспардонный (тоже)

С моськой?

Миловидов (тоже)

Без моськи!

Кн. Батог-Батыев (таинственно)

Без моськи!

Разорваки (тоже)

Без моськи!

Беспардонный (в сторону)

Благодарю тебя, природа: они без мосек!

Кутило-Завалдайский (тоже)

Они без мосек!

Миловидов (громко)

Господа! чего секретничать?! Моськи не нашли, так уж, верно, что-нибудь другое принесли?

Все (таинственно, поочередно)

Принес!.. Принес!.. Принес!.. Принес!..

Разорваки (ко всем)

Покажем при Аграфене Панкратьевне.

Беспардонный

Меня беспокоит одна мысль… Вот это какая мысль!.. Как бы это выразить точнее? Мы все… без Фантазии; ну, а если Адам Карлыч… с Фантазией?

Кн. Батог-Ватыев

Да, оно немножко страшно. Он человек бойкий; пожалуй, найдет!

Кутило-Завалдайский

Да, он человек вот какой! (Свистит.)

Миловидов

Дрянь, а все-таки страшно.

Разорваки

Ничуть не страшно. Главное — не унывать. Чем он страшнее нас? Вы думаете, потому что он вот этак вертит, так уж и бог знает что? Вздор, вздор! Он такой же человек, как и мы. Я его давно знаю. Могу совершенно опирать его характер; слушайте! (Поет.)

Либенталь неспесив,

Аккуратен, учтив,

Точен;

Но охотник солгать,

Да и любит болтать

Очень!

Хор (повторяет)

Очень!

Разорваки

Он молчать не привык

И свой держит язык

Слабо!

Скоро так говорит,

Как на рынке пищит!

Баба!

Хор (повторяет)

Баба!

Разорваки

Судит он, в простоте,

О своей красоте

Гордо!

И вполне убежден,

Что пред ним Аполлон

Морда!

Хор (повторяет)

Морда!

Разорваки

Он искусен во всем,

И ему нипочем

Полька;

А до дела дойдет,

Лишь коленки согнет,

Только!

Хор (повторяет)

Только!

Явление IX

Те же и вся дворня, входящая с разных сторон с фонарями. Сцена освещается от огня этих фонарей.

Дворня (каждый спрашивает другого)

Нашел Фантазию? Нашел Хвантазию? Где Конефузия? Не нашел Фантазии! Хвантазии не видал! Конефузии нет!

Увидя женихов, вся дворня отходит на задний план сцены, где останавливается и остается там все время, освещая сцену фонарями.

Разорваки (к остальным женихам)

Слышите, господа? Фантазии не нашли! Стало быть, мы можем надеяться, — победа за нами!

Все женихи

Победа! победа! Моськи не нашли!..

(Поют хором, на голос: «La trompette querriere».)

Триумф, триумф, триумф, триумф!..

Гоп, гоп, гоп, аи, люли!..

Собаки, собаки, собаки не нашли!

Не нашли!

Не нашли, не нашли, не нашли, не нашли!..

Аи, люли!

Явление Х

Те же и Чупурлина с Лизаветой, выбегающие из крыльца дома.

Чупурлина

Что это? что это?! Нашли Фантазию? Где она? Где она?

Миловидов

Не нашли моськи.

Чупурлина

Ах, варвары!

Разорвани

Кое-что принес получше моськи.

Чупурлина

Лучше Фантазии? Варвары!

Кн, Батог-Батыев

Будет гораздо приятнее.

Чупурлина.

Какую-нибудь дрянь?

Кн. Батог-Батыев

(в сторону)

Она не знает, что говорит, и легкомысленно порочит Утешительного.

Беспардонный

Право, будет почти так же хорошо.

Миловидов

Будет почище!

Чупурлина (к Разорваки)

Покажи, батюшка, что у тебя?

Разорваки

(скидывая с себя шинель, показывает пуделя)

Вот что!

Чупурлина

Что это, батюшка? скорее на барана похоже!.. Ну видано ли, слыхано ли, чтобы этакое могло стоить Фантазии?! Фу! Право, сказала бы неприличное слово, да в пятницу[31] как-то совестно!.. А как его зовут, батюшка?

Разорваки

Космополит, сударыня!

Чупурлина

Чем палит?

Разорваки

Ничем; просто: Космополит.

Чупурлииа

А штуки делает?

Разорваки

Делает разные штуки: хотите, сударыня, он вам вскочит на шею и стащит с вас чепчик?

Чупурлина

Нет, не хочу… Вот выдумал что! На какую пакость вышколил своего… Как, бишь, его?

Разорваки

Космополит, сударыня!

Чупурлина

Своего… пуделя! (Обращается к кн. Батог-Батыеву.) Ну, а у тебя что?

Кн. Батог-Батыев

(скидывая с себя шинель, показывает весьма маленькую собачонку)

А у меня — вот что! Известный Утешительный, принадлежащий родной моей тетушке, девице Непрочной[32].

Чупурлина

Постой, батюшка: дай очки одеть… Экой мелкий!.. Как зовут?

Кн. Батог-Батыев

Утешительный.

Чупурлина [33]

А какой породы?

Кн. Батог-Батыев

Мужеской, сударыня.

Чупурлина

Штуки делает?

Кн. Батог-Батыев

Бывает-с… большею частию на креслах.[34]

Чупурлина

Немножко маловат. Вот хоть бы настолько был побольше. (Обращается к Кутиле-Завалдайскому.) Ну, а у тебя что?

Кутило-Завалдайский

(скидывая с себя шинель, показывает датскую собаку с намордником)

Самая чистейшая моська!

Чупурлина

Что это за урод?! Да как ты смел с этим приступать ко мне?! Разве бывают этакие моськи?

Кутило-Завалдайский

Сударыня, смею вас уверить, что это самая наичистейшая моська. Вам, может быть, странно, что она такая большая? Но на это я вам доложу, что между моськами бывают большие и маленькие, как между людьми… Вот, например: князь Батог-Батыев мал, а господин Миловидов и господин Разорваки велики; между тем они все трое люди; так точно и моськи!

Чупурлина

Дичь, дичь! Ты говоришь дичь, батюшка! Князь и Миловидов совсем другое!.. А как зовут твою уродину?

Кутило-Завалдайский

Фифи, сударыня.

Чупурлина

Штуки делает?

Кутило-Завалдайский

В пять минут съедает десять фунтов говядины, давит волков, снимает шляпы и поливает цветы[35].

Чупурлина

Дичь, дичь!.. На что мне этакая собака? У меня есть садовник[36]. (Обращается к Миловидову.) Ну, а ты, батюшка?

Миловидов

(скидывая с себя шинель, показывает большую игрушечную собаку, в шерсти, с механикой)

Вот мое! Смотрите только издали!

Все

Что это?! что это?!

Чупурлина

Что это?! Никак, игрушка?

Миловидов

Подберите фалды!.. Смотрите издали!..

Чупурлина

Что ты, с ума сошел?

Миловидов

Говорю вам: подберите фалды!.. Он зол до чрезвычайности!

Чупурлина

Фуй, какие гадости![37] Фуй!.. Игрушка!..

Миловидов

Нет, не игрушка, а моська!.. И имя не игрушечье, а собачье: называется Венер!

Чупурлина

Ах ты, бесстыдник![38] Да как у тебя язык поворотился говорить этакое![39]

Миловидов

Что?! Небось на попятный двор! Как получила моську, так Лизаветы жаль стало?! Нет, брат, атанде! Вот тебе Фантазия, давай Лизавету! (Потихоньку к Разорваки.)

Да ну же, поддерживайте!

Разорваки (громко)

Игрушка! просто игрушка!

Все (кроме Миловидова)

Просто игрушка!.. Какая Фантазия!.. Какая Фантазия!.. Просто игрушка!

Миловидов

Ну, положим, игрушка. Эка беда?.. Разве я какой взяточник, чтоб на живых собак деньги тратить? (Отводит Разорваки в сторону.) А ведь это подло: вы же присоветовали!

Чупурлина

Прочь, прочь!.. (К Беспардонному.) Ну, батюшка, вы что?

Беспардонный молча из-под шинели показывает ей моську.

Чупурлина

Ах, боже мой!.. Да это уже не она ли?! Она!.. Она!.. Фантазия!

Беспардонный

Нет, не она… но… (С чувством подавая ей моську.) Аграфена Панкратьевна!..

Чупурлина

Не она?! Врешь!., Да как же она похожа на нее!., две капли воды моя Фантазия!.. Благодетель мой, ты согласен мне отдать ее?

Беспардонный (дрожа)

С у… с у… с удовольствием! (Отдает ей моську.)

Чупурлина

Родной ты мой!.. (Целует моську и плачет.) Так вот же, возьми: вот тебе Лизанька моя!

Беспардонный (задыхаясь от радости)

Что… что… что… что я слышу?

Чупурлина

Ты, верно, дружок, на ухо туг? (Кричит ему в ухо.) Говорю: ты подарил мпе собаку, а я дарю тебе Лизаньку, с приданым!

Беспардонный

Аграфена… Лизавета… Агра… Агравета!.. Лизафена!

Лизавета Патоновна

Маменька!., вы шутите?

Чупурлина

Я шучу?., с чего ты это взяла?! Что ты, ослепла, что ли?! Али в рассудке помешалась?! Ты видишь это или нет? (Показывает ей моську.) Взявши собаку, мой первый и священный[40] долг — отдать тебя.

Лизавета Платоновна

Маменька, это безрассудно!..

Чупурлина

Ты еще ругаешься?!

Лизавета Платоновна (становясь перед нею на колени)

Маменька!..

Беспардонный

(подходит к Лизавете Платоновнё и тоже становится возле нее на колени)

Лизавета Платоновна!..

Чупурлина (к Лизавете Платоновне)

Оставь меня! (Указывает ей на Беспардонного.) Слушай, что он тебе говорит.

Лизавета Платоновна, Беспардонный (говорят друг другу одновременно, стоя на коленях)

Послушайте!., все зависит от вас; откажитесь от меня!.. Вы человек благородный!.. Я вас знаю!.. Откажитесь от меня!.. Умоляю, заклинаю вас!

Послушайте!., все зависит от вас; не отказывайтесь от меня!.. Вы добры, как ангел!.. Я вас знаю!., Не отказывайтесь от меня!.. Умоляю, заклинаю вас!

Чупурлина

Ну, перестань, Лизанька! Ты и меня растрогала… Я сама плачу!

Становится сзади их на колени и плачет. Все прочие тоже преклоняют колени и вынимают носовые платки.

Чупурлина (благословляя Лизаньку и Беспардонного)

Будьте счастливы… благословляю вас!.. (Обращается к моське.) Мосинька моя!.. Мосинька!

Явление XI

Те же и Либенталь.

Либенталь (за сценой кричит, приближаясь)

Нашел! Нашел! Нашел!

Все, оставаясь на коленях, перестают плакать и слушают внимательно.

Либенталь

(вбегает, держа моську обеими руками) Нашел!.. Нашел!.. (Падает, споткнувшись; встает, плюет на то место, где упал, и затем выбегает на авансцену, показывая всем моську.) Нашел!.. Нашел!

Общее изумление. Разорваки, Миловидов, князь Батог-Батыев и Кутило-Завалдайский встают и подходят к Либенталю с любопытством.

Либенталь

Аграфена Панкратьевна… моська!.. Лизавета Платоновна… моська!

Чупурлина

Ах! (Бросает моську Беспардонного и падает в обморок.)

Лизавета Платоновна

Ах! (Падает в обморок возле Чупурлиной, но в другую сторону.)

Беспардонный, испуганный, неподвижный, остается на коленях.

Либенталь кладет Фантазию в объятия Чупурлиной, а сам бросается к Лизавете Платоновне, дабы привести ее в чувство.

Разорваки (к остальным)

Старуху-то и бросили совсем.

Кутило-Завалдайский (показывая на людей, стоящих с фонарями)

Они все заняты… Человеколюбие требует, чтоб мы оказали ей помощь.

Разорваки, Миловидов, кн. Батог-Батыев и Кутило-Завалдайский подходят к фонтану, черпают воду в шляпы и фуражки и выливают ее на Чупурлину.

Чупурлина (приподымаясь, но еще не вставая на ноги)

Кто это?.. Зачем я здесь?.. Отчего я мокра?! Что со мною хотели сделать?! [41] (Увидя моську в своих руках.) Собачка моя! моська моя!.. Это не обман?

Либенталь

Нет, это Фантазия.

Чупурлина

Кто же принес?

Либенталь

Это я, маменька!

Чупурлина (вставая)

Ты прав, Адам! Я твоя мать… а ты мой отец и благодетель! (Показывает на Лизавету.) Вот твоя жена!.. Дай бог, чтоб у вас были сыновья и дочери. Вставай, Лизанька; да ну же, вставай!.. Господа, помочите и ее! Что она так долго кобенится! [42]

Кутило-Завалдайский (в сторону)

Я говорил, что эта старуха не по летам жестокого характера!

Миловидов, Разорваки, кн. Батог-Батыев и Кутило-Завалдайский черпают опять из фонтана воду и подходят с нею к Лизавете Платоновне, чтобы вылить на нее.

Либенталь

Не надо!., не надо!.. Она опомнилась! она очнулась! (Лизавета Платоновна встает; Либенталь ее поддерживает.)

Миловидов, кн. Батог-Батыев, Разорваки и Кутило-Завалдайский выливают из своих шляп и фуражек воду на Беспардонного, который все это время стоял на коленях. Беспардонный вскакивает.

Чупурлина (Беспардонному)

Ну, батюшка! твоя собачка только похожа на мою; а эта моя, настоящая Фантазия! Прощай! Ты более не нужен ни мне, ни Лизе! Пошел вон! (Обращается к Лизе и Либенталю.) А вас, милые дети, я благословляю. Будьте счастливы и благополучны; размножайтесь и любите как себя взаимно, так и своих будущих многочисленных детей, — точно так же, как я люблю свою Фантазию. (Целует моську.) Теперь пойдем домой. (Уходит с Либенталем и Лизой.)

Разорваки, Миловидов, Беспардонный, кн. Батог-Батыев и Кутило-Завалдайский следуют за ними, гуськом.

Чупурлина (оборачивается)

А вам что нужно?

Разорваки (ей)

Не кричите!

Чупурлина

Стыдись, старик.

Миловидов

Старуха, не шкодничай!

Кутило-Завалдайский

Поправьте чепец!..

Кн. Батог-Батыев

Не получишь более [43] мыла от меня ни вот столько! [44]

Беспардонный

Бог с вами!

Чупурлина (обращаясь к прислуге, стоящей с фонарями)

Эй! пошлите за полицией!.. Жандармов приведите сюда, побольше и посильнее! [45]

Прислуга поспешно уходит.

Разорваки

Мы сами не намерены здесь оставаться.

Миловидов

Я только не хочу рук марать.

Кн. Батог-Батыев

И старое-то мыло назад отыму!

Кутило-Завалдайский

Прикройте шею!

Беспардонный

Бог с вами, вы изменили мне!

Разорваки (прочим женихам)

Провожая эту старуху, споемте ей, господа, куплеты, подобные тем, которыми давеча ее встречали, да только в обратном смысле.

Все (кроме Беспардонного, поют хором, на тот же голос, как вначале. Разорваки начинает.)

Аграфена!

Нам измена

Не страшна; (bis)

Хоть и пред тобою

Не черней душою

Сатана!

Разорваки

Мы вас знаем!

Кутило-Завалдайский

Обижаем!

Кн. Батог-Батыев

Презираем!

Миловидов

И пугаем!

Кутило-Завалдайский

И ругаем!

Все (кроме Беспардонного, хором)

Каждый час!

Разорваки

Вы на нас кричите

И всех нас браните;

Все (кроме Беспардонного, хором)

А мы вас!

При последних словах Чупурлина, Лиза и Либенталь входят в дом; а Разорваки, Миловидов, Кутило-Завалдайский и кн. Батог-Батыев оканчивают куплет без них, плюют вслед Чупурлиной и сами уходят, как и Беспардонный, в противоположную сторону, но Кутило-Завалдайский остается, осторожно отойдя на задний план.

Явление XII

Кутило-Завалдайский

(осматривается и, видя, что никого уже нет на сцене, подходит к рампе и обращается в оркестр)

Господин контрбас!.. Нет!., нет!.. Господин контрбас! одолжите афишку! (Принимает афишку, поданную ему из оркестра.) Весьма любопытно видеть: кто автор этой пьесы? (Смотрит в афишку.) Нет!., имени не выставлено!.. Это значит осторожность! Это значит совесть не чиста… А должен быть человек самый безнравственный!.. Я, право, не понимаю даже, как дирекция могла допустить такую пьесу? [46] Это очевидная пасквиль!.. [47] Я, по крайней мере, тем доволен, что, с своей стороны, не позволил себе никакой неприличности, несмотря на все старания автора! Уж чего мне суфлер ни подсказывал?.. То есть, если б я хоть раз повторил громко, что он мне говорил, все бы из театра вышли вон! Но я, назло ему, говорил все противное. Он мне шепчет одно, а я говорю другое. И прочие актеры тоже совсем другое говорили; от этого и пьеса вышла немного лучше. А то нельзя было б играть! Такой, право, нехороший сюжет!.. Уж будто нельзя было выбрать другого? [48] Например: что вот там один молодой человек любит одну девицу… их родители соглашаются на брак; и в то время, как молодые идут по коридору, из чулана выходит тень прабабушки и мимоходом их благословляет! Или вот что намедни случилось, после венгерской войны [49]: что один офицер, будучи обручен с одною девицей, отправился с отрядом одного очень хорошего генерала и был ранен пулею в нос; потом пуля заросла; и, когда кончилась война, он возвратился в Вышний Волочок [50] и обвенчался со своей невестой… Только уже ночью, когда они остались вдвоем, он, по известному обычаю, хотел подойти к ручке жены своей, неожиданно чихнул… пуля вылетела у него из носу и убила жену наповал!.. Вот это называется сюжет!.. Оно и нравственно и назидательно; и есть драматический эффект! (Занавес начинает опускаться.)

Или там еще: что один золотопромышленник, будучи чрезвычайно строптивого характера… (Занавес опустился; Кутило-Завалдайский, не замечая, остался впереди.)… поехал в Новый год с поздравлением вместо того, чтобы к одному, к другому…

Оркестр прерывает слова Кутилы-Завалдайского. Он конфузится, заметив, что занавес опущен; раскланивается с публикою и уходит.

Блонды

Драматическая пословица, в одном действии

Действующие лица

Князь.

Княгиня.

Барон.

Действие происходит в Петербурге, в салоне княгини. Театр представляет чрезвычайно богатую комнату, оклеенную голубыми штофами с чрезвычайно красивыми золотыми разводами; на задней стене висят фамильные портреты, обделанные в деревянные, ярко позолоченные рамки; по обеим сторонам их, на полках орехового дерева, размещены различные статуэтки; а посреди, над портретами, большая японская ваза. На авансцене, с правой стороны, огромный мягкий диван; перед ним мягкий ковер и круглый стол из красного дерева; а по бокам его три мягких кресла; стол покрыт богатой салфеткой; на ней вышитый поддонник с большой солнечной лампой, два серебряных больших колокольчика, кучи газет и кипсеков. С левой стороны, немного в углублении, небольшой столик, накрытый на три персоны; на нем серебряное дежёне, много хрусталя и вообще разные прихоти этого рода. Остальная часть сцены загромождена чрезвычайно богатою мебелью, разбросанною в артистическом беспорядке. На спинках везде анти-макасары. В комнате очень много зажженных свеч. При поднятии занавеса сцена пуста.

Явление I

Княгиня, чрезвычайно богато одетая, выходит из правой боковой двери, держа в одной руке чашку шоколата, в другой — большую гравюру.

Княгиня

(к двери, из коей вышла) Очень, очень мило!.. (К публике.) Прошу покорно, скоро уже двенадцать часов, а его нет и, верно, опять приедет, не исполнив моей комиссии. Хорошо! будете раскаиваться, мой милый Serge! (На лице ее написано волнение; она судорожно мешает шоколат, садится и продолжает после небольшого молчания.) Впрочем, на что я жалуюсь? Это общая участь всех нас: пока мы в девицах, за нами ухаживают, нам обещают многое, а потом… (Смотрится в зеркало.) Неужто я уже подурнела? О нет! за мной же очень многие волочатся. И право, если мой Serge будет продолжать так вести себя, то… prenez garde… [51] (Опять обращается в той двери, из которой вышла, и грозит пальцем руки, в которой держит гравюру.) Боже мой, что ж это он не едет?..

Раздается звонок на лестнице: князь, не замечаемый княгиней, поспешно вбегает в среднюю дверь; останавливается на короткое время, приложив мизинец к губам, потихоньку кладет шляпу на стул, снимает перчатки и, потирая руки, подкрадывается на цыпочках к княгине. Он лет тридцати пяти, с длинными волосами, взбитыми на висках в пукли; с очень большими, но коротко подстриженными бакенбардами и с лориетом в глазу; на нем черный фрак, черный галстук, белый атласный жилет с серебряным шитьем, лаковые сапоги и желтые перчатки.

Явление II

Князь, подкравшись сзади к княгине, вдруг закрывает ей глаза руками.

Княгиня

Ах!.. Ах!..

Князь (иронически)

Давно ли, ваше сиятельство, начали вы пугаться моего появления?

Княгиня (с неудовольствием передергивая плечами)

Ах, как это мило!.. Я, право, не понимаю, откуда вы берете такие странные привычки? Где эти образцы?!

Князь (обиженный)

Опять с упреком! Неужели, mon ange[52], ты думаешь, что я делаю это нарочно? Нельзя же мне переменить себя.

Княгиня

А очень бы не мешало! Взгляните, на что вы похожи? Ну, скажите на милость: где вы могли видеть, чтобы человек хорошего тона, скажу — человек порядочный, так невежливо обращался с дамой?

Князь (обиженный)

Не помню, удавалось ли мне это видеть; но я в этом не нахожу ничего предосудительного.

Княгиня (в сердцах)

Послушай, князь, ты меня выводишь из терпения! Я вижу, тебе приятно сердить меня!

Князь

Напротив, мне так кажется, что это вам доставляет большое удовольствие!

Княгиня (поспешно выпивая остаток шоколата)

Положим, так; я не хочу противоречить, потому что это завлекло бы нас слишком далеко. Переменим материю: скажите, где вы были?

Князь (рассеянно)

Я?.

Княгиня (всматриваясь в него)

Да, вы..

Князь

В гостях, у одной знакомой.

Княгиня (с упреком)

Кокетник!.. Ну, а что мои блонды?

В это время барон, вошедший без доклада, прячется за портьеру, из-за которой по временам выглядывает в продолжение разговора.

Явление III

Князь (с замешательством)

Блонды? да! я… я… (В сторону.) Что ей сказать? Ведь деньги я проиграл в клубе.

Княгиня (смотря на него со вниманием)

Князь! я вижу, вы в волненье?

Князь

Отнюдь! Это вам показалось… Я просто устал. Я даже очень устал. Я даже чувствую, как ноги мои решительно начинают мне изменять.

Княгиня (с проницательностью)

Князь, вы меня обманываете, и очень неискусно. Взгляните на меня: не знаю почему, но мне кажется, что мои догадки справедливы!..

Князь (переменяя тон)

Vous me soupconnez, mad-ame? [53]

Княгиня

Oui, monsieur![54]

Князь (складывая руки на груди и медленно подходя к княгине)

Нельзя ли указать мне этот, повод? Мне кажется, чтобы подозревать кого-нибудь и в чем-нибудь, надо иметь достаточные резоны? Вы меня оскорбляете, княгиня, и я требую объяснения ваших резонов!..

Княгиня молчит, рассматривая гравюру.

Княгиня, я жду!

Княгиня (с притворной рассеянностию)

Как хорошо нынче гравируют в Англии.

Князь (подходя еще ближе, со скрещенными руками на груди)

Княгиня, подозрением своим вы разбудили в груди моей змею, давным-давно уснувшую! Я стражду, я мучусь, я требую объяснения!

Княгиня (по-прежнему)

Как мило вышли складки на герцогинином платье.

Князь (пораженный)

Она не слушает меня! Она, кажется, решительно не думает обо мне, будто меня и вовсе нет в этой горнице!.. Хорошо, отплачу ей тем же! (Садится за стол и начинает ужинать.) Какие прекрасные котлеты!

Княгиня (вслушиваясь и недоверчиво обводя зрителей глазами, к публике)

Что они говорят?

Князь

Княгиня, вы что-то сказали?

Княгиня

Да! Меня удивляет ваше поведение. Наговорив мне кучу дерзостей, вы, противу всяких правил, позволили себе сесть за ужин одни, не дожидаясь меня!

Князь (продолжая есть)

Но, рассудите сами, кто кого затронул? Вы первая оскорбили меня подозрением.

Княгиня

Положим, так. Но я не садилась одна ужинать, а имела, кажется, более на это права.

Князь (вставая)

Это почему?

Княгиня

Прежде всего: я женщина. Потом, как видно, блонды опять не куплены? А наконец, вы забыли тон человека хорошего общества: вы позволили себе невежливо говорить со мною, что совершенно не годится.

Князь

Нельзя ли без нравоучений! К тому же я, право, не знаю: о каких вы говорите блондах!

Княгиня

Пожалуйста, оставьте ваши шутки; они теперь совсем не к месту!

Князь

Я вовсе не шучу, а говорю, что чувствую. Повторяю вам: я решительно не знаю, о каких вы говорите блондах?

Княгиня (в справедливом негодовании)

Как! Вы отрекаетесь от своего обещания? Нет, это уже слишком! Это уже просто ни на что не похоже!

Князь

Мудрено отрекаться от того, чего никогда не обещал.

Княгиня

Это уже неблагородно! Это даже гадко!.. Значит, у вас нет правил?

Князь (обиженный)

Princesse![55]

Княгиня

Prince![56]

Князь

Вы, кажется, начинаете браниться?

Княгиня

Я не бранюсь, я говорю печальную истину.

Князь

Послушайте, княгиня! я давно заметил, что вам приятно делать мне неудовольствия… Ну да, я действительно обещал купить вам блонды… и даже очень хорошие блонды, отличные блонды; но не куплю теперь, ни за что не куплю!.. О, противу меня трудно идти!

Княгиня (вне себя)

Купите! купите-купите! непременно купите!..

Князь

Ну, вот увидим! Не вы ли меня заставите?

Княгиня (с достоинством)

Никто, как я!

Князь (в запальчивости)

Так не куплю же!!

Княгиня (разрывая в сердцах гравюру)

Купите!

Князь

Нет, не куплю!

Княгиня (со слезами досады)

Нет, купите, купите!..

В это время барон, стоявший за портьерой, роняет стул, на котором лежала шляпа князя, и поспешно убегает. Шляпа подкатывается к ногам княгини. Князь и княгиня в испуге оборачиваются.

Явление IV

Княгиня хочет оттолкнуть шляпу.

Князь (бросается к ней)

Оставьте мою шляпу! Это моя шляпа! (Подымает шляпу в сердцах и бросает ее на стол, накрытый для ужина.)

Княгиня (после небольшого молчания)

Отчего упало это сафьянное стуло?

Князь

А я почему знаю?! (Подходит к столу, на котором накрыт ужин.) Я вижу только, что эта глупая шляпа испортила прекрасное фрикасе. (Рассматривает кушанья.) Какой чудный фасоль!..

Княгиня (недоверчиво к публике)

Что они говорят?

Князь (быстро оборачиваясь к ней)

А, теперь уже не обманете! Я сам слышал, как вы что-то сказали!

Княгиня

Ну да! Я не последую вашему примеру, не стану отпираться от своих слов! Я действительно говорила, только не с вами.

Князь (обиженный)

Сударыня, вы забыли, что я- вам муж. Вы забыли, что если я захочу, то буду знать, о чем вы сейчас говорили?

Княгиня (с отчаянием)

Боже, какое тиранство! Нет, это не муж, это кровожадный леопард!.. Пользуйтесь правом сильного; это очень, очень мило! Не знаю только, кого изберете вы своею жертвой? ибо что принадлежит до меня, то я завтра же оставляю дом этот, и мы с вами больше не увидимся!

Князь

Ваши угрозы не испугают меня. Я нисколько не опечалюсь вашим отъездом. Счастливого пути, уезжайте.

Княгиня

И непременно уеду!

Князь

Да, вы уже раз сказали это.

Княгиня (сдерживая слезы)

Боже мой, как я несчастна с этим извергом!.. Ах!.. (Падает в обморок.)

Князь (вполголоса, суетясь возле жены)

Что с ней! Жена!.. Агнеса!.. Не надо ли воды?., о-де-лавану?.. содовых порошков?.. Милочка!.. Что я теперь стану делать?! (Прыскает в нее водой.)

Княгиня (очнувшись)

Где я?., что со мною было?.. Не гуляла ли я в саду?.. (Поспешно прикалывает распахнувшийся платок на груди.) Ах! не видел ли меня кто-нибудь таким манером?..

Явление V

Входит барон, держа под мышкой картон умеренной величины. Барон лет сорока; одет просто, но со вкусом. Князь и княгиня оборачиваются. Барон жмет, улыбаясь, руку князя и целует в лоб княгиню.

Барон (на ухо княгине)

Я привез тебе презент и желал бы, чтобы он пришелся по вкусу.

Княгиня (радостно)

Что это?

Барон (насмешливо)

Куропатки!

Княгиня (нетерпеливо)

Point de betise!..[57]

Барон (с ласковой усмешкой, подавая ей картон)

Point d'Alangon.[58]

Княгиня (взволнованная)

Дайте, дайте поскорее! (Торопливо разбирает кружева.)

Князь (обидевшись)

Прошу вас, барон, вперед не делать таких подарков!

Барон

Ну, полноте, князь; это уже, право, нехорошо! Вы видите, как Агнеса обрадовалась.

Княгиня

Да, я очень рада! (Целует барона.) Mersi, дяденька.

Барон

Ну, вот так бы вам меж собою поцеловаться; оно и было бы лучше! А то ссоритесь, ссоритесь, право, и бог знает из-за чего? Я уж давеча слушал вас, слушал, да и надоело!

Княгиня

Как, дяденька? так, стало, вы были здесь?

Барон (самодовольно)

Был!

Князь (указывая на шляпу)

Так это вы уронили мою шляпу?

Барон (по-прежнему)

Я?

Кпягиня

А сафьянное стуло — вы?

Барон (с достоинством)

Опять я!.. Я был здесь, за портьерой. Все слышал, все видел и нахожу, что вы оба не правы. Ты, Агнеса, не права потому, что слишком раздражительна и вспыльчива; а ты, Serge, виноват кругом…

Княгиня (прерывая его)

Так, милый дяденька! это он во всем виноват. Первое дело…

Барон (останавливая ее повелительным знаком руки)

Агнеса, твоя речь впереди. (Князю.) Первое дело: ты копал жене яму, иначе — вводил ее во гнев; что очень нехорошо! Второе дело: ты, разговаривая с женою, забыл тон человека хорошего общества; что еще хуже!.. Слушая вас из-за портьеры, я решился, примирить вас и наставить. И потому в то самое время, как уронил это сафьянное стуло и эту пуховую шляпу, я скорей отправился в магазин за блондами для успокоения Агнесы… (Княгиня хочет его поцеловать; он ее удерживает.) А потом заехал домой за журналом «Москвитянин», дабы прочесть тебе, Serge, как должны муж и жена высшего общества взаимно трактовать друг друга. Слушайте со вниманием! (Вынимает из заднего кармана 22 № «Москвитянина» 1852 года и читает в отделе Критики, на стр. 39, следующее.) «Что касается до хорошего тону, который, как всем известно, господствует в высшем свете, то… кажется, все с нами согласятся, что главным отличительным признаком хорошего тона почитается учтивость… Посмотрите, например, как они (то есть люди хорошего тона) обращаются с дамами». Как же тебе не стыдно?! Видишь, даже журналист и тот понимает, что должно соблюдать!.. Смотрите же: старайтесь, друзья мои, жить в мире и согласии; будьте благоразумны, кротки и учтивы!.. Примиритесь теперь и дайте мне слово вперед не ссориться.

Княгиня (потупившись)

Я согласна.

Князь (с замешательством)

Я тоже.

Некоторое время они смотрят друг на друга в нерешительности. Барон подает им знак рукою: они бросаются друг другу в объятия.

Князь

Агнеса!..

Княгиня

Serge!..

Оба целуются.

Барон (утирая слезы)

Даже и у меня слеза пробилась!.. Право, смотря на вас, и мне самому приходит на мысль обзавестись подругой жизни. И пора бы! а то еще вчера я опять запломбировал себе зуб чистым золотом.

Княгиня

Дяденька, а вот и ужин готов! Я думаю, иные блюда уже и простыли?

Барон

Любезные мои, лучше пусть остынут эти блюда, чем сердца ваши!

Князь и княгиня (бросаются ему на шею)

Mersi, mon oncle!..[59]

Целует его.

Княгиня (сажая барона за стол)

Дружочек, дяденька, садитесь!

Все садятся и ужинают.

Князь (после довольно продолжительного молчания)

Агнеса! Завтра я куплю тебе новую гравюру.

Занавес падает.

Спор древних греческих философов об изящном

Драматическая сцена из древнегреческой классической жизни, в стихах

Действие происходит в окрестностях Древних Афин.

Действующие лица

Клефистон,

Стиф,

Древние греческие философы.

Сцена представляет восхитительное местоположение в окрестностях Древних Афин, украшенное всеми изумительными дарами древней благодатной греческой природы, то есть: анемонами, змеями, ползающими по цистернам; медяницами, сосущими померанцы; акамфами, платановыми темнопрохладными наметами, раскидистыми пальмами, летающими щурами, зеленеющим мелисом и мастикой. Вдали виден Акрополь, поражающий гармонией своих линий. На первом плане, у каждой стороны сцены, стоит по курящемуся жертвеннику на золоченом треножнике. Сцена пуста. Немного погодя из глубины сцены выходят, с противоположных сторон, два философа: Клефистон и Стиф. Оба в белых хламидах, с гордою осанкою и с пластическими телодвижениями. Медленно переставляя ноги, так что одна всегда остается далеко позади другой, они сближаются постепенно к середине сцены, приостанавливаются, указывают друг другу на жертвенник своей стороны и направляют к тому жертвеннику свои тихие шаги. Дойдя до жертвенников, они останавливаются, возлагают одну руку на жертвенник и начинают:

Клефистон

Да, я люблю, среди лавров и роз

Смуглых сатиров затеи.

Стиф

Да, я люблю и Лесбос и Парос.

Клефистон

Да, я люблю Пропилеи.

Стиф

Да, я люблю, чтоб певец

Демодок В душу вдыхал мне свой пламень.

Клефистон

Фивского мрамора белый кусок!

Стиф

Тирский увесистый камень!

Клефистон

Туники складки!

Стиф

Хламиды извив!

Клефистон

Пляску в движении мерном.

Стиф

Сук, наклоненный под бременем слив.

Клефистон

Чашу с душистым фалерном!

Стиф

Любо смотреть мне на группу борцов,

Так охвативших друг друга! (Показывает руками.)

Клефистон

Взмахи могучих люблю кулаков!

Стиф

Мышцы, надутые туго.

Клефистон

Ногу — на столько подвинуть вперед!

Оба, смотря друг на друга, выдвигают; один левую, другой правую ногу.

Стиф

Руку — вот этак закинуть!

Оба, смотря друг на друга, закидывают дугообразно; один левую, другой правую руку.

Клефистон

Телу изящный придать поворот…

Оба пластически откидываются: один влево, другой право,

Стиф.

Ногу назад отодвинуть!

Оба поспешно отодвигают выдвинутую ногу.

Клефистон

Часто лежу я под сенью дерев.

Оба принимают прежнее спокойное положение, опустив опять одну руку на жертвенник.

Стиф

Внемлю кузнечиков крикам.

Клефистон

Нравится мне на стене барельеф.

Стиф

Я все брожу под портиком!

Клефистон

Думы рождает во мне кипарис.

Стиф

Плачу под звук тетрахордин.

Клефистон

Страстно люблю архитрав и карниз.

Стиф

Я же — дорический орден.

Клефистон (разгорячаясь)

Барсову кожу я гладить люблю!

Стиф (с самодовольством)

Нюхать янтарные токи!

Клефистон (со злобой)

Ем виноград!

Стиф (с гордостью)

Я ж охотно треплю

Отрока полные щеки.

Клефистон (самоуверенно)

Свесть не могу очарованных глаз

С формы изящной котурна.

Стиф (со спокойным торжеством и с сознанием своего достоинства)

После прогулок моих утомясь,

Я опираюсь на урну.

Изящно изгибаясь всем станом, опирается локтем правой руки на кулак левой, будто на урну, выказывая таким образом пластическую выпуклость одного бедра и одной лядвеи. Клефистон бросает на Стифа завистливый взгляд. Постояв так немного, они оба отворачиваются от своего жертвенника к противоположному, заднему углу сцены и, злобно взглядывая друг на друга, направляются туда столь же медленно, как выходили на сцену. G уходом их сцена остается пуста. По цистернам ползают змеи, а медяницы продолжают сосать померанцы. Акрополь все еще виден вдали.

Занавес падает.

Черепослов, сиречь Френолог

Оперетта в трех картинах

Выдержки из творений моего отца

Предисловие к творению моего отца

«Черепослов, сиречь Френолог», оперетта (Было напечатано в журн. «Современник» 1860 г.)

Здравствуй, читатель! Я знаю, ты рад опять увидеть меня в печати; это хорошо. Это показывает твой вкус. Хвалю тебя! Ты помнишь — разумеется, помнишь! — мое обещание в «Современнике» 1854 года, в апрельской книжке, познакомить тебя с творениями моего отца и доказать, что весь мой род занимался литературою? — Радуйся, я исполняю свое обещание!

У меня много превосходных сочинений отца; но между ними довольно неконченого (d'inacheve); если хочешь, издам все; но пока довольно с тебя одной оперетты.

Есть у меня еще комедия «Амбиция», которую отец написал в молодости. Державин и Херасков одобряли ее; но Сумароков составил на нее следующую эпиграмму:

Ликуй, парнасский бог! — Прутков уж нынь пиит!

Для росских зрелищей «Амбицию» чертит!..

Хотел он, знать, своей комедией робятской

Пред светом образец явить амбицьи хватской!

Но Аполлон за то, собрав «прутков» длиннее,

Его с Парнаса вон! чтоб был он поскромнее!

Не скрываю (да и зачем скрывать?!) этой эпиграммы, порожденной явного завистью. Ты согласишься с этим, когда сам прочтешь «Амбицию»[60].

Представляю на твой суд оперетту: «Черепослов, сиречь Френолог», которая написана отцом уже в старости. Шишков, Дмитриев, Хмельницкий достойно оценили ее; а ты обрати внимание на несвойственные старику: веселость, живость, остроту и соль этой оперетты. Убежден, что по слогу и даже форме она много опередила век!.. Умный Дмитриев написал к отцу следующую надпись:

Под снежной сединой в нем музы веселятся,

И старости — увы! — печальные года

Столь нежно, дружно в нем с веселостью роднятся,

Что — ах! — кабы так было завсегда!

Несмотря на такую оценку нашего поэта-критика, я не решался печатать «Френолога». Но недавние лестные отзывы их превосходительств, моих начальников, ободрили меня. Читатель, если будешь доволен, благодари их! — До свиданья!

Твой доброжелатель

Козьма Прутков

11 апреля 1856 t. (aiinus, i)

Черепослов, сиречь Френолог

Оперетта в трёх картинах

Сочинения Петра Федотыча Пруткова (отца)

Действующие лица

Шишкенгольм, френолог. Старик бодрый, но плешивый; с шишковатым черепом.

Мина Христиановна, жена Шишкенгольма. Седая, но дряхлая.

Лиза, дочь Шишкенгольма. Полная, с волнистыми светлыма волосами и с сдобным голосом.

Иванов, фельдшер. В услужении у Шишкенгольмов и надзиратель над его учениками.

Фриц, Густав. Немцы 16-ти лет, обучающиеся у Шишкенгольма.

Они в куртках, коротких штанах, без галстухов, с отложными воротничками рубашек.

Касимов, отставной гусар. В венгерке, лысый,

Вихорин, гражданский чиновник. Лицо бритое, лысый, в парике — женихи Лизы

Иеронимус-Амалия фон Курцгалоп, гидропат. Лет 48-ти; худой, длинный; лицо морщинистое; волосы жидкие, вылезшие: оттого лоб его высокий.

Действие происходит в С.-Петербурге.

Картина I. Череп жениха

Сцена представляет учебный кабинет Шишкенгольма: Задняя стена в полках с книгами; в середине ее дверь; над дверью огромный бюст Галля, с подписью — его имени золочеными крупными немецкими буквами. Шишкенгольм сидит в старом вольтеровском кресле посреди сцены, рассматривая человеческий череп, исчерченный по науке Галля. Мипа Христиановна, вправо от него, вяжет чулок. Лиза — влево от него; сидит у стола, на котором книги, бумаги и гипсовая модель человеческого черепа на подставке. Она перелистывает книги, всматривается в разные части этого черепа и пишет. Иванов, у задней стены, позади стола, при котором занимаются Фриц и Густав; он стоит, скрестив руки на груди, опершись спиною на полки с книгами. Фриц и Густав сидят у противоположных концов этого стола, твердя из книг уроки полушепотом. Продолжительная тишина, нарушаемая только полушепотом Фрица и Густава и перелистыванием книг Лизою. Иванов задремал, поскользнулся и едва удержался на ногах, опершись обеими руками, позади себя, на полки с книгами; от этого несколько толстых фолиантов падают на пол с шумом. Все пугаются, вздрагивают и оборачиваются к Иванову.

Иванов (тоже испугавшийся)

Раз!.. Ведь надо же случиться! (Подымает книги и расставляет их по местам.)

Шишкенгольм (подняв очки на лоб и оборотившись к Иванову)

Dummer Mensch[61], скот!.. Так ты руководствуешь моих питомцев?! Я тебя выгоню!

Опять все принимаются за занятия. Устанавливается прежняя тишина. Но с Ивановым повторяется то же несчастие, хотя он не дремал, а только оперся на полки с книгами. Снова несколько книг падают с шумом. Шишкенгольм, Мина Христиановна и Лиза вскакивают в испуге, Фриц и Густав фыркают. Иванов раздражен своим несчастьем.

Иванов (с негодованьем)

Тьфу, и во второй!.. (Дерет за вихры Фрица и Густава.)

Лиза (сдобным голосом, презрительно)

Русский мужик!

Шишкенгольм, Мина Христиановна и Лиза (поют хором, обратившись к Иванову)

Спокойствие занятий

Ты дважды прерывал!..

Прими же тьмы проклятий,

Чтоб черт тебя побрал!

Geh weg!..[62]

И, в память Галля,

К нам больше ни ногой!..

Hinaus, packt dich[63] подале!

Наймется к нам другой.

Отворачиваются от него в негодовании и обращаются друг к другу, подавая повелительный знак Фрицу и Густаву,

Расправу кончив с дерзким,

Приступим вновь к трудам…

Принимаются снова за свои занятия.

Иванов (грозясь злобно на Шишкенголъма)

Обиженный сим мерзким,

Ужо я вам задам!

Уходит, захлопнув дверь.

Все уселись заниматься.

Тишина. Вдруг раздается торопливый стук в дверь.

Касимов и Вихорин (за дверью)

Дома почтеннейший профессор Шишкенгольм и милое его семейство?

Все (с отчаяньем, подбегая к авансцене, поют хором)

О Галль, мудрец великий,

Спаси ты нас!..

Услышь ты наши клики

Хоть в этот раз.

За что судьбы гоненье?

Несчастный рок!..

Ведь этак все ученье

Пойдет не впрок.

Лишь вздумаешь заняться,

А тут, гляди,

Уж в дверь к тебе стучатся;

Учись поди!.

Вихорин и Касимов (входят и, остановившись в дверях, поют)

Что слышим? Лизин голос!

Хор (мрачно)

Судьбины гнет

Мышленья срезал колос.

Касимов и Вихорин (в восторге фальшивят)

Она поет!..

Все оборачиваются к ним.

Они робеют.

Фальшиво… Извините!.. Мы второпях!..

Хор (строго)

Зачем вы здесь, скажите,

А не в сенях?!

Касимов и Вихорин (прозою, перебивая друг друга)

Мы… мы… мы опять… хотели просить руки вашей дочери…

Шишкенгольм и Мина Христиановна (гневно)

Руки?!

Лиза (жеманясь и сдобным голосом)

Папаша, они ко мне.

Шишкенгольм (делает строгий знак Лизе указательным перстом правой руки, качая оный неторопливо вправо и влево, как маятник; а затем обращается к Касимову и Вихорину)

Молодые люди!., я вам уже несколько раз отказал?.. Я вам уже несколько раз говорил: что вы не любите Лизу; говорил я вам это?

Касимов

Но ведь и я сказывал вам, что люблю!.. (Старается заслонить Вихорина, который тоже хочет говорить.)

Шишкенгольм (качая вправо и влево указательным перстом правой руки, прямо против своего носа, говорит медленно и важно)

Тс!.. Молчать! Я уже много раз доказал вам: что вы оба не любите Лизу; доказал я вам это?! Ни слова более!.. Мне кажется, профессор френологии может всегда безошибочно узнать: кто способен и кто не способен любить женщину?.. Вы не способны любить женщину, и потому вы не любите мою Лизу! Слышите? Я наблюдал ваш череп; я знаю.

Касимов

Но мне ли не знать, господин Шишкенгольм, что вы ошибаетесь?

Вихорин (пробиваясь из-под Касимова, который старается его заслонить, и, наконец, перебегая впереди Шишкенголъма на другую его сторону)

Клянусь… клянусь… вы ошибаетесь!..

Шишкенгольм (гордо и строго)

Я ошибаюсь?! (Ощупывает одновременно, обеими руками, их затылки.) Ни за что!.. (Уходит большими шагами в правую боковую дверь. Фриц и Густав за ним.)

Мина Христиановна (к Касимову и Вихорину)

Вы слышали! Ступайте же вон!

Касимов и Вихорин (становясь по обе стороны ее)

Мина Христиановна, матушка!.. — Клянусь, он ошибается!

Мина Христиановна (гордо и строго)

Он ошибается?! (Ощупывает одновременно, обеими руками, их затылки.) Ни за что!.. (Уходит большими шагами в ту оке боковую дверь.)

Молчание. Лиза, Касимов и Вихорин стоят печальные. Касимов начинает робко, нерешительно приближаться к Лизе.

Вихорин (прикладывает палец ко лбу, ободряется и говорит в сторону)

Придумал!.. Я в парике… (Радостно приподымает немного свой парик за виски.) Подобью парик шишками из ваты, да побольше!.. Браво! Побегу поскорее!.. До свиданья, Лизавета Ивановна! (Уходит большими шагами в среднюю дверь.)

Касимов (печально, со слезами в голосе)

Лизавета Ивановна, послушайте!.. (Поет.)

Природа, видно, подшутила,

Когда меня произвела?

Она любовь в меня вложила,

Любви же шишек не дала!

Что делать! право, я не знаю!

Уговорите-ка отца!..

Готов я в ад, лишуся раю,

Отказ же сгубит молодца.

(Падает перед Лизою на колени, рыдая.)

Лиза (с достоинством)

Отец мой все по шишкам мерит;

Людям свою цену дает.

Он вашей страсти не поверит,

Коль шишек страсти не найдет.

К тому ж, по Галля наставленьям,

Вас изучала я сама…

(Ощупывает его голову.)

Судя по ямкам, возвышеньям,

У вас нет сердца, нет ума;

К искусствам нет у вас влеченья;

Едва ль способность есть к любви?..

Нет памяти у вас, терпенья,

И жару вовсе нет в крови…

Такого мужа не хочу я!

(Отталкивает его и сама отступает с отвращеньем.)

О нет!.. Уйдите от меня!

Касимов (встает с колен и поет сквозь слезы)

Увы!.. Любви огонь почуя,

Я мнил: когда дождуся дня,

Чтоб тесно с вами породниться?

И что же? — вдруг я узнаю,

Что страсть без шишек не годится!..

О, как не клясть судьбу свою!

(Рыдает и продолжает петь.)

Как зло природа подшутила,

Когда меня произвела:

Она мне в грудь любовь вложила,

Любви же шишек не дала!

(Рыдая, уходит большими шагами в среднюю дверь, держа платок у глаз.)

Лиза (задумчиво, сдобным голосом и печально)

Несчастный!.. Но что же делать?.. А может быть, он и в самом деле?! Нет!., (со вздохом) я сама пробовала! А впрочем… Пойду спрошу папашу. (Уходит большими, шагами в правую дверь, крича.) Папаша! папаша!

Декорация переменяется.

Картина II. Пытка

Сцена представляет комнату Касимова. Задняя стена без дверей. Посреди ее стойка красного дерева с двумя трубками, из коих у одной чубук с бисерным вверху чехлом. Над стойкой висят: гусарская сабля и лядунка. По левую сторону стойки, вдоль стены, кровать, с байковым одеялом; а у кровати ковер на стене. По правую сторону стойки комод; а над ним висит портрет Касимова масляными красками, в гусарском мундире. В правой стене дверь. У авансцены, к правой стороне, ломберный стол, по сторонам которого стул и три ставчика. На левой стене небольшое зеркало, под которым стол с бритвенным прибором, фаброй для усов, щеткой и гребнем; а между этим столом и кроватью стул с висящею на нем венгеркою и ставчик с умывальным прибором. При поднятии занавеса Касимов сидит на стуле перед зеркалом, в халате, с накинутым на плечи полотенцем. Иванов оканчивает брить его голову.

Касимов (наклоняет голову к зеркалу и проводит по ней рукою)

И было-то ничего, а теперь совсем гладко; точно колено не туда пристроено!

Иванов вытирает его голову и снимает полотенце с его плеч.

Касимов встает, с совсем обритой головой, и начинает ходить вдоль рампы, нередко проводя руками по своему черепу и ощупывая его со всех сторон. Иванов прибирает бритвенный прибор.

Касимов (ощупывая свой череп)

Ну чего им тут еще нужно? Кажися, все тут есть!.. Однако коли захотели больше, так и дадим по-ихнему. Теперь уж, как там ни верти, а отдадут за меня Лизу! Иванов, ты говоришь, что Вихорин заказал тебе парик с шишками?.. Ну что ж?! Пускай себе надевает; я все-таки возьму свое. Моя выдумка получше! Да коли придется, так я и парик-то с него стащу… Пусть видят!.. Xе, хе, хе!.. Знай наших! не гражданским чета!.. (Ходит, потирая руки.)

Иванов

(ставит стул посреди сцены и придвигает к нему ставчик с умывальным тазом, в котором губка; а возле таза молоток)

Извольте, ваше благородие, садиться; пора!.

Касимов (останавливается в нерешимости)

Ой ли?.. А знаешь, Иванов, как-то боязно становится, ей-богу!.. (Опускает голову, задумываясь, и вновь проводит по ней рукою.) Ну, была не была!.. Валяй, Иванов! (С решительностью идет к стулу и садится на него.)

Иванов становится позади Касимова, подняв молоток над его головою.

Касимов (поет)

Судьба обидела гусара;

Но вот уж млат над ним висит,

И, с каждым отзывом удара,

Талант с небес к нему слетит…

Мужайся, воин, и терпи!

Палач, свой первый дар влепи.

Иванов

(ударяя молотком по голове Касимова, тотчас же примачивает губкою и поет)

Вот… шишка славы.

Касимов (сморщиваясь, тоже поет)

Величавый

Волдырь, на маковку взлетел…

Да! не легка ты, шишка славы!..

Недаром мало славных дел.

Иванов (ударяя вновь и примачивая, поет)

Сюда вот память надо вбить.

Касимов (передвигаясь)

Ну, точно… память!.. Нету спора!..

Ее вовек мне не забыть!

Иванов (по-прежнему)

Музыка здесь!

Касимов (тоже)

Как бы в два хора.

Я оглушен!..

Я понял, други:

И фис, и дис, и всякий прах!..

Ну, право, от подобной фуги

Век целый прозвенит в ушах.

Иванов (по-прежнему)

Познаньям место и ученью.

Касимов (съеживаясь, поет сквозь слезы)

Ой, ой!..

Ученость налегла!..

Коли судить по оглавленью,

Она уж больно тяжела.

Иванов (по-прежнему)

Ума здесь орган, убеждений.

Касимов (всхлипывая)

У-ух!.. я убежден насквозь…

О боже! столько потрясений

Ставят хоть бы кого небось!

Иванов (по-прежнему)

Тут… сила духа.

Касимов (едва усидев)

Тише, больно…

Как сильно захватило дух!..

Иванов, милый, ну, довольно!

Ей-ей, не выдержу, мой друг.

Иванов (по-прежнему)

Чувствительность!

Касимов

Туда ж, в подмогу!.. (плачет)

Страдальцы, понимаю вас!..

Я тронут так, что, ну, ей-богу,

Расплачусь, как дитя, сейчас.

Иванов (по-прежнему)

Вот… живопись.

Касимов

Э-эк, вскочила!..

И тень и свет я понял вдруг…

В глазах как будто зарябило,

И словно радуги вокруг.

Иванов (по-прежнему)

А вот… терпенье.

Касимов

Опоздало!..

Ох, рок мне строит все на смех.

Терпенье надо бы сначала,

А не вконец, не позже всех.

Иванов (бьет с особою силою, примачивая)

Теперь — любовь!

Касимов (вскакивая)

У-ах!.. умру я!..

(Падает снова на стул, в изнеможении.)

От маковки… до самых пят…

Я… ощущаю… страсть такую,

Что ночь переживу навряд.

Иванов

(вытирает свой молоток и убирает ставчик с тазом на прежнее место)

Довольно с вас.

Касимов (тяжело вздыхая)

Конец мучений…

(Постепенно отдыхивается, встает и подходит к рампе, ощупывая осторожно свою голову.)

Что хватишь, то талант в руке…

Как я умен… я просто гений,

В каком-то чудном шишаке!

Теперь я счастлив…

Марш к Лизетте!

Она любить меня должна…

Лишь укажу на шишки эти,

И мигом Лиза влюблена.

(Сует фельдшеру деньги, сбрасывает халат, надевает галстух, венгерку, ермолку, фуражку и идет к двери.)

Иванов (почтительно кланяясь)

Счастья желаем вашему благородию.

При случае, пристройте снова к Шишкиным; не забудьте, ваше благородье.

Касимов (самоуверенно)

Не забуду, братец, не забуду; пристроим, братец, сегодня же пристроим.

Касимов уходит. Иванов за ним. Декорация переменяется.

Картина III. Суженый

Комната первой картины. Шишкенгольм, Мина Христиановна, Лиза, Фриц, Густав почти выбегают из правой двери, преследуемые Касимовым и Вихориным. В это же время Иванов входит робко в среднюю дверь и остается неподалеку от нее, у задней стены. Мина Христиановна, запыхавшись, падает в вольтеровское кресло.

Шишкенгольм

Нет, это дерзко!.. Вон! вон! (Указывает Касимову и Вихорину на средние двери.) Не хочу таких шишек!.. Вон!

Касимов и Вихорин пристают с просьбами и объяснениями к Лизе. Она старается уйти от них. Касимов, удерживая ее, невольно делает с нею вроде тура галопа по комнате.

Шишкенгольм (вне себя)

О, уж это слишком!..

(Бросается к ним, вырывает от Касимова Лизу и поет.)

Что задрал так кверху нос ты?

Как ты смеешь танцевать?!

Нет, поверь, не так мы просты,

Чтоб какие-то наросты

Стали шишками считать!

В это время Лизу, едва освобожденную от Касимова, подхватывает Вихорин и тоже, удерживая ее, невольно пробегает с нею вроде тура галопа по комнате.

Шишкенгольм

(бросается к ним, освобождает Лизу от Вихорина и поет)

Невпопад и ты проворен…

Не смотри, что я старик!

Если будешь ты, Вихорин,

Так невежлив и упорен,

Я как раз стащу парик!

Лиза

(усталая, падает в кресло, отмахиваясь платком, и говорит сдобным голосом)

Господи, какие бесстыдники!

Касимов и Вихорин (поют, обращаясь к Шишкенгольму)

Ну, не верьте нашим шишкам!

Но уважьте в нас года!..

Нам ведь по сороку с лишком;

Угрожать нам, как мальчишкам,

Не позволим никогда.

Шишкенгольм (тоже поет)

В разговорах мало толку;

Вас сумею выгнать я! (Идет к ним.)

Касимов, и Вихорин (отступая от него, поют)

Обругать вас стоит колко.

Шишкенгольм

(настигнув их, сдергивает и выбрасывает в окно: с Касимова ермолку, а с Вихорина парик, продолжая петь)

С вас — парик! а с вас — ермолку!..

Подымайте их.

Касимов и Вихорин (подбегая к окну и посмотрев за окно с любопытством, оканчивают мотив)

Свинья!

Оба, поспешно выходя, сталкиваются в дверях с Курцгалопом, который, переступая через порог задом, делает разные знаки четырем отставным солдатам, вносящим на сцену купальный шкап.

Курцгалоп (обернувшись на Касимова и Вихорина, пугается)

Тьфу!., черти плешивые!..

Чуть с ног не сбили!..

(Обращается к солдатам.)

Сюда вот, сюда, ставьте сюда, так!

Шишкенгольм и прочие (с удивлением)

Это что? Кто это?

Шишкенгольм (к Курцгалопу, сердитый)

Что это вы принесли сюда?

Курцгалоп

Не твое дело.

Шишкенгольм

Как не мое дело?! как не мое дело?!

Курцгалоп (не слушая его, поет) [64]

Я только что купался…

Совсем продрог!

Но славно пробежался:

Не слышу ног!

Шишкенгольм (обращается к Курцгалопу, в прозе).

Да позвольте же узнать наконец…

Курцгалоп (не слушая его, продолжает петь)

Vivat водолечению!

Живи, народ!..

А всё плоды учения!

Mein Gott, mein Gott![65]

Шишкенгольм (опять прерывает его, прозою)

Да кто же вы такой?

Курцгалоп (отвечает, продолжая петь)

Ербнимус-Амалия

Фон Курцгалоп;

Давно без обливания

Сошел бы в гроб.

Лиза (отцу, жеманясь, сдобным голосом)

Папаша, какой веселый мужчина!

Шишкенгольм (останавливает ее строгим знаком и обращается к Курцгалопу)

Но скажите наконец, зачем вы пришли сюда?

Курцгалоп (не слушая его, обращается к солдатам)

Поставили шкап?

Все там приладили?

Ну, хорошо; ступайте.

Лиза (матери, сдобным голосом)

Ах, мамаша, какой славный мужчина!

Курцгалоп (обращаясь ко всем)

Доложите полковнику Кавырину, что шкап принесен…

Шишкенгольм (рассерженный)

Милостивый государь! полковник Кавырин живет не здесь, а внизу!

Курцгалоп (пораженный)

Как?! А здесь кто живет?

Шишкенгольм (с достоинством)

Здесь живет профессор-френолог Иоганн фон Шишкенгольм.

Курцгалоп (восторженно)

О боже, какая случайность!.. Hеrr Шишкенгольм, знаменитый френолог!

Лиза (отцу)

Папаша, какой умный мужчина!

Курцгалоп

Честь имею рекомендоваться: фон Курцгалоп, известный гидропат.

Все (радостно)

О боже, какое счастье!.. Herr Курцгалоп, знаменитый гидропат!

Знакомятся.

Шишкенгольм (с лукавой улыбкой)

Негг Курцгалоп! вы умный и хитрый молодой человек!., вы умный и хитрый!.. Ведь вы нарочно зашли к нам? понимаю!.. (Сильно встряхивает его руку.) Благодарю вас… за ошибку! Друг Мина, благодари за ошибку! Лиза, благодари за ошибку!

Мина Христиановна приседает Курцгалопу.

Лиза (своим сдобным голосом, прижимаясь к отцу)

Ах, папаша, какой красивый мужчина!

(Приседает глубоко Курцгалопу.)

Курцгалоп (говорит в сторону, почтительно кланяясь Лизе)

Какой у нее сдобный, жирный голос!

Оба страстно и долго смотрят друг другу в глаза.

Курцгалоп

Я несказанно рад… но… право, вовсе нечаянно… Полковник Кавырин…

Шишкенгольм (перебивает его, хитро подсмеиваясь)

О, полковник Кавырин… все полковник Кавырин!.. О, хитрый… хитрый молодой человек! (Берет за руку Лизу и приближает ее к Курцгалопу.) Лиза, успокой его; займи разговором; ты видишь конфуз молодого человека… Негг Курцгалоп, еще раз рекомендую; дочь моя.

Курцгалоп нежно целует руку Лизы.

Лиза (жеманно, поет своим голосом)

Теперь нашли вы к нам дорогу?

Курцгалоп (кокетничая, тоже поет)

Нашел… быть может, невпопад?

Шишкенгольм (прислушивавшийся к ним, тоже поет)

Пришли вы кстати к френологу;

Он гидропату очень рад.

Лиза (в сторону)

Как мне понравился, ей-богу,

Сей бодрый, крепкий гидропат!

Курцгалоп (Лизе, продолжая петь)

Вы обливаетесь водою?

Лиза (поет жеманно)

Я?.. Да!., я моюсь по утрам.

Курцгалоп (продолжая петь)

Холодной? теплою? какою?

Лиза (тоже)

Холодной, с теплой пополам.

Курцгалоп (в сторону, продолжая петь)

Мила! (Помолчав, продолжает нерешительно.)

А что, спросить я смею, Вы обливаете?

Лиза (поет с простодушною откровенностью)

Скажу: Я обливаю руки, шею…

Курцгалоп

(прерывает ее радостно и решительно, оканчивая мотив)

Руки я вашей попрошу!

Шишкенгольм и Мина Христиановна

(все время следившие с наслаждением за их разговором, подбегают к Курцгалопу и ощупывают его затылок)

О счастье…

Мы согласны!.. Благословляем вас!

(Благословляют их, оба одновременно.)

Шампанского скорей!

Курцгалоп

А мне воды.

Шишкенгольм

Ну, так и всем воды, только в бокалах. Оно и подешевле.

Иванов бросается в средние двери

Шишкенгольм и Мина Христиановна (к Курцгалопу)

Подите же сюда, наш сын! Дайте обнять вас..

Курцгалоп подбегает к ним с почтительною нежностью. Они начинают целовать его, передавая из рук в руки. Лиза смотрит на них с завистью.

Иванов (входит с подносом в руках, на котором графин с водою и бокалы. Он обносит всех, начиная с Шишкенгольма, и обращается к Шишкенгольму)

Уж простите, барин, и меня на радости.

Шишкенгольм (к Лизе и Курцгалопу)

Дети! простить его?

Лиза (хладнокровно, своим голосом)

Простите, папаша.

Шишкенгольм (Иванову, важно)

Русский!.. Благодари ее!

Иванов целует руку Лизы. Все подымают бокалы с водою и поют.

Хор

За здравье френологии,

Мудрейшей из наук!..

Хоть ей не верят многие,

Но, знать, их разум туг,

Она руководителем

Должна служить, ей-ей,

При выборе родителям

Мужьев для дочерей!

Ура черепословию;

Ура науке сей;

До капли нашей кровию

Пожертвуем мы ей!

Лиза снимает свой шейный платок.

Шишкенгольм (к ней, тревожно)

Что это ты, Лиза?

Лиза (хладнокровно)

В шкап, папаша; купаться.

Все (к ней, торопливо)

Подожди, Лиза, бесстыдница!..

Дай спустить занавес!

Занавес опускается. Из-за него раздаются крики, сдобным голосом: «А! А-ах! Ах!», происходящие, вероятно, от слишком холодной воды.

Опрометчивый турка, или: Приятно ли быть внуком?

Естественно-разговорное представление[66]

Пролог

Действующие лица

Известный писатель.

Иван Семеныч.

Камердинер Ивана Семеновича.

Сцена представляет открытое место, с холмом посередине. Солнце восходит из-за холма.

Известный писатель (входит в картузе, в альмавиве, с распущенным зонтиком, с толстою книгою под мышкой. Подойдя к авансцене, он собирает зонтик)

С восходом этого дневного светила настает торжественный для меня и для моего товарища день! Я и товарищ мой намерены дать сегодня новый род драматического представления.

Драматическими представлениями условились называть представления, которые бывают на театрах, а именно: в С.-Петербурге — на Большом, неосновательно называемом «Каменным»; на Александрийском, Михайловском и в цирке; а в Москве — на Большом и Малом.

Представления подразделяются на многие отрасли, как-то: на комедии, трагедии, драмы, оперы, пантомимы, водевили и хороводы.

Мой товарищ и я посвятили всю жизнь нашу и все наши зрелые лета на изобретение нового рода драматического представления. Мы с товарищем решились назвать его, после долгих соображений, скажу: страданий! — «естественно-разговорным представлением». Произведение наше называется: «Опрометчивый Турка, или: Приятно ли быть внуком?» (Восходит на холм.)

Дай бог, чтоб это произведение было принято с тою же чистотою и откровенностью, с какими мы предлагаем его зрителям! Пора нам, русским, ознаменовать перевалившийся за другую половину девятнадцатый век новым словом в нашей литературе! Это, столь ожидаемое всеми, новое слово будет высказано сегодня мною с товарищем!.. Нужно ли повторять, что мы посвятили ему всю нашу жизнь и наши зрелые лета?! Кроме того, я отказался для него от выгодной партии с дочерью купца Громова, уступив ее другому моему товарищу.

Итак, пусть начинают пьесу!.. Дай бог, говорю я, чтоб она принята была с тою же душевною чистотою и с сердечною откровенностью, с какими мой товарищ и я предлагаем ее нашим зрителям! (Сходит с холма, распускает над собою зонтик и удаляется со сцены.)

Иван Семеныч (в одном из наших гражданских мундиров, стоявший все это время спрятавшись, выходит на авансцену со скрипкою в руках, оглядываясь по сторонам)

Дочь купца Громова за мною… У меня много детей, не считая рожденных от первого брака и нечаянно. Но это в сторону! — Автор ушел. Предлагаемая пьеса начинается. Надо играть увертюру. Вот ноты в этом веке написанного романса: «Не шей ты мне, матушка, красный сарафан»… (Бросает ноты перед собой на землю и готовится играть на скрипке. Камердинер подносит ему что-то на блюдечке.) Не надо; я всегда без этого!

Камердинер уходит. Иван Семеныч играет, но ничего не слышно. Через несколько времени занавес опускается.

Опрометчивый турка, или: Приятно ли быть внуком?

Естественно-разговорное представление

Действующие лица

Миловидов.

Князь Батог-Батыев.

Кутило-Завалдайский.

Либенталь.

Г-жа Разорваки, вдова.

Иван Семеныч.

Действие происходит в С.-Петербурге, в гостиной г-жи Разорваки. Она разливает чай. Все сидят.

Миловидов (говорит мягким басом, плавно, важно, авторитетно)

Итак, нашего Ивана Семеныча уже не существует!.. Все, что было у него приятного, исчезло вместе с ним!

Кутило-Завалдайский (со вздохом)

Сколько у него было душ и десятин пахотной земли?

Миловидов

Главное его имение, село Курохвостово, не помню: Астраханской или Архангельской губернии? Душ по последней ревизии числилось пятьсот; по крайней мере, так выразился, говоря со мною, заседатель гражданской палаты Фирдин, Иван Петрович.

Кн. Батог-Батыев (с подвязанною щекою; говорит шепелявя и с присвистом)

Фирдин?.. Какой Фирдин? Не тот ли, который ранен был на дуэли ротмистром Кавтыревым?

Либенталь (говорит торопливо, большею частью самолюбиво-раздражительно)

Нет, не Кавтыревым! Кавтырев мне свояк. С ним действительно был случай; но он на дуэли не убит, а просто упал с лошади, гоняя ее на корде вокруг павильона на даче Мятлева. При этом еще он вывихнул безымянный палец, на котором носил чугунный перстень с гербом фамилии Чапыжниковых.

Кутило-Завалдайский

Я не люблю чугунных перстней, но предпочитаю с сердоликом или с дымчатым топазом.

Кн. Батог-Батыев

Позвольте, вы ошибаетесь!.. Сердолик и топаз, в особенности дымчатый, как вы весьма справедливо сказали, — два совершенно различные именованья!.. И их не надо смешивать с малахитом, столь искусно выделываемым его превосходительством Демидовым; так, что даже могу сказать перед целым миром и своею совестью: он получил за это диплом из собственных рук парламента, с английской печатью.

Г-жа Разорваки (говорит громко, решительно, голосом сдобным)

Насчет Демидова!.. Правда ли, что он завещал все свое богатство Ламартину?

Молчание.

Миловидов (совершенно тем же голосом и тоном, как вначале)

Итак, нашего Ивана Семеныча уже не существует!.. Все, что было у него приятного, исчезло вместе с ним!.. Был у него, смело могу сказать, один только недостаток: он был твердо убежден, что при природном даровании можно играть на скрипке без канифоли. Я вам расскажу постигнувший его случай. В день своих имении, — как теперь помню: двадцать первого октября, — он приглашает власти… Был какой-то час. Шум. Входят. Собираются. Садятся на диваны… Чай выпит… Все ожидают… «Подай мне ящик!» — говорит Иван Семеныч. Ящик принесен. Иван Семеныч вынимает скрипку, засучивает рукава и отворачивает правый борт своего вицмундира. Виц-губернатор одобрительно ожидает. Преданный Ивану Семенычу камердинер подносит на блюдечке канифоль. «Не надо! — говорит он. — Я всегда без канифоли». Развертывает всем известные какие-то ноты; взмахивает смычком… Все притаили взволнованное дыхание. Самонадеянный покойник ударяет по струнам — ничего!.. Ударяет в другой раз — ничего!.. В третий раз — решительно ничего! Четвертый удар — увы! — был нанесен его карьере, несмотря на то что он был женат на дочери купца первой гильдии, Громова!.. Обиженный губернатор встает и, подняв руку к плафону, говорит: «Мне вас не нужно, — говорит, — я не люблю упрямых подчиненных; вы вообразили теперь, что можете играть без канифоли; весьма возможно, что захотите писать бумаги без чернил! Я этаких бумаг читать не умею и тем более подписывать не стану; видит бог, не стану!»

Молчание.

Кутило-Завалдайский

Говорят, что цены на хлеб в Тамбовской губернии значительно возвысились?

Молчание.

Г-жа Разорваки (громко и сдобно)

Насчет Тамбова!.. Сколько верст от Москвы до Рязани и обратно?

Либенталь (скороговоркою)

В один конец могу сказать, даже не справившись с календарем, но обратно не знаю.

Все отворачиваются в одну сторону и фыркают, издавая носом насмешливый звук.

Либенталь (обиженный)

Могу вас уверить!.. Ведь от рождества до пасхи столько-то дней, а от пасхи до рождества столько-то, но не столько, сколько от рождества до пасхи. Следовательно…

Все отворачиваются в другую сторону, насмешливо фыркая носом.

Молчание.

Миловидов (тем же тоном)

Итак, нашего Ивана Семеныча уже не существует!.. Все, что было у него приятного, исчезло вместе с ним!..

Кн. Батог-Батыев (шепелявя, с присвистом)

Я знал его!.. Мы странствовали с ним в горах Востока и тоску изгнанья делили дружно. Что за страна Восток!.. Вообразите: направо — гора, налево — гора, впереди — гора; а сзади, как вы сами можете себе представить, синеет гнилой Запад!.. Наконец вы с отвращеньем въезжаете на самую высокую гору… на какую-нибудь остроконечную Сумбеку; так что вашей кобыле и стоять на этом мшистом шпице невозможно; разве только, подпертая горою под самую подпругу, она может вертеться на этой горе, как на своей оси, болтая в то же время четырьмя своими ногами. И тогда, вертяся вместе с нею, вы замечаете, что приехали в самую восточную страну: ибо и впереди восток, и с боков восток, а запад?.. Вы, может, думаете, что он все-таки виден, как точка какая-нибудь, едва движущаяся вдали?

Г-жа Разорваки (громко, сдобно и ударяя кулаком по столу)

Конечно!

Кн. Батог-Батыев

Неправда! И сзади восток!.. Короче: везде и повсюду один нескончаемый восток!

Г-жа Разорваки (по-прежнему)

Насчет востока!.. Я вам расскажу мой сон.

Все (бросаясь целовать ее руки)

Расскажите, расскажите!

Г-ж а Разорваки (протяжным, повествовательным тоном, сохраняя свой громкий и сдобный голос)

Видела я, что в самой середине…

Миловидов

(останавливает ее почтительно-доброжелательным движением руки)

Питая к вам с некоторых пор должное уважение, я вас прошу… именем всех наших гостей… об этом сне умолчать.

Все

Почему же? почему же? (Наперерыв целуют ее руку.)

Миловидов (перебивает их важно, плавно, немного подняв тон)

Итак, нашего Ивана Семеныча уже не существует!.. Все, что было у него приятного, исчезло вместе с ним!.. Вам известно, что он жил безбедно, но хотел казаться человеком более богатым, чем был в самой вещи…

Г-жа Разорваки (громко, с удивлением)

Разве у него было бархатное стуло?!

Миловидов

Нет… он не любил бархата. И даже на самом животе он носил треугольник из фланели, в виде какого-нибудь синапизма.

Кн. Батог-Батыев

У меня там тоже есть синапизм. А кроме того, люблю носить на правой руке фонтенель, на левой гишпанскую мушку, в ушах канат, во рту креозот, а на затылке заволоку.

Все (кроме Миловидова, к нему)

Покажите, покажите!

Кн. Батог-Батыев

Весьма охотно; но только после чаю.

Миловидов (снова возвышая тон)

Все, что у него было приятного, исчезло вместе с ним!.. Когда Иван Семеныч задавал обеды и приглашал власти, то любил угостить тончайшим образом. Лежавшие в супе коренья изображали все ордена, украшавшие груди присутствующих лиц… Вокруг пирожков, вместо обыкновенной какой-нибудь петрушки, посыпались жареные цветочные и фамильные чаи! Пирожки были с кисточками, а иногда с плюмажами!.. Косточки в котлетах были из слоновой кости и завернуты в папильотки, на которых каждый мог прочесть свойственный его чину, нраву, жизни и летам — комплимент!.. В жареную курицу вечно втыкался павлиний хвост. Спаржа всегда вздевалась на проволоку; а горошек нанизывался на шелковинку. Вареная рыба подавалась в розовой воде! Пирожное разносилось всем в конвертах, запечатанных казенною печатью, какого кто ведомства! Шейки бутылок повязаны были орденскими ленточками и украшались знаками беспорочной службы; а шампанское подавалось обвернутое в заграничный фуляр!.. Варенье, не знаю почему, не подавалось… По окончании обеда преданный Ивану Семенычу камердинер обрызгивал всех о-де-лаваном!.. Вот как жил он! И что же? Канифоль, канифоль погубила его и свела в могилу! Его уже нет, и все, что было у него приятного, исчезло вместе с ним!..

Внезапно отворяются двери из передней, и входит Иван Семеныч, с торжествующим лицом и приятною улыбкою.

Все (в испуге)

Ах!.. Иван Семеныч!.. Иван Семеныч!..

Иван Семеныч (улыбаясь и шаркая на все стороны)

Не дивитеся, друзья,

Что как раз

Между вас

На пиру веселом я

Проявляюся!

(Обращается строго к Миловидову и к Разорваки.)

Ошибаешься, Данила!..

Разорваки соврала!..

Канифоль меня сгубила,

Но в могилу не свела!

Все

(радостно вскакивают с мест и обступают Ивана Семеныча)

Иван Семеныч!.. Как?! Вы живы?!

Иван Семеныч (торжественно)

Жив, жив, говорю вам!..

Скажу более!

(Обращается к г-же Разорваки.)

У вас есть внук турецкого происхождения!.. Я сейчас расскажу вам, каким образом сделано мною это важное открытие.

Все (нетерпеливо)

Расскажите, Иван Семеныч!.. Расскажите!..

Садятся вокруг стола. Иван Семеныч ставит свой стул возле г-жи Разорваки, которая, видимо, обеспокоена ожидаемым открытием.

Все с любопытством вытянули головы по направлению к Ивану Семенычу. Иван Семеныч откашливается.

Молчание.

Здесь, к сожалению, рукопись прерывается, и едва ли можно предполагать, чтоб это, в высшей степени замечательное, произведение Козьмы Пруткова было доведено им до конца.

Сродство мировых сил

Мистерия в одиннадцати явлениях [67]

Действующие в мистерии

Ровная долина.

Великий поэт.

Высокий дуб.

Звезда орденская,

Звезда небесная.

Дупло.

Сова.

Кочка.

Ком земли.

Bepeвка.

Полное собрание творений Великого поэта.

Северный аквилон. Высочайшая и длиннейшая ветвь. Южный ураган. Полевая мышь. Ночные часы. Ночная тишина. Солнце за горизонтом. Солнце в небесах. Загробный мир мельком. Альмавива.

Общее собрание мировых сил.

Полночь. Небо покрыто тучами. Полное безветрие. Ровная долина, среди которой стоит высокий дуб. Тишина. Долина спит.

Явление I

Чрез несколько времени чуткая долина внезапно пробуждается.

Долина (очнувшись, в тревожном раздражении)

Есть бестолковица… Сон уж не тот! Что-то готовится… Кто-то идет!

ЯВЛЕНИЕ II

Появляется поэт, закутанный в альмавиву и в картузе. Сзади, из-под полы альмавивы, тащится по траве конец веревки.

Поэт (напевает тихим, взволнованным голосом)

«Среди долины ровныя…» (Прерывает пение.)

Так няня

В деревне песню эту мне певала,

Когда я был еще ребенком малым… (Напевает.)

«На гладкой высоте…»

(Прерывает пение.)

И между тем

Она, под звуки песни заунывной,

По вечерам из теста мне лепила

Так хорошо коровок и лошадок!

(Напевает.)

«Стоит, растет высокий дуб…»

(Прерывает пение.)

О няня!

Когда б могла ты видеть и понять,

Зачем теперь любимый твой питомец

Подходит поступью тяжелой к дубу,

Тобой воспетому, — ты б содрогнулась

В своем гробу… близ церкви… на погосте!..

Как тот и этот дуб высок; как тот,

И сей стоит среди долины ровной!..

(Напевает.)

«Среди долины ровныя…»

(Прерывает пение.)

Но прочь,

Ненужные о детстве вспоминанья!

Я жизни путь прошел, и час настал

Мне перейти хоть к грустному, быть может,

Но к верному, бесспорно, результату.

(Подходит к дубу и снимает с себя картуз.)

Привет тебе, громадное растенье!

Ты было птичьих гнезд досель приютом,

Дай мне приют! Я — также песнопевец!

(Надевает картуз.)

Меня людей преследует вражда;

Толкает в гроб завистливая злоба!

Да! есть покой, но лишь под крышей гроба;

А более нигде и никогда!

О, тяжелы вы, почести и слава;

Нещадны к вам сородичей сердца!

С чела все рвут священный лавр венца,

С груди — звезду святого Станислава!

К тому ж я духа новизны страшусь…

Всеобщий бред… Все лезет вон из нормы!..

Пусть без меня придут: потоп и трус,

Огонь, и глад, и прочие реформы!..

Итак, сановник, с жизнью ты простись!

Итак, поэт, парить привыкший ввысь,

Взлети туда навек; скорей, не мешкай!

Распахивает альмавиву и, бросив взор на свою орденскую звезду, ударяет себя в грудь рукою. В это время небо несколько прояснилось, и одна звезда освещает сверху всю фигуру поэта.

Как понимать?..

С участьем иль с насмешкой

Свою сестру земную из-за туч

Ты озарил, звезды небесной луч?

Небо опять заволакивает тучами.

Поэт кивает ему головою с выражением горького упрека.

Явление III

Поэт решительною походкою приближается к самому дубу. Он обходит вокруг его и вдруг останавливается в испуге перед дуплом

Поэт

Кто ты?..

Ответь!..

Зачем следишь за мною

Так пристально фосфорными глазами?..

Из дупла появляется сова и улетает бесшумно. Она садится на кочку в шагах пятидесяти и повертывает голову назад, по направлению к дубу и к поэту. Глаза ее светятся издали.

Поэт (махая на сову полами своей широкой альмавивы)

Пш!.. Пш!..

(Сова остается неподвижною.)

Прочь, прочь, непрошеный свидетель

Того, что совершить я думал тайно!

Подымает ком земли и бросает им в сову.

Ком падает у самой кочки; но сова остается на своем месте неподвижно, подобно изваянию со светящимися глазами.

Коль уж сову согнать нельзя мне с места;

Коль ей глаза нельзя мне погасить,

Так пусть при ней порвется жизни нить;

И пусть сей зоркий спутник черной ночи,

Когда другим не видится ни зги,

Мне выклюет померкнувшие очи

И творчеству уж чуждые мозги!

Явление IV

Поэт вынимает из-под альмавивы веревку и пытается закинуть конец ее за одну из ветвей дуба, с северной стороны; но веревка, далеко не хватая ни до одной ветви, падает обратно на землю.

Поэт

Великий ум, при росте тела малом,

Послужит мне надежным пьедесталом…

Вынимает из-под мышки полное собрание своих творений; кладет их на землю, становится на эту объемистую книгу и вновь забрасывает веревку, которая на этот раз чуть-чуть не зацепилась за ближайшую ветвь.

Явление V

Тогда внезапно начинает дуть с необычайною силою северный аквилон.

Северный аквилон

И благ и могуч я:

Вверх вздерну все сучья!

Все ветви с северной стороны поднялись действительно очень высоко. Но при этом происходит не предвиденное северным аквилоном обстоятельство. Поэт сызнова закидывает веревку. Наперекор благим намерениям северного аквилона, но благодаря, однако, его же содействию, длинная веревка взвивается также очень высоко и… зацепляется за высочайшую и длиннейшую ветвь дуба. Поэт, напрягши все свои силы, притягивает эту ветвь к себе, быстро прикрепляет к ней конец веревки, надевает на шею заранее уже изготовленную петлю, пускает ветвь и взлетает с нею на большую высоту. Сова, оставаясь всём телом неподвижною на кочке, только подымает голову и смотрит на висящего своими еще ярче светящимися глазами. Северный аквилон между тем поспешно перебирает одну за другою ветви дуба с северной стороны.

Северный аквилон (скрывая смущение под гневом)

Все до единой

Вверх поднялись!..

Он сам причиной,

Что там повис!

Дует обратно к себе на север и исчезает.

Затишье.

Явление VI

Вдруг южный ураган еще с большею силою налетает внезапно на дуб с противоположной стороны.

Южный ураган

Я — тайна большая:

Храню, разрушая.

Дуб дрожит, мечется, стонет.

Дуб

Стоял сто лет…

Пришла кончина!

Спасенья нет…

Прощай, долина!

Наклоняется и рушится с грохотом на долину, выворотив вокруг. себя землю и обнажив свои могучие, вековые корни. Поэт также свалился вместе с Дубом на землю, но в сторону от ствола и ветвей. Петля на его шее ослабевает и мало-помалу начинает расширяться. Одна из ветвей дуба придавила полевую мышь, пробегавшую в минуту его падения. Сова, испуганная шумом, поднялась с кочки и улетела, утопая в темноте.

Южный ураган

Нет силе меры!

Нет вечных уз!..

В мои пещеры

Обратно мчусь.

Дует обратно на юг и исчезает. Опять затишье.

Явление VII

Долина погружена в безмолвную тоску. Ни один лист поверженного дуба не шевелится. Поэт лежит неподвижно, рядом. с полевою мышью. Ночные часы проходят медленно.

Ночные часы

Дойдут часы все, без изъятья,

До лона вечности. Но днем

Бегут, при свете, паши братья;

Впотьмах мы медленно бредем.

Воцаряется полная ночная тишина, наводящая на раздумье и на вопросы.

Ночная тишина

Всяк вопрошает;

Но я молчу.

Никто не знает,

Чего хочу?!

Явление VIII

После долгой ночи небосклон начинает наконец алеть на востоке.

Солнце за горизонтом

Свет земле вобью.

Вывожу зарю.

Что свершилось ночью —

Вскоре озарю.

Явление IX

Солнце взошло. Наступало ясное утро; но долина кажется грустною.

Солнце на небесах

Грех я озираю,

Песнопевца грех;

Но, взглянув, прощаю

И его и всех.

Явление Х

Под живительными лучами милосердного солнца поэт приходит в себя. Он оглядывается и, еще лежа, вспоминает о том, что произошло. Потом освобождает шею от петли и тиха приподымается.

Поэт (сидя)

Я жив!..

И снова вижу землю…

Землю!..

Но в эту ночь успел я заглянуть

Туда: в тот мир, откуда к нам никто

Еще не возвращался! — как сказал

Шекспир Вильям, собрат мой даровитый!

Но, быв уж там, оттуда я вернулся.

(Встает на ноги.)

О, что я видел, люди!!

Что я видел!!

На воздухе!. с вершины дуба!., в петле!..

О, что я видел там!! Что видел мельком!!

Когда-нибудь я в гимнах вдохновенных

Попробую о том поведать миру.

(Задумывается.)

Однако же… ведь я уже висел…

И вот стою! и жив и невредим!

Как этому не подивиться диву?!

(Осматривается, ощупывает себя и замечает, что его альмавива, зацепившись за сук, разорвалась.)

Лишь починить придется альмавиву.

(Стоит в раздумье, и взор его падает на убитую дубом полевую мышь.)

А мышь «оттуда не вернется»!

(Нагибается к мыши и кричит ей.)

Встань!.. Не можешь?.. Ха, ха, ха!.. Затем, что дрянь!

Коль не убил бы дуб, сова бы съела! А где ж сова?

(Смотрит сперва на кочку, потом заглядывает в дупло.)

Здесь нет уж… Улетела…

Хоть и живет, да лишена дупла,

Где, может быть, полсотни- лет жила.

На их судьбу взираю хладнокровно.

Вот дуба жаль, среди долины ровной!

Зато их тьма в дубовом есть лесу.

(После некоторого молчания подымает с земли два желудя; сперва маленький, а потом крупный.)

Два желудя на память унесу:

И о твоей кончине, дуб почтенный,

И о моем спасенье для вселенной.

(Кладет оба желудя в карман, берет книгу своих творений под мышку и уходит.)

Явление XI

Хор общего собрания мировых сил (поет над местом ночной катастрофы)

Иной живи и здравствуй;

Другой, напротив, сгинь!.;

Над всей земною паствой

Мы пастыри; аминь!

Краткий некролог и некоторые произведения, не включавшиеся в собрание сочинений Козьмы Пруткова

Краткий некролог

Ужасное горе постигло семейство, друзей и ближних Кузьмы Петровича Пруткова, но еще ужаснее это горе для нашей отечественной литературы… Да, его не стало! Его уже нет, моего миленького дяди! Уже не существует более этого доброго родственника, этого великого мыслителя и даровитейшего из поэтов; этого полезного государственного деятеля, всегда справедливого, но строгого относительно своих подчиненных!.. Драгоценнейший мой дядюшка Кузьма Петрович Прутков всегда ревностно занимался службой, отдавая ей большую часть своих способностей и своего времени; только часы досуга посвящал он науке и музам, делясь потом с публикой плодами этих трудов невинных. Начальство ценило его ревность и награждало его по заслугам: начав службу в 1816 году юнкером в одном из лучших гусарских полков, Кузьма Петрович Прутков умер в чине действительного статского советника, со старшинством пятнадцати лет и четырех с половиною месяцев, после двадцатилетнего (с 1841 года) безукоризненного управления Пробирной Палаткой! Подчиненные любили, но боялись его. И долго еще, вероятно, сохранится в памяти чиновников Пробирной Палатки величественная, но строгая наружность покойного: его высокое, склоненное назад чело, опушенное снизу густыми рыжеватыми бровями, а сверху осененное поэтически всклоченными, шантретовыми с проседью волосами; его мутный, несколько прищуренный и презрительный взгляд; его изжелта-каштановый цвет лица и рук; его змеиная capкастическая улыбка, всегда выказывавшая целый ряд, правда, почерневших и поредевших от табаку и времени, но все-таки больших и крепких зубов; наконец — его вечно откинутая назад голова и нежно любимая им альмавива… Нет, такой человек не может скоро изгладиться из памяти знавших его!

Кузьма Петрович Прутков на 25-м году жизни соединил судьбу свою с судьбою любезной моей тетушки Антониды Платоповны, урожденной Проклеветантовой. Неутешная вдова оплакивает своего мужа, от которого имела множество детей, кроме находящихся в настоящее время в живых четырех дочек и шести сыновей. Дочки ее, любезные моему сердцу племянницы, отличаются все приятной наружностью и высоким образованием, наследованным от покойного отца; они уже в зрелых летах и — смело скажу — могут составить несомненное счастье четырех молодых людей, которым посчастливится соединить свою судьбу с их судьбою! Шесть сыновей покойного обещают твердо идти по следам своего отца, и я молю небо о даровании им необходимых для этого сил и терпения!..

Кузьма Петрович, любезный и несравненный мой дяденька, скончался после долгих страданий на руках нежно любившей его супруги, среди рыдания детей его, родственников и многих ближних, благоговейно теснившихся вокруг страдальческого его ложа… Он умер с полным сознанием полезной и славной своей жизни, поручив мне передать публике, что «умирает спокойно, будучи уверен в благодарности и справедливом суде потомства; а современников просит утешиться, но почтить, однако, его память сердечной слезою»… Мир праху твоему, великий человек и верный сын своего отечества! Оно не забудет твоих услуг. Нет сомнения, что недалеко то время, когда исполнится пророческий твой стих:

И слава моя гремит, как труба,

И песням моим внимает толпа

Со страхом…

Но вдруг я замолк, заболел, схоронен,

Землею засыпан, слезой орошен,

И в честь мне воздвигли семнадцать колонн

Над прахом!.. («Соврем.» 1852 г.)

Всеми уважаемый мой дядюшка умер на шестидесятом году своей жизни, в полном развитии своего замечательного таланта и своих сил, 13-го сего января в два и три четверти часа пополудни… Славные художники профессор Бедеман и Лев Жемчужников поразительно верно передали замечательную его наружность на портрете, который предназначен для украшения полного собрания сочинений покойного. Я уверен, что, по отпечатании этого собрания, оно будет раскуплено нарасхват образованною частью публики; иначе, впрочем, и быть не может!

В портфелях покойного дяденьки найдено много неизданных его сочинений, не только стихов, философских изречений и продолжения исторического труда, столь известного публике под заглавием «Выдержки из записок моего деда», по также и драматических произведений. В особом портфеле, носящем золотую печатную надпись: «Сборник неконченого (d'inacheve)», находится множество весьма замечательных отрывков и эскизов покойного, дающих полную возможность судить о неимоверной разносторонности его дарования и о необъятных сведениях этого, столь рано утраченного нами поэта и мыслителя! Из этих-то последних отрывков я извлекаю пока один и возлагаю его на алтарь отечества, как ароматический цветок в память драгоценного моего дядюшки… Надеюсь и вполне уверен, что из груди каждого патриота вырвется невольный крик удивления при чтении этого отрывка и что не одной слезой благодарности и сожаления почтится память покойного!.. Вот этот отрывок.

Здесь рукопись прерывается… К сожалению, смерть не допустила Кузьму Петровича Пруткова вполне развить и довести до конца это в высшей степени замечательное произведение, вплетающее новую роскошную ветвь в лавровый венок моего бессмертного дядюшки!..

Произведение это помечено так: «11-го декабря 1860 года (annus, i)». Исполняя духовное завещание покойного, я поставлю священным для себя долгом объяснить, для сведения будущих библиографов, что Кузьма Петрович Прутков родился 11-го апреля 1801 года, недалеко от Сольвычегодска, в деревне Тентелрвой; поэтому большая часть его сочинений, как, вероятно, заметили сами читатели, носит пометку 11-го числа какого-либо месяца. Твердо веря, подобно прочим великим людям, в свою звезду, достопочтенный мой дяденька никогда не заканчивал своих рукописей в другое число, как в 11-е. Исключения из этого весьма редки, и покойный не хотел даже признавать их.

Искреннейший племянник Кузьмы Петровича Пруткова и любимейший родственник его:

Калистрат Иванович Шерстобитов.

Проект: О введении единомыслия в РоссиИ

Этот черновой проект, написанный Козьмою Прутковым в 1859 г., был напечатан в журнале «Современник» лишь по смерти К. Пруткова, в 1863 г., кн. IV. В подлиннике, вверху его, находится надпись: «Подать в один из торжественных дней, на усмотрение».

Приступ. Наставить публику. Занеслась. Молодость; науки; незрелость!.. Вздор!.. Убеждения. Неуважение мнения старших. Безначалие. «Собственное» мнение!.. Да разве может быть собственное мнение у людей, не удостоенных доверием начальства?! Откуда оно возьмется? На чем основано? Если бы писатели знали что-либо, их призвали бы к службе. Кто не служит, значит: недостоин; стало быть, и слушать его нечего. С этой стороны еще никто не колебал авторитета наших писателей: я — первый. (Напереть на то, что я — первый. Это может помочь карьере. Далее развить то же, но в других выражениях, сильнее и подробнее.)

Трактат. Очевидный вред различия во взглядах и убеждениях. Вред несогласия во мнениях. «Аще царство на ся разделится» и пр. Всякому русскому дворянину свойственно желать не ошибаться; но, чтоб удовлетворить это желание, надо иметь материал для мнения. Где ж этот материал? Единственным материалом может быть только мнение начальства. Иначе нет ручательства, что мнение безошибочно. Но как узнать мнение начальства? Нам скажут: оно видно из принимаемых мер. Это правда… Гм! нет! Это неправда!.. Правительство нередко таит свои цели из-за высших государственных соображений, недоступных пониманию большинства. Оно нередко достигает результата рядом косвенных мер, которые могут, по-видимому, противоречить одна другой, будто бы не иметь связи между собою. Но это лишь кажется! Они всегда взаимно соединены секретными шолнерами единой государственной идеи, единого государственного плана; и план этот поразил бы ум своею громадностью и своими последствиями! Он открывается в неотвратимых результатах истории. Как же подданному знать мнение правительства, пока не наступила история? Как ему обсуждать правительственные мероприятия, не владея ключом их взаимной связи? — «Не по частям водочерпательщицы, но по совокупности ее частей суди об ее достоинствах». Это я сказал еще в 1842 г. и доселе верю в справедливость этого замечания. Где подданному уразуметь все эти причины, поводы, соображения; разные виды, с одной стороны, и усмотрения, с другой?! Никогда не понять ему их, если само правительство не даст ему благодетельных указаний. В этом мы убеждаемся ежедневно, ежечасно, скажу: ежеминутно. Вот почему иные люди, даже вполне благонамеренные, сбиваются иногда злонамеренными толкованиями; у них нет сведений: какое мнение справедливо? Они не знают: какого мнения надо держаться? Не могу пройти молчанием… (Какое славное выражение! Надо чаще употреблять его; оно как бы доказывает обдуманность и даже что-то вроде великодушия.) Не могу пройти молчанием, что многие признаны злонамеренными единственно потому, что им не было известно: какое мнение угодно высшему начальству? Положение этих людей невыразимо тягостное, даже смело скажу: невыносимое!

Заключение. На основании всего вышеизложенного и принимая во внимание: с одной стороны, необходимость, особенно в нашем пространном отечестве, установления единообразной точки зрения на все общественные потребности и мероприятия правительства; с другой же стороны — невозможность достижения сей цели без дарования подданным надежного руководства к составлению мнений — не скрою (опять отличное выражение! Непременно буду его употреблять почаще) — не скрою, что целесообразнейшим для сего средством было бы учреждение такого официального повременного издания, которое давало бы руководительные взгляды на каждый предмет. Этот правительственный орган, будучи поддержан достаточным, полицейским и административным, содействием властей, был бы Для общественного мнения необходимою и надежною звездою, маяком, вехою. Пагубная наклонность человеческого разума обсуждать все происходящее на земном круге была бы обуздана и направлена к исключительному служению указанным целям и видам. Установилось бы одно господствующее мнение по всем событиям и вопросам. Можно бы даже противодействовать развивающейся наклонности возбуждать «вопросы» по делам общественной и государственной жизни; ибо к чему они ведут? Истинный патриот должен быть враг всех так называемых «вопросов»!

С учреждением такого руководительного правительственного издания даже злонамеренные люди, если б они дерзнули быть иногда несогласными с указанным «господствующим» мнением, естественно, будут остерегаться противоречить оному, дабы не подпасть подозрению и наказанию. Можно даже ручаться, что каждый, желая спокойствия своим детям и родственникам, будет и им внушать уважение к «господствующему» мнению; и, таким образом, благодетельные последствия предлагаемой меры отразятся не только на современниках, но даже на самом отдаленном потомстве.

Зная сердце человеческое и коренные свойства русской народности, могу с полным основанием поручиться за справедливость всех моих выводов. Но самым важным условием успеха будет выбор-редактора для такого правительственного органа. Редактором должен быть человек, достойный во всех отношениях, известный своим усердием и своею преданностью, пользующийся славою литератора, несмотря на свое нахождение на правительственной службе, и готовый, для пользы правительства, пренебречь общественным мнением и уважением вследствие твердого убеждения в их полнейшей несостоятельности. Конечно, подобный человек заслуживал бы достаточное денежное вознаграждение и награды чинами и орденскими отличиями. Не смею предлагать себя для такой должности по свойственной мне скромности. Но я готов жертвовать собою до последнего издыхания для бескорыстной службы нашему общему престол-отечеству, если только это будет согласно с предначертаниями высшего начальства. Долговременная и беспорочная служба моя по министерству финансов, в Пробирной Палатке, дала бы мне, между прочим, возможность благоприятно разъяснять и разные финансовые вопросы, согласно с видами правительства. Разъяснения же эти бывают часто почти необходимы ввиду стеснительного положения финансов нашего дорогого отечества.

Повергая сей недостойный труд мой на снисходительное усмотрение высшего начальства, дерзаю льстить себя надеждою, что он не поставится мне в вину, служа несомненным выражением усердного желания преданного человека: принести посильную услугу столь высоко уважаемой им благонамеренности.

1859 года (annus, i)

Примечание: в числе разных заметок на полях этого проекта находятся следующие, которые Козьма Прутков, вероятно, желал развить в особых проектах: 1) «Велеть всем редакторам частных печатных органов перепечатывать руководящие статьи из официального органа, дозволяя себе только их повторение и развитие», и 2) «Вменить в обязанность всем начальникам отдельных частей управления: неусыпно вести и постоянно сообщать в одно центральное учреждение списки всех лиц, служащих под их ведомством, с обозначением противу каждого: какие получает журналы и газеты. И не получающих официального органа, как не сочувствующих благодетельным указаниям начальства, отнюдь не повышать ни в должности, ни в чины ~и не удостаивать ни наград, ни командировок».

Вообще в портфелях покойного Козьмы Пруткова, на которых отпечатано золотыми буквами: «Сборник неоконченного (d'inacheve)», содержится весьма много любопытных документов, относящихся к его литературной и государственной деятельности. Может быть, из них еще будет что-либо извлечено для печати.

К толпе

Клейми, толпа, клейми в чаду сует всечасных

Из низкой зависти мой громоносный стих:

Тебе не устрашить питомца муз прекрасных.

Тебе не сокрушить треножников златых!..

Озлилась ты?! так зри ж, каким огнем презренья,

Какою гордостью горит мой ярый взор,

Как смело черпаю я в море вдохновенья

Свинцовый стих тебе в позор!

Да, да! клейми меня!.. Но не бесславь восторгом

Своим бессмысленным поэта вещих слов!

Я ввек не осрамлю себя презренным торгом,

Вовеки не склонюсь пред сонмищем врагов;

Я вечно буду петь и песней наслаждаться,

Я вечно буду пить чарующий нектар.

Раздайся ж прочь, толпа!., довольно насмехаться!

Тебе ль познать Пруткова дар?!

Постой!.. Скажи-ка: за что ты злобно так смеешься?

Скажи: чего давно так ждешь ты от меня?

Не льстивых ли похвал?! Нет, их ты не дождешься!

Призванью своему по гроб не изменя,

Но с правдой на устах, улыбкою дрожащих,

С змеею желчною в изношенной груди,

Тебя я наведу в стихах, огнем палящих,

На путь с неправого пути!

Эпиграмма № III

Пия душистый сок цветочка,

Пчела дает нам мед взамен;

Хотя твой лоб — пустая бочка,

Но все же ты не Диоген,

Пятки некстати (Басня)

У кого болит затылок,

Тот уж пяток не чеши!

Мой сосед был слишком пылок,

Жил в деревне он, в глуши.

Раз случись ему, гуляя,

Головой задеть сучок;

Он, недолго размышляя,

Осердяся на толчок,

Хвать рукой за обе пятки —

И затем в грязь носом хвать!..

* * *

Многие привычки гадки,

Но скверней не отыскать

Пятки попусту хватать!

К друзьям после женитьбы

Я женился, небо вняло

Нашим пламенным мольбам;

Сердце сердцу весть подало,

Страсть ввела, нас в светлый храм.

О друзья! ваш страх напрасен;

У меня ль не твердый нрав?

В гневе я суров, ужасен,

Страж лихой супружних прав.

Есть для мести черным ковам

У женатого певца

Над кроватью, под альковом,

Нож, ружье и фунт свинца!

Нож вострей швейцарской бритвы;

Пули меткие в мешке;

А ружье на поле битвы

Я нашел в сыром песке…

Тем ружьем в былое время

По дрохвам певец стрелял

И, клянусь, всегда им в темя

Всем зарядом попадал!

От Козьмы Пруткова к читателю в минуту откровенности и раскаяния

С улыбкой тупого сомненья, профан, ты

Взираешь на лик мой и гордый мой взор;

Тебе интересней столичные франты,

Их пошлые толки, пустой разговор.

Во взгляде твоем я, как в книге, читаю,

Что суетной жизни ты верный клеврет,

Что нас ты считаешь за дерзкую стаю,

Не любишь; но слушай, что значит поэт.

Кто с детства, владея стихом по указке,

Набил себе руку и с детских же лет

Личиной страдальца, для вящей огласки,

Решился прикрыться, — тот истый поэт!

Кто, всех презирая, весь мир проклинает,

В ком нет состраданья и жалости нет,

Кто с смехом на слезы несчастных взирает, —

Тот мощный, великий и сильный поэт!

Кто любит сердечно былую Элладу,

Тунику, Афины, Ахарны, Милет,

Зевеса, Венеру, Юнону, Палладу, —

Тот чудный, изящный, пластичный поэт!

Чей стих благозвучен, гремуч, хоть без мысли,

Исполнен огня, водометов, ракет,

Без толку, но верно по пальцам расчислен, —

Тот также, поверь мне, великий поэт!..

Итак, не пугайся ж, встречайся с нами,

Хотя мы суровы и дерзки на вид

И высимся гордо над вами главами;

Но кто ж нас иначе в толпе отличит?!

В поэте ты видишь презренье и злобу;

На вид он угрюмый, больной, неуклюж;

Но ты загляни хоть любому в утробу, —

Душой он предобрый и телом предгож.

К месту печати (М. П.)

Люблю тебя, печати место,

Когда без сургуча, без теста,

А так, как будто угольком,

«М. П.» очерчено кружком!

Я не могу, живя на свете,

Забыть покоя и мыслете,

И часто я, глядя с тоской,

Твержу: «мыслете и попой»!

Плоды раздумья, не включавшиеся в собрание сочинений Козьмы Пруткова

Мысли и афоризмы

Добродетель служит сама себе наградой; человек превосходит добродетель, когда служит и не получает награды.

Вред или польза действия обусловливается совокупностью обстоятельств.

Не будь цветов, все ходили бы в одноцветных одеяниях!

Ветер есть дыхание природы.

На беспристрастном безмене истории кисть Рафаэля имеет одинаковый вес с мечом Александра Македонского.

Не покупай каштанов, но бери их на пробу.

Смерть и солнце не могут пристально взирать друг на друга.

Сократ справедливо называет бегущего воина трусом.

Весьма остроумно замечает Фейербах, что взоры беспутного сапожника следят за штопором, а не за шилом, отчего и происходят мозоли.

Друзья мои! идите твердыми шагами по стезе, ведущей в храм согласия, а встречаемые на пути препоны преодолевайте с мужественною кротостью льва.

Стремись уплатить свой долг, и ты достигнешь двоякой цели, ибо тем самым его исполнишь.

Правда не вышла бы из колодезя, если бы сырость не испортила ее зеркала.

Глупец гадает; напротив того, мудрец проходит жизнь как огород, наперед зная, что кой-где выдернется ему репа, а кой-где и редька.

Век живи — век учись! и ты наконец достигнешь того, что, подобно мудрецу, будешь иметь право сказать, что ничего не знаешь.

Сребролюбцы! сколь ничтожны ваши стяжания, коли все ваши сокровища не стоят одного листка из лаврового венка поэта!

Огорошенный судьбою, ты все ж не отчаивайся!

Дознано, что земля, своим разнообразием и великостью нас поражающая, показалась бы в солнце находящемуся смотрителю только как гладкий и ничтожный шарик.

Соразмеряй добро, ибо как тебе ведать, куда оно проникает? Лучи весеннего солнца, предназначенные токмо для согревания земляной поверхности, нежданно проникают и к месту, где лежат сапфиры!

Человек довольствует вожделения свои на обоих краях земного круга!

Не уступай малодушно всеобщим желаниям, если они противны твоим собственным; но лучше, хваля оные притворно и нарочно оттягивая время, норови надуть своих противников,

Чиновник умирает, и ордена его остаются на лице земли,

Прихоти производят разнородные действия во нраве, как лекарства в теле.

Поздравляя радующегося о полученном ранге, разумный человек поздравляет его не столько с рангом, сколько с тем, что получивший ранг толико оному радуется.

Не всякий генерал от природы полный.

Отнюдь не принимай почетных гостей в разорванном халате!

Не завидуй богатству; французский мудрец однажды остроумно заметил, что сетующий господин в позлащенном портшезе нередко носим веселыми носильщиками.

Бывает, что усердие превозмогает и рассудок.

Никто, по Сенекину сказанию, не может оказать добродетели в другом случае, как в несчастии.

Перочинный ножичек в руках искусного хирурга далеко лучше иного преострого ланцета.

Незрелый ананас, для человека справедливого, всегда хуже зрелой смородины.

Одного яйца два раза не высидишь!

Пробка шампанского, с шумом взлетевшая и столь же мгновенно ниспадающая, — вот изрядная картина любви.

Начиная свое поприще, не теряй, о юноша! драгоценного времени!

Стоящие часы не всегда испорчены, а иногда они только остановлены; и добрый прохожий не преминет в стенных покачнуть маятник, а карманные завести.

Ничто существующее исчезнуть не может, — так учит философия; и потому несовместимо с Вечною Правдой доносить о пропавших без вести!

И самый последний нищий, при других условиях, способен быть первым богачом.

Не поступай в монахи, если не надеешься выполнить обязанности свои добросовестно.

Лжет непростительно, кто уверяет, будто все на свете справедливо! Так, изобретший употребление сандарака может быть вполне убежден, что имя его останется неизвестно потомству!

Даже летом, отправляясь в вояж, берите с собой что-либо теплое, ибо можешь ли ты знать, что случится в атмосфере?

Некоторые образцом непостоянства выставляют мужчину, другие женщину; но всякий умный и наблюдательный петербуржец никогда не согласится ни с теми, ни с другими; ибо всего переменчивее петербургская атмосфера!

Иногда слова, напечатанные курсивом, много несправедливее тех, которые напечатаны прямым шрифтом.

Укрываться от дождя под дырявым зонтиком столь же безрассудно и глупо, как чистить зубы наждаком или сандараком.

Пустая бочка Диогена имеет также свой вес в истории человеческой.

Гони любовь хоть в дверь, она влетит в окно.

У всякого портного свой взгляд на искусство!

Не всякому офицеру мундир к лицу.

Одна природа неизменна, но и та имеет свои: весну, лето, зиму и осень; как же хочешь ты придать неизменность формам тела человеческого?!

Трудись, как муравей, если хочешь быть уподоблен пчеле.

49.

Что есть хитрость? — Хитрость ость оружие слабого и ум слепого.

Мудрость, подобно черепаховому супу, не всякому доступна.

Знай, читатель, что мудрость уменьшает жалобы, а не страдания!

Военные люди защищают отечество.

Светский человек бьет на остроумие и, забывая ум; умерщвляет чувства.

Имея в виду какое-либо предприятие, помысли, точно ли оно тебе удастся.

Коэффициент счастия в обратном содержании к достоинству.

Люди не перестали бы жить вместе, хотя бы разошлись в разные стороны.

Легче держать вожжи, чем бразды правления.

Неискусного вождя, желающего уподобиться Атилле, смело назову «нагайкой» провидения.

Дружба согревает душу, платье — тело, а солнце и печка — воздух.

Приятно поласкать дитя или собаку, но всего необходимее полоскать рот.

И мудрый Вольтер сомневался в ядовитости кофе!

Питомец рангов нередко портится.

Люби ближнего, но не давайся ему в обман!

Настоящее есть следствие прошедшего, а потому непрестанно обращай взор свой на зады, чем сбережешь себя от знатных ошибок.

Степенность равно прилична юноше и убеленному сединами старцу.

Не печалуйся в скорбях, — уныние само наводит скорби.

Исполнение предприятия приятно щекочет самолюбие.

Не всякая щекотка доставляет удовольствие!

Не прибегай к щекотке, желая развеселить знакомую, — иная назовет тебя за это невежей.

Говоря с хитрецом, взвешивай ответ свой.

Не во всякой игре тузы выигрывают!

Детям, у коих прорезываются зубы, смело присоветую фиалковый корень!

Купи прежде картину, а после рамку!

Благополучие, несчастие, бедность, богатство, радость, печаль, убожество, довольство суть различные явпения одной гисторической драмы, в которой человека репетируют роли свои в назидание миру.

Чужой нос другим соблазн.

Благочестие и суеверие — две разницы!

Начинай от низшего степени, чтобы дойти до высшего; другими словами: не чеши затылок, а чеши пятки.

Человек! возведи взор свой от земли к небу, — какой, удивления достойный, является там порядок!

От малых причин бывают весьма важные последствия; так, отгрызение заусенца причинило моему знакомому рак.

Англичанин не любит мяса, которое не вполсыро.

Ценность всего условна: зубочистка в бисерном чехле, подаренная тебе в сувенир, несравненно дороже двух рублей с полтиной.

Почти всякое морщинистое лицо смело уподоблю груше, вынутой из компота.

Без надобности носимый набрюшник — вреден.

Двое несчастных, находящихся в дружбе, подобны двум слабым деревцам, которые, одно на другое опершись, легче могут противиться бурям и всяким неистовым ветрам.

Моменты свидания и разлуки суть для многих самые великие моменты в жизни.

Если хочешь быть покоен, не принимай горя и неприятностей на свой счет, но всегда относи их на казенный.

Не всякий капитан — исправник!

И в самых пустых головах любовь нередко преосгрые выдумки рождает.

Разум показывает человеку не токмо внешний вид, красоту и доброту каждого предмета, но и снабдевает его действительным оного употреблением.

И египтяне были в свое время справедливы и человеколюбивы!

Есть ли на свете человек, который мог бы объять необъятное?

Отыщи всему начало, и ты многое поймешь,

Новые сапоги всегда жмут.

Если бы вся вселенная обратилась в одно государство, то как не установить повсюду одинаковых законов?

Пруссия должна быть королевством,

Если бы хоть одна настоящая звезда упала на заслуженную грудь, то не осталось бы ни того человека, ни даже самых отдаленных его единомышленников!

Когда народы между собой дерутся, это называется войною.

Полиция в жизни каждого государства есть.

У человека для того поставлена голова вверху, чтобы он не ходил вверх ногами.

100

Прусак есть один из наиболее назойливых насекомых.

101

Верующий не боится напастей, по при невзгоде судьбы не отчаивается.

102

В спертом воздухе при всем старании не отдышишься.

Дмитрий Жуков. Классик, которого не было

Директор Пробирной Палатки и поэт, драматург, философ Козьма Прутков — фигура вымышленная, но так основательно утвердившаяся в русской литературе, что ему мог бы позавидовать иной реально существовавший писатель.

Вымышленное творчество Пруткова неотделимо от его вымышленной биографии, как неотделимы от них его внешность, черты характера… Он «смотрится» только в целом, неразделенном виде, таким его воспринимали современники, таким он дожил до наших дней.

Случаев мистификаций и создания литературных масок не счесть. Но все они были обречены на короткую жизнь и в лучшем случае известны лишь литературоведам. Козьма Прутков завоевал народное признание.

По разнообразию жанров, в которых он работал, Козьма Петрович Прутков превзошел своих предтеч и современников: Рудого Панька, Ивана Петровича Белкина, Ивана Чернокиижникова, Конрада Лилиеншвагера, Якова Хама, Аполлона Капелькина и других. Стихами оп писал басни, эпиграммы, лирику, баллады. Не чужды ему были драматические жанры: комедия, водевиль, драма, мистерия, естественно-разговорное представление… В его прозе можно усмотреть автобиографический, публицистический, исторический и эпистолярный жанры. Он писал полемические статьи и проекты. И наконец, своими афоризмами прославился как философ.

До сих пор неясно, писал ли Козьма Прутков пародии, подражал ли знаменитым поэтам или был совершенно оригинальным писателем. Только настроишься на одну из этих трех его ипостасей, как тут же попадаешь впросак — по форме вроде бы одно, по содержанию другое, а пораскинешь умом, познакомишься поближе со всякими обстоятельствами его эпохи, и окажется там и третье, и четвертое, и пятое… Вот, казалось бы, дошел до дна, аи нет — не одно оно у произведения достопочтеннейшего Козьмы Петровича, а столько, что и со счету собьешься и уж не знаешь, то ли смеяться, то ли плакать над несовершенством бытия и человеческой натуры, начинаешь думать, что глупость мудра, а мудрость глупа, что банальные истины и в самом деле полны здравого смысла, а литературные изыски при всей их занятности оборачиваются недомыслием. Литературное тщеславие рождает парадоксы и выспренности, за которыми кроется все та же банальность, и даже в любом литературном абсурде и безумии есть своя логика.

Человеку свойственно обманывать себя, и литератору — особенно. Но в минуты прозрения он видит ярче других собственные недостатки и горько смеется над ними. Себе-то правду говорить легко, другим — сложнее… Потому что горькой правды в чужих устах никто не любит. И тогда появляется потребность в Козьме Пруткове, в его витиеватой правде, в мудреце, надевшем личину простака…

Один из афоризмов Козьмы Пруткова гласит: «Не совсем понимаю, почему многие называют судьбу индейкою, а не какою-либо другою, более на судьбу похожего птицею».

Творческую судьбу самого Козьмы Пруткова иначе как счастливою не назовешь. Употребляя в шутку и всерьез изречения писателя, иные не знают даже, кто породил эти меткие слова, потому что они теперь уже неотторжимы от нашей повседневной речи. Использование же афоризмов Козьмы Пруткова в газетных заголовках и статьях политических обозревателей и фельетонистов стало обычаем.

Басни. Крылова и бессмертная комедия Грибоедова «Горе от ума» обогатили русский язык. Это известно из школьного курса литературы. Козьму Пруткова в школе «не проходят», а ведь он может соперничать с Крыловым и Грибоедовым глубоким проникновением в родную речь плодов своего творчества.

Вот ты, читатель, обронишь иной раз мудрую фразу: «Что имеем, не храним; потерявши — плачем» — и сам того не знаешь, что повторил ее вслед за Козьмой Прутковым.

Ты жалуешься, что у тебя остался «на сердце осадок».

Ты предупреждаешь: «Держись начеку!»

Ты рассуждаешь: «Все говорят, что здоровье дороже всего; но никто этого не соблюдает».

А о Козьме Пруткове не думаешь!!!

Разве что, заметив: «Нельзя объять необъятное», — добавишь: «Как сказал Козьма Прутков». Да и то не всегда.

Другое дело — где собирал писатель эти плоды. В народе, разумеется. И, обогатив народную мудрость художественной формой, он возвратил ее народу.

Литературная деятельность Козьмы Пруткова протекала в пятидесятые — начале шестидесятых годов XIX века, в период острой политической и литературной борьбы. И хотя Козьма Петрович, в силу служебного положения и некоторых свойств своей личности, предпочитал стоять «над схваткой», он, как утверждал один из его создателей, «удостоился занять в литературе особое, собственно ему принадлежащее место».

Создатели Козьмы Пруткова решили объявить о его кончине в 1883 году. Но прижизненная и посмертная слава его была так велика, что — уже в 1873 году Н. В. Гербель включил стихотворения Пруткова в хрестоматию «Русские поэты в биографиях и образцах», отметив, что они «отличаются тем неподдельным, чисто русским юмором, которым так богата наша литература, справедливо гордящаяся целым рядом таких сатириков, как Кантемир, Фонвизин, Нарежпый, Грибоедов, Гоголь, Казак-Луганский (Даль), Основьяненко (Квитка) и Щедрин (Салтыков)».

Успех Козьмы Пруткова вызывал множество подражаний. Появились Козьмы Прутковы-младшие, его «дети» и проч. В дальнейшем же, вплоть до наших дней, было несметное число сыновей, внуков и даже правнуков Козьмы Пруткова. Уже первые подделки были расценены как безнадежное эпигонство.

Важной вехой в судьбе творческого наследия Козьмы Пруткова, призванной оградить его, защитить от подделок, было издание «Полного собрания сочинений» с портретом автора. Оно вышло в 1884 году.

Первый тираж (600 экземпляров) был раскуплен сразу же. В 1916 году вышло двенадцатое издание. В наше время насчитываются десятки изданий — от академических до иллюстрированных и карманных.

Еще «при жизни» Козьма Прутков был чрезвычайно популярен. О нем писали Чернышевский, Добролюбов, Аполлон Григорьев и многие другие критики. Писали иногда в шутку, а иногда и всерьез. Его имя неоднократно упоминал в своих произведениях Достоевский.

Салтыков-Щедрин любил цитировать Пруткова, создавать афоризмы в его духе, проекты, притчи. В шестидесятые годы прошлого века Козьму Пруткова охотно цитируют в письмах и произведениях Герцен, Тургенев, Гончаров и другие русские писатели.

Позднее радикальные «Отечественные записки» пытались уверить читателя, раскупившего первое издание сочинений Пруткова: «Прошло время, когда читатель мог удовлетвориться беспредметным и бесцельным смешком, остроумием для остроумия. Общество доросло до идей — их оно прежде всего и требует от писателя».

Однако это недопонимание сущности замечательной выдумки сменилось «эпохою реставрации» Пруткова. Он полноправно фигурирует в «Историях русской литературы» различных авторов. Его цитируют в полемике представители всех направлений, независимо от политической окраски. Козьма Прутков становится классиком. Академик Н. А. Котляревский торжественно объявляет: «Козьма Прутков — явление единственное в своем роде: у него нет ни предшественников, ни последователей». В 1898 году в «Энциклопедическом словаре» (изд. Брокгауза и Ефрона) появилась большая статья о Козьме Пруткове. С тех пор имя Козьмы Пруткова неизменно входит во все энциклопедии. И не только в нашей стране.

Марксисты сразу приняли Козьму Пруткова на вооружение в полемике со своими противниками. Плеханов, например, любил высмеивать их утверждения при помощи прутковских афоризмов и стихов. Ленин включил сочинения Козьмы Пруткова в список книг, которые пожелал иметь в своей библиотеке в 1921 году. Впоследствии В. Д. Бонч-Брусвич вспоминал:

«В. И. Ленин очень любил произведения Пруткова как меткие выражения и суждения и очень часто, между прочим, повторял известные его слова, что «нельзя объять необъятного», применяя их тогда, когда к нему приходили со всевозможными проектами особо огромных построек и пр. Книжку Пруткова он нередко брал в руки, прочитывал ту или иную его страницу, и она нередко лежала у него на столе» (Вл. Бонч-Бруевич. Изучение лаборатории творчества В. И. Ленина. — РАПП, 1931, № 3, с. 170).

Уже в начале двадцатых годов появилось много работ о Пруткове и публикаций его произведений, не напечатанных до революции по цензурным и иным соображениям. Однако некоторые деятели Пролеткульта относились к творчеству поэта более чем настороженно.

«Пролетарскому писателю у него, собственно, учиться нечему», — утверждал В. Десницкий в предисловии к собранию сочинений Пруткова, изданному в 1927 году. Следует отметить, что оп пересмотрел свои взгляды и в 1951 году уже писал иное:

«…Я до известной степени преуменьшал значение этой учебы. И напрасно. Задача поднятия на высоту мастерства в области искусства слова — одна из насущных задач советской литературы в условиях бурного расцвета культуры в нашей стране».

Сам Прутков тоже учился у многих и многих. Он перенял у некоторых людей, пользовавшихся успехом, самодовольство, самоуверенность, даже, извините, наглость, и считал каждую свою мысль истиной, достойной оглашения. Он считал себя сановником в области мысли. И это понятно. Он был сановником в жизни — директором Пробирной Палатки в системе министерства финансов.

Его издатели и друзья уверяли, что, «будучи умственно ограниченным, он давал советы мудрости; не будучи поэтом, он писал стихи и драматические сочинения; полагая быть историком, оп рассказывал анекдоты; не имея образования, хоть бы малейшего понимания потребностей отечества, оп сочинял для него проекты управления».

Прошел век, и стала очевидной некоторая поспешность их оценок. Да, он был «сыном своего времени, отличавшегося самоуверенностью и неуважением препятствий». Но давно, очень давно стали замечать, что он, как говорят в народе, «дурак-дурак, а умный». Поэт не поэт, а писал стихи так — дай боже всякому. Не историк, а в исторических анекдотах у него больше от духа и языка эпохи, чем в иных увесистых томах. Образования не имел, а в своих проектах был прозорлив…

К. П. Прутков очень любил славу. Он печатно сознавался, что «хочет славы», что «слава тешит человека». Но подлинного признания он добился лишь в наши дни. Его творчество тщательно изучается. Исследователи разыскивают в архивах его неопубликованные произведения. Его творчеству посвящено несколько монографий и множество статей [68].

Редко делались попытки определить сущность и приметы русского юмора. Юмор вообще с трудом поддается исследованию. Козьма Прутков — одно из воплощений нашего национального юмора. Он настолько своеобразен, так крепко привязан реалиями к родной земле, что при переводе его на другие языки встают порой неодолимые трудности.

Когда-то Козьма Прутков был еще смешнее. Да, время стерло во многом его злободневность, но остались тонкости языка, высшая культура его, приобретаемая не учением, а рождением в русской среде и крещением в купели русской языковой стихии.

Трудно всерьез «разбирать» образ Пруткова. Смешное исчезает тотчас, как над ним нависает перо исследователя. Такова его биография, таковы его произведения…

Козьма Петрович Прутков родился в начале XIX века. День рождения известен — 11 апреля. Год рождения его еще точно не установлен, как и многих других исторических личностей. Например, Аввакума, Суворова, Грибоедова… Один из его биографов называет 1803-й, другой — 1801 год.

Он появился на свет в деревне Тентелевой Сольвычегодского уезда, входившего в то время в Вологодскую губернию, и происходил из незнатного, но весьма замечательного дворянского рода. Дед его, отставной премьер-майор и кавалер Федот Кузьмич Прутков, оставил потомству знаменитые «Гисторические материалы», которые, при всей их старомодности и неуклюжести слога, обладают несомненными достоинствами, содержат глубокие и остроумные мысли. Будучи уже зрелым литератором, Козьма Прутков опубликовал записки деда, обработав их с подлинной научной добросовестностью — проделав большую текстологическую работу, удостоверив атрибуцию «материалов» и установив дату их написания. И уже благодаря одной этой публикации никогда не будут преданы забвению имена таких героев, как Александр Македонский, философ Декарт, писатель Иван Яков де Руссо и английский министр Кучерстон.

Великий русский писатель Ф. М. Достоевский в своих «Зимних заметках о летних впечатлениях» восторженно приветствовал публикацию К. П. Пруткова, отметив его «непостижимую скромность» и с негодованием отвергнув измышления о том, «что это надувание, вздор, что никогда такого деда и на свете не было».

Причастен к литературе был и Петр Федотыч Прутков, отец писателя, создавший оперетту «Черепослов, сиречь Френолог», веселость, живость, острота и соль которой, по словам Козьмы Пруткова, одобрены были такими крупными поэтами, как Державин, Херасков, Шишков, Дмитриев и Хмельницкий, а Сумароков даже составил на нее эпиграмму.

И становится попятной та неодолимая страсть к сочинительству, отличавшая Козьму Пруткова до конца дней его. Теперь бы мы сказали: наследственность, гены, молекулы. Сам он выражался проще: «Отыщи всему начало и многое поймешь».

При крещении будущую знаменитость нарекли Кузьмой, но впоследствии сам он переименовал себя в Козьму и даже в Косьму, чем подтвердил еще один собственный афоризм о том, что «всякая вещь есть форма проявления беспредельного разнообразия».

Образование Козьма Петрович получил домашнее, освоив науки с помощью приходского священника Иоанна Пролептова. Отметим, что по упражнению на счетах Кузьма получил у своего учителя отметку «смело-отчетливо», а по русской словесности — «назидательно, препохваянно». Именно это предрекало успех Пруткова на избранных им впоследствии поприщах. Тому же способствовала и строгость родителей. Отец его был суров, да и мать частенько прикладывала тяжелую ладонь к мягким частям Кузькиного тела, внушая сыну: «Единожды солгавши, кто тебе поверит», и эта истина запечатлелась в юном мозгу навсегда. Кузькина мать была справедливой, но строгой женщиной, и в этом последнем ее достоинстве следует, очевидно, искать корни столь распространенного русского выражения, непереводимого на иностранные языки.

Изучая афоризмы Козьмы Пруткова, мы находим в них отражение некоторых событий его жизненного пути. «Если хочешь быть красивым, поступи в гусары», — писал он, и это обстоятельство, возможно, побудило его начать службу юнкером в одном из лучших гусарских полков. Однако уже через года три он оставил службу, увидев во сие голого бригадного генерала в эполетах. Сон этот оказал большое влияние на всю жизнь Козьмы Пруткова и послужил объектом пристального внимания многих исследователей жизни и творчества поэта, в том числе и зарубежных [Barbara H. Monter. Koz'ma Prutkov, The Art of Parody. The Hague — Paris, 1972, p. 53.].

Тотчас после отставки, последовавшей в 1823 году, К. П. Прутков определился на службу по министерству финансов, в Пробирную Палатку, и оставался в ней до смерти. Как известно, начальство отличало и награждало его. «Здесь, — писали его первые биографы, — в этой Палатке, он удостоился получить все гражданские чины, до действительного статского советника включительно, а потом и орден св. Станислава 1-й степени…»

Всего этого К. П. Прутков добился без особой протекции, руководствуясь принципом, что «усердие все превозмогает». Впоследствии он писал: «Мой ум и несомненные дарования, подкрепляемые беспредельною благонамеренностью, составляли мою протекцию».

Благонамеренность его, а также литературный талант особенно ценились тайным советником Рябовым, давно принявшим Пруткова под свое покровительство и сильно содействовавшим, чтобы открывшаяся в 1841 году вакансия начальника Пробирной Палатки досталась ему. Этому благоволению не следует удивляться, так как музы не были чужды даже высшим чиновникам того времени. Достаточно вспомнить поэта Владимира Григорьевича Бенедиктова, который имел такой же шумный успех в литературе, как и впоследствии Козьма Петрович Прутков. Бенедиктов тоже служил в министерстве финансов и тоже благодаря усердию, аккуратности, памяти на цифры и верности в счете сделал карьеру, достигнув чина действительного статского советника.

Все биографы отмечают безукоризненное управление К. П. Прутковым Пробирной Палаткой. Подчиненные любили, но боялись его. поскольку он был справедлив, но строг.

Козьма Петрович Прутков проживал вместе со всей своей многочисленной семьей в Петербурге в большой казенной восемнадцатикомнатиой квартире в доме № 28 на Казанской улице, что берет свое начало от Невского проспекта у Казанского собора. Именно там и находилась всегда Пробирная Палатка Горного департамента министерства финансов [69].

Пробирное дело было заведено в России еще в допетровскую эпоху. Но настоящие пробы (определение примесей в драгоценных металлах и нанесение специальных знаков на изделия из них) были введены указом Петра I от 13 февраля 1700 года. За наложение клейм взималась пробирная пошлина. Этим-то, а также пробирным надзором и занималась Пробирная Палатка. В этой связи небезынтересно было бы-отметить, что прямым предшественником К. П. Пруткова в пробирном деле был Архимед.

Как повествует легенда, сиракузский царь Гиерон, подозревая золотых дел мастера в том, что тот из корыстных видов подмешал в изготовленную золотую корону серебра, поручил своему родственнику Архимеду открыть обман. Долго и безуспешно трудился Архимед, пока наконец не решил искупаться. В ванне он и открыл основной гидростатический закон, отчего пришел в такой восторг, что голый с криком «Эврика!» побежал из купальни домой и, сделав опыт, изобличил вора.

Козьма Прутков не мог не знать предыстории своего достославного учреждения, и тут невольно напрашивается одно наблюдение, ускользнувшее от весьма ученых исследователей жизни и творчества директора Пробирной Палатки и поэта.

Широко известно его стихотворение «Мой портрет», вобравшее в себя наиболее характерные черты творчества и духовного облика поэта.

Когда в толпе ты встретишь человека,

Который наг[70],

Чей лоб мрачней туманного Казбека,

Неровен шаг;

Кого власы подъяты в беспорядке,

Кто, вопия,

Всегда дрожит в нервическом припадке, —

Знай — это я!..

Кого язвят со злостью, вечно новой,

Из рода в род;

С кого толпа венец его лавровый

Безумно рвет;

Кто ни пред кем спины не клонит гибкой, —

Знай — это я;

В моих устах спокойная улыбка,

В груди — змея!..

Анализируя вторую часть стихотворения, нельзя не обратить внимания на сходство некоторых черт характеров Козьмы Пруткова и его великого предтечи, сказавшего некогда: «Дайте мне точку опоры, и я переверну землю».

Следы тщательного изучения Прутковым творческого наследия Архимеда мы находим в известпом стихотворении «Поездка в Кронштадт».

Море с ревом ломит судно,

Волны пенятся кругом;

Но и судну плыть нетрудно

С архимедовым винтом…

Однако если Архимед предавался занятиям механикой с таким усердием и самопожертвованием, что забывал о существенных жизненных потребностях, и не раз рабы обязаны были принуждать его воспользоваться их услугами, то Козьма Прутков оправдывал свое увлечение литературой словами: «Специалист подобен флюсу: полнота его одностороння».

Состоя продолжительное время начальником Пробирной Палатки, К. П. Прутков руководствовался принципом: «Усердный в службе не должен бояться своего незнания, ибо каждое новое дело он прочтет». В те далекие времена от руководителя не требовали специальных знаний, главным мерилом служебного соответствия была благонамеренность.

Свой служебный досуг Прутков посвящал большей частью составлению различных проектов, в которых постоянно касался всяких нужд и потребностей государства. Особенное внимание начальников привлек его проект о сокращении переписки, а следовательно, об экономии бумаги, и записки о сокращении штатов, что поселило в них мнение о замечательных его дарованиях как человека государственного.

«При этом я заметил, — вспоминал К. П. Прутков, — что те проекты выходили у меня полнее и лучше, которым я сам сочувствовал всею душою. Укажу для примера на те два, которые, в свое время, наиболее обратили на себя внимание: 1) «о необходимости установить в государстве одно общее мнение» и 2) «о том, какое надлежит давать направление благонамеренному подчиненному, дабы стремления его подвергать критике деяния своего начальства были в пользу сего последнего».

Официально оба проекта, как известно, приняты тогда не были, «но, встретив большое к себе сочувствие во многих начальниках, не без успеха были многократно применяемы на практике».

Но ни служба, ни составление проектов, открывавших ему широкий путь к почестям и повышениям, не уменьшали в нем страсти к поэзии.

Очевидно, еще в ранний период его творчества было написано стихотворение «К месту печати», раскрывающее неподдельность и свежесть чувств многообещающего молодого чиновника:

Люблю тебя, печати место, Когда без сургуча, без теста, А так, как будто угольком, «М. П.» очерчено кружком!..

Необходимо отметить мощное влияние Пушкина на молодое дарование («Люблю тебя, Петра творенье…»), а также то важное обстоятельство, что накладывание сургуча на бумагу и печати на сургуч, по свидетельству современников, было своего рода искусством: надо было следить, чтобы сургучная печать лежала тонким слоем, не коптилась, не прожигала бумаги.

Писал К. П. Прутков много, но ничего не печатал. И кто ведает, знали бы мы славное имя Козьмы Пруткова, который поразил мир своей необыкновенной литературной разнообразностью, если бы не один случай, повлекший за собой весьма полезное для него знакомство.

Однажды, году в 1850-м, Козьма Петрович взял продолжительный служебный отпуск, собирался поехать за границу и, в частности, посетить Париж. Ради экономии средств на дорожные расходы, а также ради того, чтобы иметь рядом человека, хорошо владеющего иностранными языками [К. Прутков владел французским и даже козырял иностранными словечками, там и сям раскиданными по его сочинениям, по, очевидно, не слишком надеялся на свои знания], он поместил в «Северной пчеле» объявление о том, что ищет попутчика с долею расходов на экипаж и пр.

И вот как-то ночью, в четвертом часу, Козьма Петрович Прутков был поднят с постели своим слугой, объявившим ему, что четверо каких-то господ требуют его превосходительство для сообщения ему важнейшего известия. Возможно, они из самого дворца, поскольку двое из них — в придворных мундирах.

Козьма Петрович так спешил, что как был в фуляровом колпаке, так и появился в прихожей своей казенной квартиры, лишь накинув халат. При свете свечи, которую держал слуга, он и в самом деле разглядел золотое шитье мундиров и еще два щегольских фрака. Все четверо были молоды и красивы. Один из них представился графом Толстым, остальные но очереди склоняли головы и, щелкая каблуками, произносили:

— Жемчужников.

Расчетливый путешественник не без основания решил, что они братья, и что-то знакомое забрезжило в его сонной голове.

— Чему обязан, ваше сиятельство, господа?

— Скажите, пожалуйста, ваше превосходительство, — спросил один из них, — не ваше ли это объявление в третьеводнишнем нумере «Северной пчелы»? О попутчике-с?

— Мое…

— Ну так вот, ваше превосходительство… Мы приехали, чтобы известить вас, что ехать с вами в Париж мы никак не можем…

Молодые люди откланялись и вышли.

Нетрудно представить себе негодование, охватившее Козьму Петровича. Он понял, что стал жертвой, как тогда говорили, практического шутовства. Остаток ночи он ворочался в постели, обдумывая, как немедля же, поутру, доложит по начальству об этой оскорбительной шутке, и додумался даже до жалобы на высочайшее имя.

Но утром природное благоразумие все-таки взяло верх над ночными скоропалительными решениями. Он, наконец, вспомнил, что граф Алексей Константинович Толстой считается другом наследника престола. И по своему придворному званию, согласно табели о рангах, как и Козьма Петрович, принадлежит к числу особ первых четырех классов. Старший из братьев Жемчужниковых, Алексей Михайлович, — камер-юнкер и служит в государственной канцелярии, младших — Александра и Владимира Михайловичей ждет блестящая карьера хотя бы потому, что отец их — тайный советник, сенатор, бывший гражданский губернатор Санкт-Петербурга…

В тот же день к вечеру Козьма Петрович снова увидел у себя ночных знакомцев, явившихся с извинениями. Они были так любезны и столь мило шутили, что Прутков сменил гнев на милость. Оказалось, что вчера они были допоздна на придворном балу, чем и объяснялся костюм двоих из них. Идея же шутки принадлежала Александру Жемчужникову, случайно заглянувшему на страницы «Северной пчелы».

Козьма Петрович распространил свою милость так далеко, что прочел гостям некоторые из своих стихов, чем привел их в неописуемый восторг. Они долго убеждали его, что, не публикуя своих произведений, оп зарывает талант в землю.

В дальнейшем дружба К. П. Пруткова, А. К. Толстого и Жемчужниковых, двоюродных братьев последнего, стала настолько тесной, что в позднейших литературоведческих трудах было уже принято говорить о «прут-ковском кружке».

Новые друзья Пруткова славились своими проделками, которые молва постепенно стала приписывать и директору Пробирной Палатки. Почетный академик Н. Котляревский на исходе прошлого века прямо указывал на «проделки Кузьмы Пруткова, проделки невинного, но все-таки вызывающего свойства».

Вот что он сообщал:

«Рассказывают, что в одном публичном месте, присутствуя при разговоре двух лиц, которые спорили о вреде курения табаку, и на замечание одного из них: «Вот я курю с детства, и мне теперь шестьдесят лет», Кузьма Прутков, не будучи с ним знаком, глубокомысленно ему заметил: «А если бы вы не курили, то вам теперь было бы восемьдесят», — чем поверг почтенного господина в большое недоумение.

Говорят, что однажды, при разъезде из театра, на глазах испуганного швейцара Кузьма Прутков усадил в свою четырехместную карету пятнадцать седоков, в чем, однако, никакого чуда не заключалось, так как каждый из влезавших в карету, захлопнув одну дверку, незаметно вылезал из другой».

Это еще так-сяк, но мог ли Козьма Петрович при всей своей благонамеренности и осмотрительности принимать участие в проделках иного рода?

«Рассказывают, как один из членов кружка ночью, в мундире флигель-адъютанта, объездил всех главных архитекторов города С.-Петербурга с приказанием явиться утром во дворец ввиду того, что Исаакиевский собор провалился, и как был рассержен император Николай Павлович, когда услыхал столь дерзкое предположение».

Разумеется, этот случай надо отнести на счет либо Алексея Константиновича Толстого и Алексея Михайловича Жемчужникова, либо их более молодых и озорных братьев Владимира и Александра (в особенности последнего).

Но, несмотря на столь предосудительное поведение Толстого и Жемчужниковых, дружба их с Козьмой Петровичем крепла с каждым днем, к вящей пользе для отечественной литературы.

Так, например, 8 февраля 1851 года в Александрийском театре была поставлена комедия «Фантазия», вошедшая впоследствии в «Полнее собрание сочинений Козьмы Пруткова». На премьере присутствовал сам император Николай I. Он не понял глубокого смысла истории пропавшей моськи Фантазии и был раздражен непрерывным лаем десятка собак, бегавших по сцене императорского театра. Не дождавшись конца пьесы, царь уехал из театра, сказав при этом: «Много я видел на своем веку глупостей, но такой еще никогда не видел».

Комедия была тотчас запрещена.

В «Моем посмертном объяснении к комедии «Фантазия» Козьма Прутков весьма кратко рассказал о постановке и о скандальном поведении публики, не понявшей, как и император, глубокого смысла комедии.

Из скромности, а также, по его словам, «опасаясь последствий по службе», Прутков подписал комедию не своим именем, а последними литерами латинского алфавита.

После первой и единственной постановки «Фантазии» едва ли не все русские газеты и журналы писали о ней. Перечислим «Современник», «Отечественные записки», «Санкт-Петербургские ведомости»… Федор Кони на страницах своего «Пантеона» недоуменно и подробно изложил содержание комедии. Строгий критический окрик раздался со страниц булгаринского полуофициоза «Северная пчела»:

«Признаемся, Фантазия превзошла все паши ожидания. Нам даже совестно говорить о ней, совестно за литературу, театр, актеров и публику. Это уже не натуральная школа, на которую мы, бывало, нападали в беллетристике. Для школы Фантазии надобно придумать особенное название. Душевно и глубоко мы благодарны публике за ее единодушное решение, авось это остановит сочинителей подобных фантазий. Приучив нашу публику наводнением пошлых водевилей ко всем выходкам дурного вкуса и бездарности, эти господа воображают, что для нее все хорошо. Ошибаетесь, чувство изящного но так скоро притупляется. По выражению всеобщего негодования, проводившему Фантазию, мы видим, что большая часть русских зрителей состоит из людей образованных и благонамеренных».

Одним росчерком пера автор рецензии как бы выключал автора комедии из числа людей благонамеренных, что вполне понятно, имея в виду высочайшее недоумение. С другой стороны, Козьме Петровичу, считавшему благонамеренность важнейшим качеством чиновника и поэта, было обидно.

И потом разве мог он подумать, что, следуя примеру многих драматургов, имевших успех у публики и критики, он вызовет огонь не только на себя, но и на те произведения, которые наводняли сцену и вдруг показались пошлыми и бездарными? Разве не изучил он внимательно все приемы, которыми достигали успеха у зрителей авторы водевилей?

Другое дело, что эти приемчики показались многим доведенными до абсурда. Козьма Прутков опередил свою эпоху. В XX веке было время, когда абсурд предлагали считать вершиной драматического искусства. От этого за версту несло разложением.

Химический термин «разложение» ввел в литературоведение Аполлон Григорьев. И едва ли не в тот самый год, когда была поставлена «Фантазия».

Аполлон Александрович жил в то время в Москве и, естественно, на спектакле быть не мог. Но он прочел рецензию Федора Кони и отозвался на «Фантазию» статьей в журнале «Москвитянин» (1851, № 6).

«Со своей стороны, — писал он, — мы видим в Фантазии гг. Y и Z злую и меткую, хотя грубую пародию на произведения современной драматургии, которые все основаны на такого же рода нелепостях. Ирония тут явная — в эпитетах, придаваемых действующим лицам, в баснословной нелепости положений. Здесь только доведено до нелепости и представлено в общей картине то, что по частям найдется в каждом из имеющих успех водевилей. Пародия гг. Y и Z не могла иметь успеха потому, что не пришел еще час падения пародируемых ими произведений».

Но если комедия была встречена прохладно, то первая же публикация басен Козьмы Пруткова в том же году получила самый положительный отклик.

Сотрудник Некрасова и совладелец «Современника» И. И. Панаев помещал в своем журнале фельетоны и заметки за подписью «Новый Поэт», то есть скрывался за псевдонимом, хотя в государственной службе не состоял. В ноябрьской книжке журнала он возвестил:

«Вообще нынешний месяц я завален стихотворениями, которые слетаются ко мне со всех концов России на мое снисходительное рассмотрение. При самом заключении этих заметок, я получил три басни, с которыми мне непременно хочется познакомить читателей».

Поместив в журнале басни «Незабудки и запятки», «Кондуктор и тарантул» и «Цапля и беговые дрожки», но не указав имени их автора, что впоследствии внесло некоторую неясность в проблему определения творческого наследия Козьмы Пруткова, Новый Поэт присовокупил:

«Эти басни заставили меня очень смеяться, чего желаю от всей души и вам, мой читатель».

Известный писатель А. В. Дружинин откликнулся на эти шедевры в «Библиотеке для чтения» весьма обширной рецензией, начинавшейся так:

«Басен этих нет возможности прочитать, не выронив книги из рук, не предавшись самой необузданной веселости и не сделавши несколько энергических возгласов. Это верх лукавой наивности, милой пошлости, «збурифантности и дезопилянтной веселости», как сказал бы я, если б желал подражать некоторым из моих литературных приятелей…»

Последним произведением К. П. Пруткова, увидевшим свет без подписи, была басня «Стан и голос». И снова в статье Нового Поэта, что давало основания впоследствии приписывать перу И. И. Панаева некоторые произведения К. П. Пруткова, а заодно подвергать сомнению само существование последнего.

В 1881 году появилась статья одного из друзей уже покойного К. П. Пруткова, в которой с негодованием отвергались досужие вымыслы.

В какое положение, говорилось в статье, ставится все управление министерства финансов уверением, будто Козьма Прутков не существовал! Да кто же тогда был столь долго директором Пробирной Палатки, производился в чины и получал жалование?

Известно, что Иван Иванович Панаев всегда спешил призвать Николая Алексеевича Некрасова, когда Козьма Петрович, невзирая на — свой служебный сан, удостаивал своим посещением редакцию «Современника».

Жажда славы привела к тому, что Козьма Прутков отказался от своего инкогнито и публиковал в журнале цикл за циклом свои стихотворения под общим названием «Досуги» почти весь 1854 год.

Наконец, Козьма Прутков решил предпринять отдельное издание своих сочинений. Лев Михайлович Жемчужников, Александр Егорович Бейдеман и Лев Феликсович Лагорио — три художника трудились одновременно над всем известным теперь портретом Пруткова. Но «тогдашняя цензура почему-то не разрешила выпуска этого портрета; вследствие этого не состоялось все издание».

Большая часть стихотворений и прочих произведений была передана через В. М. Жемчужникова в «Современник».

Как только редакция «Современника» увидела попавшее ей в руки литературное богатство, она сразу же создала особый отдел, который так и назвала — «Литературный ералаш». Первая порция была помещена в февральской книжке с предисловием Н. А. Некрасова:

Кто видит мир с карманной точки, Кто туп и зол, и холоден, как лед, Кто норовит с печатной каждой строчки Взымать такой или такой доход, — Тому горшок, в котором преет каша, Покажется полезней «Ералаша»…

Тогда же появились 75 «Мыслей и афоризмов», что сразу поставило Козьму Пруткова в один ряд с герцогом Франсуа де Ларошфуко, Георгом Кристофом Лихтенбергом и другими светочами краткого, но меткого слова.

Уже после первых обширных публикаций читатели стали замечать, что многие его стихи чем-то весьма уловимо напоминают произведения поэтов, уже успевших прославиться. С первых слов прутковского «Моего вдохповения» («Гуляю ль один я по Летнему саду…») узнавали пушкинское «Брожу ли я вдоль улиц шумных…», узнавали произведения Лермонтова, Хомякова, Жуковского, Плещеева, Майкова, Фета, Щербины, Бенедиктова…

Одни считали это вполне закономерным развитием традиций вышеупомянутых поэтов, другие возмутились.

Снова началась оживленная полемика.

Журнал «Пантеон» возмущался в каждом своем номере.

«Писать пародии на все и на всех, конечно, особенное искусство, но его никто не назовет поэзией».

«Признаемся, что мы предпочли бы быть автором какой угодно глупости без претензии, нежели господином Кузьмой Прутковым, подрядившимся пополнять остроумными статьями отдел «Литературного ералаша».

«В стихах есть пародия на балладу Б. Тиллера, как. в 3 № есть пародия на стихи Жуковского. Нецеремонность ералашников доходит до того, что, написав какой-нибудь вздор, они подписывают под ним: «из такого-то знаменитого поэта» и смело печатают, хотя у поэта, конечно, не встречалось никогда ничего подобного».

Речь, очевидно, шла о балладе Шиллера в перекладе В. А. Жуковского «Рыцарь Тогенбург». У Козьмы Пруткова его «Немецкая баллада» заканчивалась так:

Года за годами…

Бароны воюют,

Бароны пируют…

Барон фон Гринвальдус,

Сей доблестный рыцарь,

Все в той же позицьи

На камне сидит.

Нетрудно увидеть, что Козьма Прутков оказался не только конгениальным Шиллеру и Жуковскому, но и умудрился создать в русском языке устойчивое словосочетание «все в той же позицьи», которым бичуют некоторые отрицательные явления вот уже второй век, чего критик из «Пантеона», естественно, не мог и предположить.

Обозреватель «С.-Петербургских ведомостей», тоже решив, что Козьма Прутков пишет пародии, стал поучать его, как это делать.

«Во всех этих пародиях (лучших в «Ералаши»), — писал он, — нет цели, нет современности, нет жизни».

В мае 1854 года всем этим измышлениям была дана отповедь в «Письме известного Козьмы Пруткова к неизвестному фельетонисту «С.-Петербургских ведомостей» (1854) по поводу статьи сего последнего».

«Я пробежал статейку… — начиналось оно. — Здесь уверяют, что я пишу пародии: отнюдь! Я совсем не пишу пародий! Я никогда не писал пародий! Откуда взял г. фельетонист, что я пишу пародии? Я просто анализировал в уме своем большинство поэтов, имевших успех; этот анализ привел меня к синтезису: ибо дарования, рассыпанные между другими поэтами порознь, оказались совмещенными во мне едином!.. Прийдя к такому сознанию, я решился писать. Решившись писать, я пожелал славы. Пожелав славы, я избрал вернейший к пей путь: подражание именно тем поэтам, которые приобрели ее в некоторой степени. Слышите ли? — «подражание», а не пародию!.. Откуда же взято, что я пишу пародии?..»[71]

Утверждения Козьмы Пруткова легко доказать. Сколько русских поэтов отдало дань испанской теме — и до и после Пруткова! Пушкин, Кони, Плещеев и многие, многие другие окунали читателя в мир междометия чу, испанской ночи, кастаньет, гитар, шелковых лестниц, серенад, балконов, старых мужей и молодых соперников, севилий, инезилий и гвадалквивиров. То же сделал и Прутков в своем «Желании быть испанцем». Легко убедиться, что Прутков держался лишь в русле сложившихся традиций.

«Пушкин — наше все», — сказал как-то Аполлон Григорьев. И был прав. Козьма Прутков тоже обожал Пушкина и подражал ему [Козьма Прутков подражал Пушкину во всем, даже в манере одеваться. Он сознательно отставал от моды, рядясь в плащ-альмавиву. См. у А. Я. Панаевой (1948, с. 39): «Я старалась заранее встать к окну, чтобы посмотреть на Пушкина. Тогда была мода носить испанские плащи, и Пушкин ходил в таком плаще, закинув одну полу на плечо»], как и многие уважаемые поэты.

Они пригоршнями черпали идеи и темы из пушкинского творчества. Прутков не отставал от них. Одной из пушкинских тем, которая проходила через все творчество Козьмы Петровича, была тема взаимоотношений поэта и толпы.

В своем стихотворении «Поэту» Пушкин писал:

Поэт! не дорожи любовию народной.

Восторженных похвал пройдет минутный шум;

Услышишь суд глупца и смех толпы холодной,

Но ты останься тверд, спокоен и угрюм…

Козьма Прутков придавал этому мотиву сугубо важное значение. Вы помните «Мой портрет», где чрезвычайно короткое пушкинское «угрюм» вырастает в образ поэта, «чей лоб мрачней туманного Казбека», а «смех толпы холодной» оборачивается подлинной трагедией:

С кого толпа венец его лавровый

Безумно рвет…

В другом месте Прутков скажет:

«С чела все рвут священный лавр венца,

с груди — звезду святого Станислава!»

Те же вариации звучат и в прутковеком «Моем вдохновении». (Повторном, не он первый. Как другие, так и он.)

Некоторые исследователи считают, что это попытка «представить использование пошлым поэтом» темы Пушкина «Брожу ли я вдоль улиц шумных…» (П. Н. Берков). Мы категорически не согласны с подобным мнением, так как Козьма Прутков брал гораздо шире, черпая мысли и из пушкинского «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…», и из лермонтовских стихотворений, из бенедиктовских… Особенно из бенедиктовских.

Наиболее ярко тема взаимоотношений поэта и толпы прозвучала в стихотворении, которое так и называется — «К толпе».

И тут он идет вслед за Пушкиным, «питомцем муз прекрасных», воспевая «треножники златые». Мы слышим в этом стихотворении и лермонтовский «железный стих, облитый горечью и злостью…», но у Козьмы Пруткова он становится еще более тяжелым — «свинцовым». Мы слышим лермонтовское: «Он некрасив, он невысок, но взор горит…» и «Пускай толпа клеймит презреньем наш неразгаданный союз…»

Но мы не можем не вспомнить и бенедиктовское: «Пускай меня язвят с насмешкой люди…»

Особенное место в творчестве Пруткова занимает так называемая «антологическая» поэзия. Античной мифологией, историей и антуражем увлекались почти все более или менее выдающиеся русские поэты.

Вспомните пушкинский «Фиал Анакреона», вспомните вакхов, нимф, мирты, амуров, фебов, харит, урны и пр. в стихах Батюшкова, Баратынского, Дельвига, Катенина, Майкова, Фета, того же Бенедиктова и, наконец, Щербины, творчество которого представляет собой апофеоз этого явления.

«Красота, красота, красота! Я одно лишь твержу с умиленьем», — восклицал Н. Ф. Щербина, и ему вторил К. П. Прутков, создавший такие шедевры, как «Пластический грек», «Спор греческих философов об изящном», «Письмо из Коринфа», «Философ в бане», «Древней греческой старухе, если б она домогалась моей любви», «Честолюбие»…

Исследователи отметили любопытное соревнование двух поэтов — Пруткова и Щербины, когда последний, признав превосходство первого, исключал некоторые стихи из дальнейших собраний сочинений…

Если мы полистаем полные и неполные собрания сочинений Козьмы Пруткова, то заметим в примечаниях к ним невероятную разноголосицу. Многие считают своим долгом найти конкретное стихотворение современника Пруткова, которое будто бы пародируется нашим замечательным поэтом. И все они каждый раз называют самые разные имена.

Больше всего исследователям полюбился Бенедиктов. И это понятно. В судьбе Пруткова и Бенедиктова есть много общего — служба в одном министерстве, чин, космический романтизм в стихах, сопрягаемый с житейскими явлениями, а отсюда возвышенный тон, перебиваемый обыденными словечками…

Да, многое роднит поэзию Козьмы Пруткова с поэзией Бенедиктова, которого Белинский называл гениальным стихотворцем. Как и Прутков, Бенедиктов пользовался громадным успехом у своих современников. Он прекрасно сознавал свое значение и место в российской словесности, о чем говорит известный в истории литературы факт.

Когда издателю «Сына Отечества» Старчевскому бывали нужны стихи действительного статского советника Бенедиктова, он подъезжал к поэту весьма тонко.

— Ваше превосходительство, публика настоятельно требует ваших стихов, — говорил он.

И генерал отвечал с добродушной убежденностью:

— Ну, коли публика настоятельно требует, надо ее удовлетворить.

Мы уверены, что именно так отвечал и Козьма Петрович, когда друзья обращались к нему за стихами для публикации.

Козьму Пруткова обвиняли и продолжают обвинять в том, что он писал пародии. Один современный автор доказывает это на протяжении 266 страниц, где 744 раза утверждает, что в стихах поэта «высмеиваются такие-то и такие-то». Например, в своих пародиях «Прутков высмеивает Хомякова и в его лице чрезмерные претензии некоторых малозначительных поэтов». В эту компанию попадают все, кому подражал Прутков, — от Пушкина до Фета. Одного Гейне все авторы, изучающие Пруткова, берегут пуще глаза, всякий раз оговаривая, что «высмеивается» не этот поэт, писавший на немецком языке, а его переводчики.

И надо сказать, что такое почтение вполне понятно. Гейне в прошлом веке переводили многие поэты.

Частенько, правда, они выдавали за переводы собственные стихи, и тогда под заглавием появлялось скромное «Из Гейне». Такова была мода. Козьма Прутков не отставал от нее, но, как человек правдивый, выражался более точно — «Будто бы из Гейне».

Вернемся к пародии. Лучше других понял ее значение Николай Остолопов. В своем «Словаре древней и новой поэзии», вышедшем еще в 1821 году, он пояснил, что пародия «выставляет на позор подверженное осмеянию; иногда выказывает ложные красоты какого-либо сочинения; а иногда служит одному только увеселению читателя, ибо случается, что пародируемое сочинение не имеет таких недостатков, кои бы заслуживали малейшее порицание».

На самого Козьму Пруткова стали писать пародии, и это было верным признаком его славы. Вспомним Пушкина, который восхищался тем, что в Англии «всякое сочинение, ознаменованное успехом, попадает под пародию».

А как же быть в последнем случае? Сочинения Пруткова недостатков не имели, как не имело их большинство избранных им примеров для подражания. Но у каждого большого поэта был свой слог, излюбленные им слова, свой взгляд на вещи. Это нравилось читателю. Это подметил Прутков, «совместивший» в себе многих поэтов. Но у Пруткова было и еще одно качество, которым он отличался от всех прочих. Уменье довести все до абсурда, а потом одним махом поставить все на свои места, призвав на помощь житейский здравый смысл.

Здравый смысл — это главное, чем привлекает к себе читателей Козьма Прутков. Некоторые считают, что он часто ломится в открытые двери, но истина, даже известная всем, нисколько не проигрывает от частого ее повторения…

Возьмем для примера «Осаду Памбы» Козьмы Пруткова. Чем навеяно это стихотворение?

Известно, что на рубеже XVIII и XIX веков Иоганн Готфрид Гердер перевел на немецкий и обработал старинные народные эпические песни испанцев. Его «Романсы о Сиде» имели громадный успех. Ими вдохновлялись поэты во многих странах, а в России им писали подражания Карамзин, Жуковский, Пушкин, Катенин…

Всем известно увлечение испанской поэзией и Козьмы Пруткова.

Некоторые современные литературоведы находят в «Осаде Памбы» реминисценции из «Романсов о Сиде» в переводе П. А. Катенина (Бухштаб), другие считают, что он «высмеивает» переводы В. А. Жуковского (Сукиасова, Берков), а нам кажется, что Прутков был знаком и с немецкими, и с русскими переводами. Пропустив их через неповторимое прутковское «я», он создал нечто особенное, всеобъемлющее, о чем говорит и подзаголовок стихотворения «Романсеро, с испанского», в котором воплощена идея отобразить дух романса вообще (роман-серо — собрание романсов).

Федор Михайлович Достоевский считал «Осаду Памбы» совершенно оригинальным подражанием. Он по памяти воспроизвел его в «Селе Степанчикове и его обитателях».

Но опять скажем: никто не обнимет необъятного, никто не охватит всего творчества Пруткова и тем более в кратком очерке.

1854 год кончился, и Козьма Прутков замолк.

Сперва это объяснялось тревожным временем. Разразившаяся Крымская война отвлекла от Козьмы Пруткова его друзей, А. К. Толстого и братьев Жемчужниковых, без которых как-то не писалось…

Целых шесть лет читатель не видел в журналах ни единой его строчки. Но помнил Козьму Пруткова.

И он помнил читателя. Но служебные дела занимали его целиком. В царствование Александра II повеяло запахом реформ. Козьма Прутков не мог уловить строгих начальственных нот, почва под ним всколебалась, и он стал роптать. У людей появилось собственное мнение, не удостоенное доверия начальства. Когда неизбежность реформ стала несомненной, Прутков, «враг всех так называемых вопросов», предложил «Проект: о введении единомыслия в России». Он считал, что материалом для собственного мнения может быть только мнение начальства, а для этого предлагал «учреждение такого официального повременного издания, которое давало бы руководи-тельные взгляды на каждый предмет». Редактором такого органа мог быть только сам Прутков. Однако начальство сочло его усердие медвежьей услугой и забраковало этот выдающийся документ.

Объяснив свою неудачу завистью и происками, Прутков впал в отчаяние и в этом состоянии написал мистерию «Сродство мировых сил», где в образе Поэта вывел самого себя. К этому же времени относится гениальное: «Все стлю на камне, — дай-ка брошусь в море…»

Страхи его оказались напрасными. Кризис прошел, Козьма Прутков ожил, возвратился к прежнему самодовольству и стал ожидать значительного повышения по службе.

Разгуливая как-то по Васильевскому острову, Козьма Петрович обратил внимание на вывеску склада, находившегося в Волховском переулке и принадлежавшего какому-то немцу. «Daunen und Federn» — «Пух и перья» — значилось на ней. Название это так понравилось ему, что Козьма Прутков взял его для нового цикла своих произведений, который вскорости стал печататься в отделе «Свисток» журнала «Современник».

Добролюбов предпослал ему в марте 1860 года самое горячее и сочувственное напутствие. В журнале за прошедшие годы произошли кое-какие изменения. Решающее слово теперь имели разночинцы. Добролюбов и Чернышевский выступали против «чистого искусства», которое было дорого Козьме Пруткову. Они требовали от художника злобы дня, «живого отношения к современности».

Добролюбов в течение 1860 года неоднократно высказывался по поводу творчества К. П. Пруткова:

«Художественный индеферентизм к общественной жизни и нравственным вопросам, в котором так счастливо прежде покоились г. г. Фет и Майков (до своих патриотических творений) и другие, — теперь уже не удается новым людям, вступающим на стихотворное поприще. Кто и хотел бы сохранить прежнее бесстрастие к жизни, и тот не решается, видя, что чистая художественность привлекает общее внимание только в творениях Кузьмы Пруткова».

Но такая поддержка нисколько не радовала Козьму Петровича. Он чувствовал себя устаревшим и лишним.

Козьма Прутков стал чаще печататься и в других журналах. Новая серия «Плодов раздумья» была опубли-ковдна уже в «Искре». В этих афоризмах он блеснул глубокими рассуждениями о службе, чиновниках, генералах. С возрастом к нему пришла еще большая мудрость, о чем говорит хотя бы такое высказывание:

«Если хочешь быть покоен, не принимай горя и неприятностей на свой счет, но всегда относи их на казенный».

Однако вследствие всяких огорчений, а также «органических причин» Козьма Прутков скончался 13 января 1863 года в два и три четверти часа пополудни. Обстоятельства, предшествовавшие скорбному событию, и само оно описаны в стихотворении покойного «Предсмертное» и некрологе, опубликованном в «Современнике».

В «завещании» Козьмы Пруткова можно было прочесть:

«Я… в особенности дорожил отзывами о моих сочинениях приятелей моих: гр. А. К. Толстого и двоюродных его братьев Алексея, Александра и Владимира Жемчужниковых. Под их непосредственным влиянием и руководством развился, возмужал, окреп и усовершенствовался тот громадный литературный талант мой, который прославил имя Пруткова и поразил мир своею необыкновенною разнообразностью…

Благодарность и строгая справедливость всегда свойственны характеру человека великого и благородного, а потому смело скажу, что эти чувства внушили мне мысль обязать моим духовным завещанием вышепоименованных лиц издать полное собрание моих сочинений, на собственный их счет, и тем навсегда связать их малоизвестные имена с громким и известным именем К. Пруткова».

Создатели замечательного образа директора Пробирной Палатки и поэта называли себя по-разному: приятели, друзья, клевреты, опекуны, приближенные советники, представители, участники Козьмы Пруткова.

Иногда они присваивали себе пышные титулы: «Лица, создавшие и разработавшие литературную личность Козьмы Пруткова».

Но все это было уже потом, когда Козьма Петрович Прутков скончался, а слава его не умерла с ним, и появилось множество претендентов на это громкое литературное имя.

А сперва вся затея была всего лишь семейной шуткой, продолжением молодого озорства, перенесенного на страницы литературного журнала, и даже само имя Козьмы Пруткова родилось не сразу…

Шутили Алексей Константинович Толстой и его двоюродные братья Алексей, Владимир и Александр Жемчужниковы. Они были молодые, красивые, богатые, образованные и остроумные. Если они и писали стихи, то только для себя и своих знакомых. Если пьесы, то только для домашней сцены.

Алексей Константинович Толстой (1817–1875) еще не был тем замечательным поэтом, каким его знали позже. Он еще только начинал писать свои лирические стихи, которые почти все и по многу раз будут положены на музыку, и едва ли не половина — Римским-Корсаковым и Чайковским. Он еще не написал своих сатир, которые в списках будут ходить по всей России. Он еще только начал работать над историческим романом «Князь Серебряный», ставшим любимым чтением подростков. Еще не созрел у него замысел драматической трилогии, которая и в наше время неизменно привлекает зрителей больше, чем их могут вместить театральные залы. Постановка «Царя Федора Иоанновича» стала началом Художественного театра…

Алексей Михайлович Жемчужников (1821–1908) тоже стал известным поэтом и даже академиком, но таланта был скромного и основательно забылся. Впрочем, и его лучшие стихи положены на музыку. Хочется привести слова песни, известные многим, не помнящим, однако, кто их сочинил:

Сквозь вечерний туман мне, под небом стемневшим,

Слышен крик журавлей все ясней и ясней…

Александр Михайлович Жемчужников (1826–1896) в молодости был порядочным озорником, но именно ему выпала честь написать первую басню, положившую начало поэтическому творчеству Козьмы Пруткова. Потом он стал крупным чиновником, но не утратил веселого нрава.

И наконец, Владимир Михайлович Жемчужников (1830–1884), самый юный из всех «опекунов» Пруткова, стал организатором и редактором публикаций вымышленного поэта. Это он подготовил «Полное собрание сочинений» директора Пробирной Палатки, да и сама эта должность, а следовательно, львиная часть биографии поэта-сановника придумана им.

Как-то жаль раскладывать Козьму Пруткова на составные части. Пользуясь сохранившимся архивом Алексея Жемчужникова, где на стихах Козьмы Пруткова есть пометки об их принадлежности, нетрудно было разнести творчество этого поэта по отдельным авторам. Сложнее определить, кто написал вещи, не имеющие пометок, а в иных случаях и невозможно, потому что создавались они чаще всего сообща.

Своим талантом Козьма Прутков обязан прежде всего Алексею Константиновичу Толстому. Известно, что им написаны «Юнкер Шмидт», «Мой портрет», «Эпиграмма № I», «Память прошлого», что другие стихи Пруткова писались им вместе с Алексеем Жемчужниковым. Рифмы Толстого безупречны, поэзии в них — бездна, остроумия — тоже. Существуют серьезные подозрения, что и афоризмы задуманы и в основном написаны им же.

Именно талант Толстого придал такую весомость имени Козьмы Пруткова. Не так ли бывало и с некоторыми поэтами — несколько действительно талантливых и нашумевших вещей тянут за собой собрание сочинений, в котором заодно снисходительно помещается все остальное, посредственное и серое? Правда, у Козьмы Пруткова серого очень мало — камертон изобличал фальшь очень быстро, да и сам образ неусыпно стерег свою цельность.

Козьму Пруткова часто называли «гениальным» по «тупости». Сравнительно недавно В. Сквозников усомнился в этом штампованном определений сущности смешного в прутковском творчестве. В частности, анализируя стихотворение «Юнкер Шмидт», он привел выражение Б. Бухштаба «бесконечная ограниченность», назвав его не без иронии «изысканным» и тем самым показав несовместимость этих слов. В. Сквозникова подкупает это стихотворение «своей трогательностью, полной незащищенностью от обличений со стороны критики, от насмешек». И ему даже видится не надменный петербургский чиновник с изжелта-коричневым лицом, каким стал впоследствии Козьма Прутков, а уездный фельдшер или почтальон, умирающий от скуки, уныло мечтающий о неведомой красивой жизни, тайно пописывающий стишки. У стихотворения превосходная рифма («лето» — «пистолета»), мастерская чеканка ритма, а вот перенос ударения ради сохранения метра (честное) и должно быть смешным обличением провинциального рифмоплета-любителя. Но В. Сквозников замечает и другое — добрую интонацию: «Если человеку, утратившему вкус к жизни, находящемуся в состоянии подавленности, скажут: «Юнкер Шмидт, честное слово, лето возвратится!» — то это будет шуткой, но ведь ободряющей шуткой!» Если вспомнить, что стихотворение было написано в 1851 году, когда Алексей Толстой влюбился в Софью Андреевну Миллер, страдал от неясности ее ответного чувства и упреков своей матери, недовольной связью сына с чужой женой, то остается сделать всего один шаг — к состоянию Алексея Константиновича, который писал тогда стихотворения, полные боли и любви. Но он мог и взбодрить себя иронией. В стихотворении о юнкере Шмидте, иронизируя над собой, Толстой прикоснулся к большому чувству. Не потому ли это стихотворение так выделяется во всем наследии Пруткова? Оно действительно трогает. Ощущение чего-то большого, глубинного остается даже в пустячке…

«Начало» Козьмы Пруткова восходит еще к 1837 году, когда Алексей Толстой в письмах к своему приятелю Николаю Адлербергу сочинял пародии на модные водевили, на «фельдмаршала Бенедиктова»: «Кто же, кто же виноват, что у нашей господыни груди спелые, как дыни?», куплеты вполне в духе Пруткова, с прутковскими заглавиями и подзаголовками…

Но подлинное рождение образа связано с многочисленными Жемчужниковыми. Их мать (родная сестра матери Толстого) рано умерла, они воспитывались в различных закрытых учебных заведениях. Известны их веселый нрав и похождения в более зрелые лета, мемуарная литература полна легенд об этом. Но нигде еще не приводились воспоминания Н. А. Крылова, отца замечательного кораблестроителя А. Н. Крылова [72].

В Первом кадетском корпусе, где он учился вместе с Жемчужниковыми, мальчиков наказывали и даже секли. Но и в суровой обстановке николаевской эпохи юные Жемчужниковы не теряли чувства юмора. Друг друга кадеты звали только по фамилии. Однофамильцы получали порядковые номера, братья различались по цвету волос.

«Так и братьев Жемчужниковых звали одного — «рыженький», а другого — «серенький», — писал Н. А. Крылов. — И вот этот «серенький» в 12–14 лет от роду так дурачил и околпачивал все корпусное начальство, что невольно остался у меня в памяти. Впоследствии он, кажется, составлял сборный псевдоним: «Кузьма Прутков», который состоял из А. К. Толстого и двоих братьев Жемчужниковых.

Первая шалость «серенького» была еще в 1-м приготовительном классе, в котором сидело 40 человек мелюзги от 10 до 12 лет. Ждали нового учителя естественной истории. Входит «серенький» и громогласно объявляет, что он сейчас видел нового учителя: гусар, высокий, стройный, красавец, усищи до плеч, шпоры золотые и сабля отточена. Под этим впечатлением все приосанились, чтобы встретить бравого гусаря, и вдруг инспектор вводит штафирку с впалой грудью, маленького, тщедушного и на кривых ногах. Неудержимый хохот всего класса озадачил инспектора Кушакевича и нового учителя. Кадеты долго не могли успокоиться, часто раздавались фырканья, которые заражали весь класс…»

Можно было бы привести и другие примеры остроумия юных Жемчужниковых, но именно эта мистификация, кажется, лучше всего передает прутковский дух, комический эффект столкновения прекрасного мифа с жалкой действительностью, врожденное чувство смешного у создателей веселого образа.

Когда Жемчужниковы подросли, они чаще стали встречаться со своим старшим двоюродным братом А. К. Толстым, который читал им свои, тогда еще неопубликованные, стихи. Все они посвящали вообще много времени поэзии, увлекались чтением Пушкина, Гомера в переводах Гнедича. Декламировали стихи Бенедиктова, Щербины… Дурачась, молодые люди сочиняли шутливые подражания известным поэтам. По образцу печатавшихся в газетах изречений великих людей придумывали свои, произнося банальности с напыщенным видом. Афоризмы обычно содержат претензии их авторов на открытие непреложных истин. Молодые люди удачно подметили относительность таких «истин», поскольку всегда находился афоризм, утверждавший нечто совершенно обратное…

Вот так в конце сороковых годов собрался кружок, которому предстояло создать Козьму Пруткова.

Многие из тех, кто писал о Козьме Пруткове, отмечали, что он родился на свет не вдруг, что в него вошли стихи и пародии, написанные задолго до того, как появилась идея создать образ самонадеянного, а потом и чиновного стихотворца. Но на этот счет ни письма, аи «разъяснения» Жемчужниковых но проливают света. Когда пришло время открыть «тайну» Пруткова, они уже не помнили подробностей, путали даты, потому что помнить их не было нужды на протяжении десятилетий.

«Революция на пороге России. Но, клянусь, она не проникнет в Россию, пока во мне сохранится дыхание жизни», — сказал Николай I, подавив мятеж 14 декабря 1825 года.

Был усилен надзор за «направлением умов», газетам запрещалось судить «о политических видах его величества», политические новости разрешалось сообщать только путем перепечатки их из официальных органов. II том не менее журналистика в России набирала силу. За казенным фасадом империи и стеснением внешним царствовала свобода внутренняя, духовная, что отмечал и Герцен.

Министр народного просвещения С. С. Уваров на два десятилетия запретил открытие новых периодических изданий. Потому-то Некрасов и Панаев не создали собственного журнала, а приобрели в 1846 году право на издание «Современника», основанного Пушкиным.

Пушкин был блестящим полемистом. Он любил острое слово. Он учил в споре стилизовать, пародировать слог литературного противника. Как-то он заметил: «Сей род шуток требует редкой гибкости слога; хороший пародист обладает всеми слогами»,

Еще при Пушкине витийствовал в своей «Библиотеке для чтения» Осип Сенковский. Под псевдонимом «Барон Брамбеус» он устраивал гонения на ту словесность, которую родила Французская революция. Уже Барона Брамбеуса тогдашняя читающая публика была склонна воспринимать как живого, реально существующего литератора. За полтора-два десятилетия до дебюта Козьмы Пруткова в русском литературном обиходе достаточно сильно проявилась тенденция к мифологизации псевдонима.

Тогда Надеждин публиковал в «Вестнике Европы» свои злопыхательские фельетоны, надев маску «экс-студента» Никодима Аристарховича Надоумко, который будто бы жил в Москве, в переулке на Патриарших прудах в бедной каморке на третьем этаже. Юмор, латинские фразы, исторические ссылки — все входило в образ, как и мнимые собеседники Надоумко — поэты-романтики Тленский и Флюгеровский, отставной университетский корректор Пахом Силыч и другие.

Надеждин критиковал романтизм как «чадо безверия и революции», но на смену уже шла «натуральная школа. «Подражания» Козьмы Пруткова романтической поэзии были навеяны настроениями второй половины сороковых годов, когда вещание с ходуль уже казалось фальшью.

О времени, предшествовавшем появлению Козьмы Пруткова, Тургенев вспоминал:

«…Явилась целая фаланга людей, бесспорно даровитых, но на даровитости которых лежал общий отпечаток риторики, внешности, соответствующей той великой, но чисто внешней силе, которой они служили отголоском. Люди эти явились и в поэзии, и в живописи, и в журналистике, даже на театральной сцене… Что было шума и грома!»

Он называет имена этой «ложно-величавой школы» — Марлинского, Кукольника, Загоскина, Бенедиктова, Брюллова, Каратыгина…

На хладных людей я вулканом дохну,

Кипящею лавой нахлыну…

Эти бенедиктовские стихи воспринимаются как водораздел между романтизмом Пушкина и нелепостями Козьмы Пруткова.

Творчество Пруткова не понять в отрыве от сложной литературной борьбы, которая в свою очередь была отражением общественных отношений. В нем часто обыгрывалось славянофильство. Несмотря на прекрасные личные отношения с представителями этого направления русской духовной жизни, А. К. Толстой никак. не идеализировал допетровскую Русь и даже писал: «Я в душе западник и ненавижу московский период» [73], отдавая свои симпатии периоду, предшествовавшему татаро-монгольскому игу.

В пятидесятые годы журнал «Современник» печатал произведения лучших русских литераторов — Тургенева, Григоровича, Боткина, Дружинина, Писемского, Тютчева, А. Толстого, Фета… В тот период дебютировали Гончаров и Лев Толстой. И наконец, Козьма Прутков.

Имена его создателей встречаются среди гостей на знаменитых обедах в кругу «Современника», где умели ценить шутку, сыпали эпиграммами и остротами, «попадали на темы совсем скользкие».

Когда же и при каких обстоятельствах родилось имя — Козьма Прутков?

Всякий, кто возьмется раскапывать историю возникновения псевдонима, опираясь на воспоминания, статьи, разъяснения, опровержения «друзей Козьмы Пруткова», вскоре поймет, что ему морочат голову.

Великая путаница — это часть игры в Козьму Пруткова. Троякое написание его имени — тоже. Библиографы откопали сборник «Разные стихотворения Козьмы Тимошурина», изданный в Калуге в 1848 году. Открывает его стихотворение «К музе», в котором есть такая строфа:

Не отринь же меня от эфирных объятий!..

О!., если вниманье твое получу,

Среди многотрудных служебных занятий

Минуты покоя — тебе посвящу…

В предсмертном стихотворении Козьмы Пруткова есть нечто похожее на вирши калужского чиновника.

Но музы не отверг объятий

Среди мне вверенных занятий.

В Калуге подолгу бывал Алексей Толстой, а впоследствии жил Алексей Жемчужников…

Впервые, как известно, имя Кузьмы Пруткова появилось в печати в феврале 1854 года, когда в «Современнике» началась публикация его «Досугов». Пока он был бесплотен и жаждал лишь славы, которой удостоились другие: «Если они поэты, так и я тоже!» Но предисловие к «Досугам», помеченное 11 апреля 1853 года, значительно сдвигает дату возникновения имени.

В «Биографических сведениях о Козьме Пруткове», подготовленных Владимиром Жемчужниковым для первого издания «Полного собрания сочинений», ошибочно говорилось, что «гласная литературная деятельность» Пруткова началась в 1853 году и что «он уже занялся приготовлением отдельного издания своих сочинений, с портретом». Друзья Кузьмы Пруткова решили издать книгу его произведений и, лишь потерпев неудачу, передали прут-ковские материалы журналу «Современник».

Сейчас уже можно почти с уверенностью сказать, что «Досуги» писались постепенно, с 1849 по 1854 год, а потом в жизнь друзей вошла война и другие события, не располагавшие к веселым занятиям…

Через несколько лет после окончания войны имя Козьмы Пруткова снова замелькало на страницах журналов.

Возрождение поэта, казалось бы, обусловлено было возвращением всех его друзей к мирной жизни, их общением, новыми проявлениями веселого нрава. Но времена молодости ушли безвозвратно, каждый из них становился на собственную дорогу, у каждого резче обозначился характер, у каждого были свои либо творческие, либо иные планы. И она возвращались к Козьме Пруткову эпизодически, шлифуя и дополняя его судьбу, делая и его характер более определенным.

Козьма Прутков продолжал жить, и в его творчестве теперь отражалась эпоха в стократ более сложная, чем та, которая его породила. Крымская война была вехой, миновав которую Россия стала другой. Более полувека потом она вынашивала революцию, подспудно бурля, выплескивая на поверхность либералов, демократов, нигилистов, террористов, народных заступников…

Своим возрождением после войны Козьма Прутков обязан Владимиру Жемчужникову, который поддерживал тесные связи с редакцией «Современника» и, судя по материалам жандармских наблюдений, нередко бывал у Чернышевского. О его общении с Добролюбовым свидетельствуют напутствие того к «Пуху и перьям» и вообще пристальное внимание революционного демократа к творчеству Козьмы Пруткова, весьма украсившего «Свисток».

В «Свистке» произведения Пруткова звучали весьма радикально и пущены были в демократический обиход, чего никак не могли ожидать некоторые из его друзей.

Смерть Добролюбова и арест Чернышевского не остановили выхода «Свистка». Всего свет увидело в 1859 и I860 годах по три номера, в 1861, 1862 и 1863-м — по одному. «Проект» Козьмы Пруткова вместе с некрологом по поводу его безвременной кончины появились в последнем, девятом, номере «Свистка».

Впоследствии Владимир Жемчужников взял на себя все тяготы по изданию «Полного собрания сочинений Козьмы Пруткова», составил его, снабдил вступительным очерком и примечаниями. Вскоре после выхода книги он скончался в Ментоне 6(18) ноября 1884 года, За год до смерти он получил письмо от историка литературы Л. Н. Пыпипа, который спрашивал его о Козьме Пруткове, «о знаменитом покойном соотечественнике нашем», уже ставшем видной «исторической достопримечательностью». Вспомнилась молодость, и Прутков встал перед ним как реально существовавшее лицо, «очень хороший человек, и притом очень добрый и сердечный, лишь напускавший на себя важность и мрачность, в соответствие своему чину и своему званию поэта и философа».

Владимир Жемчужников написал письмо брату Алексею, и тот тоже согласился сообщить кое-какие сведения о «достолюбезном и достопочтенном Косъме Пруткове».

Но как-то так получилось, что даже «друзьям» Козьмы Пруткова, когда они уже были в возрасте, этот образ казался сложившимся едва ли не с самого начала,

«Все мы были молоды, — вспоминал Алексей Жемчужников, — и настроение кружка, при котором возникли творения Пруткова, было веселое, но с примесью сатирически-критического отношения к современным литературным явлениям и к явлениям современной жизни. Хотя каждый из нас имел свой особый политический характер, но всех нас соединила плотно одна общая нам черта: полное отсутствие «казенности» в нас самих и, вследствие этого, большая чуткость ко всему «казенному». Эта черта помогла нам — сперва независимо от нашей воли и вполне непреднамеренно, — создать тип Кузьмы Пруткова, который до того казенный, что ни мысли его, ни чувству недоступна никакая так называемая злоба дня, если на нее не обращено внимания с казенной точки зрения. Он потому и смешон, что вполне невинен. Он как бы говорит в своих творениях: «все человеческое — мне чуждо». Уже после, по мере того как этот тип выяснялся, казенный характер его стал подчеркиваться. Так, в своих «прожектах» он является сознательно казенным человеком. Выставляя публицистическую и иную деятельность Пруткова в таком виде, его «присные» или «клевреты» (как ты называешь Толстого, себя и меня) тем самым заявили свое собственное отношение «к эпохе борьбы с превратными идеями, к деятельности негласного комитета» и т. д. Мы богато одарили Пруткова такими свойствами, которые делали его ненужным для того времени человеком, и беспощадно отобрали у него такие свойства, которые могли его сделать хотя несколько полезным для своей эпохи. Отсутствие одних и присутствие других из этих свойств — равно комичны; и честь понимания этого комизма принадлежит нам».

Но в том-то и дело, что ничего «казенного» в самонадеянном поэте, объявившем впервые свое имя в 1854 году, при всем желании найти невозможно. Он хотел славы, он требовал поклонения толпы, но специфически чиновничьего в- нем еще ничего нет. С одним можно согласиться — в его характере отразилась помпезность эпохи.

Владимир Жемчужников, препровождая письмо брата к Пыпину, в своих заметках уже немного уточняет характер раннего Пруткова:

«Нравственный и умственный образ К. Пруткова создался, как говорит мой брат, не вдруг, а постепенно, как бы сам собою, и лишь потом дополнялся и дорисовывался нами сознательно. Кое-что из вошедшего в творения Кузьмы Пруткова было написано даже ранее представления нами, в своих головах, единого творца литератора, типического, самодовольного, тупого, добродушного и благонамеренного».

Чиновничье в Пруткове начинает мелькать где-то в самом конце его жизни, но биографию, чин он обретает впервые только в некрологе, напечатанном в последнем номере- «Свистка». Трудно сказать, когда пришло в голову его друзьям (скорее всего, Владимиру Жемчужникову) сделать этот ход, под который великолепно легло все предыдущее творчество Козьмы Пруткова.

Это была гениальная идея — сделать Козьму Петровича Пруткова действительным статским советником и директором Пробирной Палатки, учреждения не мифического, а существовавшего на самом деле…

В свое время основатель советского «пруткововедения» П. Н. Верков обратился к проживавшему на покое крупному дореволюционному экономисту и финансисту А. Н. Гурьеву с просьбой объяснить, какое место занимала Пробирная Палатка в системе царского министерства финансов, и, очевидно, выразил удивление, как мог «дурак» руководить департаментом.

Сохранилось ответное письмо Гурьева от 1933 года, в котором просквозила обида за директоров департаментов.

«В старом министерском строе назначались директора только департаментов, «дураками» они не были, — писал Гурьев. — Прутковской компании нужен был «авторитетный дурак», и замечательно правильно и остроумно остановили они свой выбор на директоре Пробирной Палатки. Уже словесный состав этого названия умаляет в глазах читателя «директора палатки», а для людей, знакомых с бюрократическими учреждениями, оно било не в бровь, а в глаз. Дело в том, что почти в каждом министерстве, помимо учреждений, входивших в состав центрального управления, имелись еще особые учреждения, тоже центрального характера, но с функциями чисто исполнительными. Они не занимались самым главным делом министерств (и следовательно, директоров департаментов) — проектированием законов, а вели заведенное дело. В министерстве финансов такими учреждениями были Пробирная Палатка и Комиссия погашения государственных долгов. Оба учреждения находились на Казанской улице в казенных домах, с огромными квартирами для начальствующих генералов. Директорами этих учреждений делали заслуженных дураков, которых нельзя было пропустить в директора департаментов. Генеральский чин, большой оклад содержания и огромная квартира в восемнадцать комнат, разумеется, делали этих заслуженных дураков весьма авторитетными[74].

Но почему же после такого успеха в «Свистке» решено было прекратить жизнь Козьме Пруткову?

Ответ на это содержится в одном из писем Владимира Жемчужникова, где он говорит, как «по распадении Косьмы Пруткова, т. е. по смерти его, многое печаталось беззаконно и бесстыдно от его имени».

Упомянутое вскользь «распадение» объясняет многое. Кружка уже не существовало. Тот же Владимир Жемчужников в статье «Защита памяти Косьмы Петровича Пруткова» писал об остатках творений вымышленного поэта, печатавшихся в «Современнике» в 1863 году.

Выходит, Козьма Прутков и в самом деле скончался «естественной смертью», поскольку его творческие, а следовательно, жизненные силы иссякли.

В 1864 году в «Современник» была отдана комедия «Торжество добродетели», подписанная, чтобы не возрождать Козьму Пруткова, его сыновьями Агапием и Антоном. Она не была пропущена цензурой.

Запал, видно, все-таки остался. Козьма Прутков умер, но попытки кое-что добавить к его творчеству, уточнить и расширить его образ делались не раз. Однако писали уже порознь.

Активен был Александр Жемчужников, находивший время для шутливой писанины, хотя был губернатором в Вильне, Алексей Толстой участие в игре больше не принимал и даже считал ее пустячком, не стоившим упоминания. И все-таки творчество Козьмы Пруткова и стихи Толстого, юмориста и сатирика, связаны невидимыми, по прочными нитями. Эта связь в поэтической лихости, в невероятной сатирической меткости., Еще «пруткововед» В. Сквозников очень удачно говорил о «словесных (от переизбытка сил!) дурачествах, которыми развлекались веселые аристократы с глубоким народным корнем», и предлагал вспомнить размышления Чичикова, в которые Гоголь вложил собственный восторг перед стихией народной речи: «… Нет слова, которое было бы так замашисто, бойко, так вырвалось бы из-под самого сердца, так бы кипело и животрепетало, как метко сказанное русское слово».

«Бойкость» Козьмы Пруткова проявляется в игре словами, в сопряжении высокого и низкого. Как смешна фраза из «Моего портрета», в которой звучит насмешка над позой, над ложной непреклонностью: «Кто ни пред кем спины не клонит гибкой…»

Смешны многие пародии Пруткова, по если вдуматься в них, то можно заметить отличие их от того пародирования, когда насмешник, вцепившись в неудачный стих, старается повернуть его так и сяк, чтобы вызвать смех повтором ошибки, и даже переходит на личности, что иногда смешно, но выходит за рамки литературной этики. Прутковская пародия помогает понять дух, идею стихотворения или целого поэтического направления, но ирония ее не оскорбительна, и поэтому мы не обижаемся за любимых классиков, встречаясь с ними в веселой прутковской обработке.

И вообще следует осторожно подходить к оценкам произведений Пруткова, иные из которых можно принять за сатиру, но на самом деле они оказываются пародией на «обличения». Ирония их гибка, толкование ее очень и очень неоднозначно.

Самые смешные, самые лихие стихотворения Толстого всегда содержат зерно неожиданного глубокомыслия, которое, вызвав смех, заставляет задумываться.

Алексей Толстой часто упоминал имя Ломоносова. И, наверно, он знал, что Ломоносов считал одной из самых разительных черт русского сознания «веселие духа», «веселие ума». Толстой обладал этим свойством в не меньшей степени, чем сам Ломоносов, который оставил нам образцы юмора почти в прутковском роде. В них тот же здоровый дух, больше добродушия и веселья, чем злости.

Исторически именно Ломоносов — не Сумароков с его пародийными «Вздорными одами», не Василий Майков с его бурлескным «Елисеем» и даже не сатирики века Екатерины — был пращуром А. К. Толстого и других друзей Козьмы Пруткова.

Пушкин считал национальным признаком русских «веселое лукавство ума». Алексей Константинович Толстой обладал этим качеством в полной мере. Было бы кстати вспомнить здесь о «Нравоучительных четверостишиях» Языкова, которые, как считают, были им написаны вместе с Пушкиным. Они кажутся совсем «прутковскими». Вот, например, «Закон природы»:

Фиалка в воздуха свой аромат лила,

А волк злодействовал в пасущемся народе;

Он кровожаден был, фиалочка мила:

Всяк следует своей природе.

«Нравоучительные четверостишия» были задуманы как пародии на дидактические стихотворения И. И. Дмитриева, но об этом вспоминают лишь в примечаниях — стихи живут собственной жизнью уже более ста пятидесяти лет.

Интересно предположение П. Н. Беркова, что толчком для создания «Выдержек из записок моего деда» Пруткова могли быть погодинские публикации мемуаров, вроде «Мелочей из запаса моей памяти» М. А. Дмитриева, собрания анекдотов о литературных нравах конца XVIII и начала XIX века.

Но ирония над дремучей ученостью, заключенная в «Предисловии», и великолепный юмор «Гисторических материалов» едва ли не с самого начала зажили собственной жизнью и воспринимаются до сих пор безотносительно к истории. Алексей Толстой обладал замечательной способностью стилизовать свои шуточные письма и стихи, насыщая их духом и языком самых разных эпох, что дает, основание приписать именно ему замысел и осуществление первых и главных «Выдержек из записок моего деда».

Неосознаваемое влияние «неуклюжей грации» «Гисторических материалов» на многих пишущих дожило до наших дней. Стоит кому-нибудь из современных журналистов вздумать поиронизировать, как он тотчас хватается за то, что лежит ближе всего, — за растасканный. многими предыдущими поколениями пишущей братии синтаксис прутковских анекдотов, за архаизмы «сей», «оный», «отменный», «всем ведомый», за все то, что когда-то было открытием, а теперь составляет иронический стереотип.

С. А. Венгеров, библиограф и историк литературы, в начале XX века уверял, что «популярность Кузьмы Пруткова в значительной степени преувеличена и главным образом держится на нескольких забавных своею напыщенною наивностью афоризмах. В общем, Кузьма Прутков скорее поражает тем, что в его смехе много таланту потрачено так безрезультатно для подъема общественного самосознания и это нельзя не привести в прямую связь с идейным упадком безвременья первой половины 50-х годов. С литературной точки зрения юмористы новой эпохи часто были гораздо ниже Кузьмы Пруткова, но общественное значение их сатиры было ярче» [75].

Общественное значение бывает сиюминутно, а талант, если он тратится, а не зарывается, дает своим детищам жизнь долгую. Время показало, что Козьма Прутков бессмертен. Образ директора Пробирной Палатки и поэта — это замечательная находка, оцененная не только ее авторами. В веселую и умную игру включились и поддержали ее самые талантливые люди разных времен.

Создатели Козьмы Пруткова оставили его дела в таком состоянии, что невольно напрашивается их продолжение. В мир и миф Пруткова приглашаются все желающие — бери, используй, фантазируй дальше. Универсальность прутковского юмора, топкого и одновременно многослойного, не могла не привлекать умнейших людей многих поколений.

Творчество Козьмы Пруткова не потеряло своей злободневности потому еще, что оно преподносилось под личиной глубокого, прирожденного добродушия. «Злобные» литераторы вычеркиваются народной памятью более охотно.

Многие упрямо стараются превратить Козьму Пруткова в обыкновенного пародиста и отыскали уже немало поэтов и их стихотворений, послуживших ему образцами для «подражаний», но при этом как-то забывается и стирается гениальный образ директора Пробирной Палатки. А ведь это главное.

Да и сами пародии вовсе не «высмеивают» того или иного уважаемого поэта, а чаще оказываются забавным отражением целых литературных течений и явлений, в них косвенным образом воспроизводятся умонастроения общества. Порой они достигают такой силы и универсальности, что теряется ощущение времени — никто и не вспоминает обстоятельств, при которых они написаны, Прутков становится нашим современником.

В его облике и творчестве отразились очень многие приметы российской действительности. Его друзья и авторы были яркими представителями той культуры, которая, взяв у всего человечества лучшее, не порвала с род-. ной почвой, так как только на ней и могла жить. Это русская культура XIX века, одно из высших достижений человеческого гения.

Примечания

Первое «Полное собрание сочинений Козьмы Пруткова» вышло в 1884 году. Над подготовкой его Жемчужниковы работали много лет. В 1883 году В. М. Жемчужников писал издателю М. М. Стасюлевичу, что издание «всего К. Пруткова» он «взял на себя еще при жизни всех трех создателей Пруткова» («М. М. Стасюлевич и его современники в их переписке», т. IV. Спб., 1912, с. 318). В. М. Жемчужников, по соглашению с А. К. Толстым и Алексеем Жемчужниковым, приступил к редактированию произведений Пруткова в 1853 году. Тогда же для готовящегося собрания сочинений был литографирован портрет К. Пруткова. Но издание это не было осуществлено. В 1859 году была сделана новая попытка издать сочинения К. Пруткова (сохранилась наборная рукопись с цензурным разрешением этого года), но по неизвестным причинам и на этот раз осуществить издание не удалось. Работа по подготовке собрания сочинений продолжалась, и 2 апреля 1876 года В. М. Жемчужников сообщал Стасюлевичу: «Собрание сочинений настоящего Пруткова приводится мною в окончательный порядок и, по изготовлении, будет Вам показано» (там же, с. 312).

В сочинениях Пруткова в издании 1884 года, кроме произведений, публиковавшихся в журналах, впервые были напечатаны также такие, например, стихотворения, как «Новогреческая песнь», «Предсмертное», мистерия «Сродство мировых сил».

Была проведена большая работа по отбору и исправлению журнальных текстов. Для готовившегося издания подвергся коренной переработке «Проект: о введении единомыслия в России» (первая публикация — 1863 г.). Образ Пруткова, угоднически преданного властям гонителя свободомыслия, стал еще более выразительным. Несомненно, что лишь из-за цензуры «Проект» не попал в собрание сочинений. В этом издании в комедии «Фантазия» Жемчужниковы восстановили и отметили в подстрочных примечаниях все цензурные купюры.

В январе 1884 года собрание сочинений Пруткова в одной книге вышло в свет. По свидетельству современников, оно «через неделю, через две после своего выхода исчезло из книжных лавок». «Успех, можно сказать, давно небывалый», — писал один из рецензентов газеты «Новое время» (1884, 30 марта, № 2905).

На второй же месяц после выхода книги, в феврале 1884 года, Владимир Жемчужников повел переговоры со Стасюлевичем о ее переиздании. Он писал своему издателю: «Жаль начать теперь же печатать второе издание, потому что в намерениях моих и моего брата Алексея было — дополнить второе издание, а для этого потребно время: кое-что не удалось мне отыскать и доселе (об одном из неотыскивающихся произведений К. Пруткова я пишу сегодня же А. Н. Пыпипу, на случай возможности разыскать оное в архиве последних годов «Современника»), а кое-что не готово. Кроме того, надо исправить во 2-м издании некоторые ошибки первого, вкравшиеся, вероятно, в моей рукописи. Надо также выкинуть некоторые афоризмы, вошедшие в 1-е издание, но плоховатые; всего бы лучше заменить их новыми, а такие новые надо сочинить не в одиночку, но по соглашению с моим братом Алексеем» («М. М. Стасюлевич и его современники в их переписке», т. IV. Спб., 1912, с. 327).

Однако столь значительных изменений во втором издании сделано не было. Афоризмы остались те же, только некоторые из них улучшены стилистически, остался прежним и весь остальной состав книги, снята лишь предварявшая собрание сочинений 1884 года небольшая заметка «От издателей». Пополнить книгу произведением, затерянным в архиве «Современника», не удалось. Несомненно, В. Жемчужников имел здесь в виду рукопись комедии «Торжество добродетели» («Министр плодородия»), которая не была пропущена цензурой.

В архиве Института русской литературы Академии наук СССР (Пушкинский дом) сохранился экземпляр «Полного собрания сочинений Козьмы Пруткова» издания 1884 года, с многочисленными поправками Владимира Жемчужникова. Но далеко не все поправки внесены во второе издание, вышедшее в 1885 году; по-видимому, в корректуре авторы продолжали работу над текстом. До 1916 года сочинения Пруткова переиздавались еще десять раз.

Наиболее полно издавался Прутков в советское время, работы советских ученых явились новым этапом в изучении творчества Козьмы Пруткова. В 1927 году вышло «Полное собрание сочинений Козьмы Пруткова», под редакцией Б. Томашевского и К. Халабаева, в разделе приложений которого даны произведения, ранее не включавшиеся в собрания сочинений К. Пруткова. В издании «Academia» (М.-Л. 1933, редактор П. Н. Берков) отдел приложений еще более расширен, а научный комментарий включает важнейшие варианты текстов и подробные библиографические сведения о Пруткове. Но в этом издании не учтены как авторская переработка произведений, так и структура собраний сочинений 1884 и 1885 годов: тексты напечатаны по журнальным публикациям и в той последовательности, в какой они появлялись в периодической печати. Впервые тексты собрания сочинений 1885 года были взяты за основу Б. Я. Бухштабом — редактором «Полного собрания сочинений Козьмы Пруткова». М., «Советский писатель», 1949 («Библиотека поэта. Большая серия»), В примечаниях к этому изданию также впервые опубликованы многие варианты текстов.

В настоящее издание вошли все произведения, включенные в «Полное собрание сочинений Козьмы Пруткова», над подготовкой которого работали Жемчужниковы. Издание дополнено «Кратким некрологом», «Проектом: о введении единомыслия в России», некоторыми стихотворениями и афоризмами.

Тексты печатаются по изданию: «Сочинения Козьмы Пруткова». М., Гослитиздат, 1955, в основу которого положено «Полное собрание сочинений Козьмы Пруткова» (2-е изд. Спб., 1885), сверенное по первым публикациям, по изданию 1884 года и по рукописям.

В примечаниях приводятся сведения о темах прутковских пародий, взятые нами из работ П. Н. Беркова:

1) «Козьма Прутков — директор Пробирной Палатки и поэт». Л., Изд-во АН СССР, 1933;

2) комментарий к «Полному собранию сочинений Козьмы Пруткова». М.-Л., «Academia», 1933.

Подстрочные примечания принадлежат Козьме Пруткову или авторам статей и писем, за исключением иноязычных переводов, сделанных редакцией указанного издания.

Принадлежность произведений Пруткова тому или иному из его создателей во многих случаях отмечена В. М. и А. М. Жемчужниковым в рукописях или указана в их письмах. Кроме того, авторство бесспорно устанавливается иногда на основании автографов. Но в ряде случаев не представляется возможным выяснить принадлежность стихотворений или прозаических сочинений Толстому или Жемчужниковым, поэтому приводимый ниже перечень произведений по авторам не исчерпывает всего наследия Пруткова.

Алексею Толстому принадлежит:

Эпиграмма № I

Юнкер Шмидт

Письмо из Коринфа

Древний пластический грек

Память прошлого

Мой портрет

Владимиру Жемчужникову:

Немецкая баллада

Разница вкусов

Поездка в Кронштадт

Мое вдохновение

Аквилон

Проект: о введении единомыслия в России

К друзьям после женитьбы

Пятки некстати

Эпиграмма № III

Желания поэта

Безвыходное положение

В альбом красивой чужестранке

К толпе

Биографические сведения о Козьме Пруткове

Мое посмертное объяснение к комедии «Фантазия»

Разочарование

Осень

Алексею Жемчужникову:

Древней греческой старухе…

В альбом N. N.

Стан и голос

Чиновник и курица

Сродство мировых сил

Помещик и садовник

Помещик и трава

Блестки во тьме

Перед морем житейским

Александру Жемчужникову:

Незабудки и запятки

Алексею Толстому и Алексею Жемчужникову:

Фантазия

Осада

Намбы

Доблестные студиозусы

Желание быть испанцем

Звезда и брюхо

Алексею Толстому и Владимиру Жемчужникову:

На взморье

Владимиру и Алексею Жемчужниковым:

Честолюбие

Черепослов, сиречь Френолог

Александру, Алексею и Владимиру Жемчужниковым:

Блонды

Алексею и Александру Жемчужниковым:

Кондуктор и тарантул

Цапля и беговые дрожки

Червяк и попадья [76]

Предположительно можно отнести к произведениям Алексея толстого:

Философ в бане

Владимира Жемчужникова:

Эпиграмма № II

Предсмертное

Рукописи произведений Пруткова хранятся в Центральном государственном архиве литературы и искусства СССР, в Государственной библиотеке СССР имени В. И. Ленина и в Институте русской литературы Академии наук СССР (Пушкинский дом), Подробные сведения о рукописях см. в издании: «Сочинения Козьмы Пруткова». Гослитиздат, 1955, с. 387–389.

Биографические сведения о Козьме Пруткове

Впервые — в «Полном собрании сочинений» 1884 года.

Даты публикации «Досугов Козьмы Пруткова» и «Пуха и перьев» указаны здесь неточно. «Досуги…» напечатаны в 1854 году, а «Пух и перья» — в 1860 году.

Досуги и Пух и Перья

Почти все произведения этого раздела печатались в юмористическом приложении к журналу «Современник» — «Литературный ералаш» 1854 года; семь стихотворений и басен — в «Свастке» 1860 года. Публикациям 1860 года в «Свистке» предпослана заметка «От редакции», написанная Н. А. Добролюбовым: «Мы все думаем, что общественные вопросы не перестают волновать нас, что волны возвышенных идей растут и ширятся и совершенно затопляют луга поэзии и вообще искусства. Но друг наш Кузьма Прутков, знакомый многим из читателей «Современника», убежден совершенно в противном. Он полагает, что его остроумные басни и звучные стихотворения могут и теперь увлечь массу публики. Печатаем в виде опыта одну серию его стихотворений под названием «Пух и перья». От степени фурора, какой они возбудят, будет зависеть продолжение» («Современник», 1860, Л-3).

Предисловие

Впервые опубликовано в «Современнике», 1854, № 2.

Письмо известного Козьмы Пруткова

Впервые — в «Современнике», 1854, № 6.

«Письмо…» является ответом автору статьи «Русская журналистика» («Санкт-Петербургские ведомости», 1854, 9 апреля, Л» 80), который Писал: «Недурно написан «Спор греческих философов об изящном», но мы решительно не видим, где же в нашей литературе поводы или оригиналы для этой карикатуры; скажите, читали ли вы в последние тридцать лет какие-нибудь «Разговоры мудрецов», или «Разговоры об изящном, прекрасном», или что-нибудь в этом роде? Во всех этих пародиях (лучших в «Ералаши») нет цели, нет современности, нет жизни».

«Письмо…» являлось также ответом на нападки консервативной печати того времени, враждебно относившейся к сатирическому творчеству Пруткова. Так, в статье «Журналистика» рецензент журнала «Пантеон» (1854, № 4) писал: «О «Литературном ералаше» четвертой книги («Современника», 1854. — А. Б.) мы не можем сказать ничего нового: то же отсутствие вкуса и уважения к литературе, та же пустая проза, являющаяся только в форме анекдотов, как в третьей книге являлась в виде афоризмов».

Стр. 20… приписываешь, кажется, моему перу и «Гномов», и прочие «Сцены из обыденной жизни»? — Имеются в виду следующие произведения: «Литературные гномы и знаменитая артистка (Фантастическая сцена из подземной литературы)», публиковалось в «Современнике», 1854, № 3; «Драмы из обыденной, преимущественно столичной жизни», напечатанные там же без подписи, их автор — А. В. Дружинин.

Стихотворения

Мой портрет. — Впервые — в «Современнике», 1860, № 3, под заголовком: «К моему портрету (который будет издан вскоре, при полном собрании моих сочинений)».

Незабудки и запятки. — Впервые — в «Современнике», 1851, № 11, без подписи, в статье И. И. Панаева «Заметки Нового Поэта о русской журналистике» вместе с баснями Пруткова «Кондуктор и тарантул», «Цапля и беговые дрожки».

Басни Пруткова столь же мало похожи на басни в обычном значении этого слова, как его афоризмы на народные изречения. У Пруткова сохраняется только внешняя форма басни. По существу, это шуточное стихотворение, сущность которого не в аллегории и следующей из нее морали, а в смешной нелепости содержания, остроумном соединении несопоставимых понятий — алогизме. Алогизм — один из основных приемов комического изображения Пруткова, — наряду с пародией и гротеском, — который применяется в афоризмах, баснях и «исторических» анекдотах. Некоторые басни Пруткова имеют сатирический смысл, в них высмеиваются невежды-помещики и приверженность дворянским сословным привилегиям («Помещик и садовник», «Цапля и беговые дрожки»).

Честолюбие — Впервые — в «Современнике», 1854, № 2.

Кондуктор и тарант ул. — Впервые — в «Современнике», 1851, № 11 (см. примеч. к басне «Незабудки и запятки»).

Поездка в Кронштадт. — Впервые — в «Современнике», 1854, № 2.

Стр. 25. Венедиктов В. Г. (1807–1873) — поэт, автор напыщенных стихотворений, «состоящих из вычурности и эффектов»; был чиновником министерства финансов.

Мое вдохновение. — Впервые — в «Современнике», 1854, № 10.

Цапля и беговые дрожки. — Впервые — в «Современнике», 1851, № 11 (см. примеч. к басне «Незабудки и запятки»),

Юнкер Шмидт. — Впервые — в «Современнике», 1854, № 2, под заголовком: «Из Гейне».

Разочарование. — Впервые — в «Современнике», 1860, № 3, со сноской: «Музыка, собственного моего изобретения, будет напечатана при полном собрании моих творений. Прим. Козьмы Пруткова». Прутков пародирует стихотворение Я. П. Полонского «Финский берег».

Эпиграмма № 1-я — Впервые — в «Современнике», 1854,№ 2.

Червяк и попадья. — Впервые — в «Полном собрании сочинений» 1884 года.

Аквилон. — Впервые — в «Современнике», 1854, № 10, В рукописи В. Жемчужникова зачеркнута сноска к подзаголовку; «Г. Бенедиктов тоже служил в министерстве финансов». Пародия на стих. Бенедиктова «Море».

В своих стихах Прутков, оставаясь верным себе, пародировал запоздалый, эпигонский романтизм Бенедиктова, обнажая пустоту и бессодержательность цветистой лексики, пышных и вычурных фраз, за которыми не скрывалось настоящего поэтического чувства.

Стр. 34. Будто влажный сарацин. — Как справедливо отметил П. Н. Берков (см. «Полное собрание сочинений Козьмы Пруткова». М.-Л., «Academia», 1933, с. 542), эта строка пародирует стих Бенедиктова «Пустыни влажной бедуин…», и, для того чтобы усилить бессмыслицу указанной строки Пруткова, определение «влажный» отнесено не к «пустыне», а к «сарацину».

Желания поэта. — Впервые — в «Современнике», 1854, № 10.

В экземпляре «Полного собрания сочинений» 1884 года, правленном В. Жемчужниковьш для издания 1885 года, автор сделал сноску к заглавию стихотворения, которая, однако, не была напечатана: «Клевреты покойного Козьмы Пруткова настоятельно убеждали его не высказывать публично таких желаний; но он не слушал, ссылаясь на примеры многих других поэтов и утверждая, что подобные желания составляют один из непременных признаков истинного поэта». Пародия на стихотворение А. С. Хомякова «Желание».

Память прошлого. — Впервые — в «Современнике», 1860, № 3.

Разница вкусов. — Впервые — в «Современнике», 1854, № 2.

В экземпляре «Полного собрания сочинений» 1884 года, подготовленном для издания 1885. года В. Жемчужниковым, написано продолжение сноски, которое напечатано не было. Здесь, как и в басне, сатирически противопоставлялись славянофилы западникам. «Именно: в день его именин, за многолюдным обедом, на котором присутствовал, в числе прочих чиновных лиц, и приезжий из Москвы, известный своею опасною политическою благонадежностью, действительный статский советник Кашенцов, — с почтенным хозяином вступил в публичный спор о вкусе цикорного салата внучатный племянник его К. И. Шерстобитов. Козьма Прутков сначала возражал спорщику шутя и даже вдруг произнес, экспромтом, следующее стихотворение:.

Я цикорий не люблю —

Оттого, что в нем, в цикорье,

Попадается песок…

Я люблю песок на взморье,

Где качается челнок;

Где с бегущею волною

Спорит встречная волна

И полуночной порою

Так отрадна тишина!

Этот неожиданный экспромт привел всех в неописуемый восторг и вызвал общие рукоплескания. Но Шерстобитов, задетый в своем самолюбии, возобновил спор с еще большею горячностью, ссылаясь на пример Западной Европы, где, по его словам, цикорный салат уважается всеми образованными людьми. Тогда Козьма Прутков, потеряв терпение, назвал его публично щенком и высказал ему те горькие истины, которые изложены в печатаемой здесь басне, написанной им тотчас после обеда, в присутствии гостей. Он посвятил эту басню упомянутому действительному статскому советнику Кашенцову в свидетельство своего патриотического предпочтения даже худшего родного лучшему чужестранному».

Письмо из Коринфа. — Впервые — в «Современнике», 1854, № 2, с подзаголовком: «Греческое стихотворение».

Пародия на стихотворение Н. Ф. Щербины (1821–1869) «Письмо» (из сборника «Греческие стихотворения Николая Щербины», Одесса, 1850) автора антологических стихотворений (написанных на древнегреческие темы).

«На мягкой кровати…» Романс. — Впервые — в «Полном собрании сочинений» 1884 года.

Древний пластический грек. — Впервые — в «Современнике», 1854, № 4, под заглавием: «Пластический грек».

Помещик и садовник. — Впервые — в «Современнике», I860, № 3.

Безвыходное положение. — Впервые — в «Современнике», 1854, № 3.

Стр. 44. Аполлон Григорьев (1822–1864) — литературный критик и поэт.

В альбом красивой чужестранке, — Впервые — в «Современнике», 1854, № 3.

В рукописи 1859 года имеется подзаголовок: «от Славянофила». В экземпляре «Полного собрания сочинений» 1884 года, правленном для издания 1885 года, В. Жемчужников сделал следующее примечание (напечатано не было): «Это патриотическое стихотворение написано, очевидно, по присоединении Козьмы Пруткова к славянофильской партии, под влиянием Хомякова, Аксаковых и Аполлона Григорьева. Впрочем, Козьма Прутков, соображавшийся всегда с видами правительства и своего начальства, отнюдь не вдавался в крайности и по славянофильству: он сочувствовал славянофилам в превознесении только тех отечественных особенностей, которые правительство оставляло неприкосновенными, как полезные или безвредные, не переделывая их на западный образец; но при этом он, следуя указаниям правительства, предпочитал для России: государственный совет а сенат — боярской думе и земским собраниям; чистое бритье лица — ношению бороды; плащ-альмавиву — зипуну и т. п.».

Пародия на стихотворение А. С. Хомякова «Иностранке» (К А. О. Россет).

Стан и голос. — Впервые — в «Современнике», 1853, № 1, в статье Нового Поэта (Панаева) «Канун Нового, 1853 года».

Осада Памбы. — Впервые — в «Современнике», 1854, № 3, Стр. 48. Ниже — ни даже, отнюдь не. Стр, 49. Каплан — капеллан, священник.

Эпиграмма № П. — Впервые — в «Искре», 1859, № 28, за подписью Б. Ф., под заглавием: «Опрометчивость (быль)».

Доблестные студиозусы. — Впервые — в «Современнике», 1854, № 4, под заглавием: «Из Гейне».

Шея. — Впервые — в «Полном собрании сочинений» 1884 года, с подзаголовком: «Посвящается поэту-сослуживцу, г-ну Бенедиктову».

В рукописи В. Жемчужникова в конце стихотворения есть следующие строки (зачеркнуты автором):

Я тебя держал бы в холе

И берег бы, охранял;

Я б тебя, гуляя в поле,

Дымкой нежной прикрывал.

Я б врагов твоих с раченьем

Дланью собственной давил;

А тебя бы с восхищеньем

Все ласкал бы и любил!

Пародия на стихотворение В. Г. Бенедиктова «Кудри»

Кудри девы-чародейки,

Кудри — блеск и аромат,

Кудри — кольца, струйки, змейки,

Кудри — шелковый каскад!

Помещик и трава. — Впервые — в «Современнике», 1860, № 3.

На взморье, — Впервые — в «Современнике», 1854, № 3, под заглавием: «*** (Подражание Гейне)».

Катерина. — Впервые — в «Полном собрании сочинений» 1884 года.

Стр. 55. «Quousque tandem, Gatiliria, abutere patientia nostra?» (лат.) «Доколе же, Катилина, будешь ты испытывать наше терпение?» — из речи Цицерона (106-43 гг. до н. э.), выдающегося оратора и политического деятеля Древнего Рима, против Кати-лины (108-62 гг. до н. э.) — политического противника Цицерона.

Немецкая баллада. — Впервые — в «Современнике», 1854, № 4, под заглавием: «Баллада (с немецкого)». Пародия на балладу Шиллера (в переводе Жуковского) «Рыцарь Тогёнбургк

Чиновник и курица. — Впервые — в «Современнике», 1861, № 1, с подзаголовком: «Новая басня К. Пруткова».

Философ в бане. — Впервые — в «Современнике», 1860, № 3.

Пародия на стихотворение Н. Ф. Щербины «Моя богиня», Приводим его начальные строки:

Члены елеем натри мне, понежь благородное тело

Прикосновением мягким руки, омоченной обильно

В светло-янтарные соки аттической нашей оливы.

Лоснится эта рука под елейною влагой, как мрамор,

Свеже прохладной струей разливаясь по мышцам и бедрам,

Иль будто лебедь касается белой ласкающей грудью.

При переиздании стихотворения Щербина опустил эти строки, как предполагает П. Н. Верков, под влиянием пародии Пруткова (см. «Полное собрание сочинений Козьмы Пруткова». М.-Л., «Academia», 1933),

Новогреческая песнь, — Впервые — в «Полном собрании сочинений» 1884 года.

В альбомы. N. — Впервые — в «Современнике», 1854, № 4.

Осень. — Впервые — в «Современнике», 1860, № 3. В подзаголовке — намек на переводы Фета с персидского. Пародия на стихотворение А. А. Фета «Непогода. Осень…»

Непогода. Осень. Куришь,

Куришь — все как будто мало…

Хоть читал бы — только чтенье

Подвигается так вяло.

Звезда и брюхо. — Впервые — в газете «Новое время», 1881, № 2026.

Путник. — Впервые — в «Современнике», 1854, № 4.

Желание быть испанцем. — Впервые в «Современнике», 1854, № 2. В писарскую копию текста, опубликованного в «Современнике», В. Жемчужниковым вписаны (перед заключительным четверостишием) следующие строки, не вошедшие в собрание сочинений:

Дайте мне конфетку,

Хересу, малаги,

Персик, амулетку,

Кисточку для шпаги;

Дайте опахало,

Брошку иль вуаль,

Если же хоть мало

Этого вам жаль, —

К вам я свой печальный

Обращаю лик:

Дайте нацьональный

Мне хоть воротник!..

Стр. 67. Альгамбра — крепость в Гренаде; Эстремадура — провинция в Иепании.

Стр. 68. Съерра-Морена — горный хребет в Испании.

Стр. 69. Эскуръял — город с старинным дворцом и монастырем.

Древней греческой старухе… — Впервые — в «Современнике», 1854, № 2.

Пастух, молоко и читатель. — Впервые — в «Современнике», 1859, № 10.

Родное. — Впервые — в «Полном собрании сочинений» 1884 года, с подзаголовком: «Из письма московскому приятелю».

Блестки во тьме. — Впервые в «Полном собрании сочинений» 1884 года. Подзаголовок в рукописях — «С персидского. Из Ибн-Фета». Пародия на стихотворение А. А. Фета; «В дымке-невидимке выплыл месяц вешний…»

Перед морем житейским. — Впервые — в «Полном собрании сочинений» 1884 года.

Мой сон. — Впервые — в «Современнике», 1854, № 10.

Предсмертное. — Впервые — в «Полном собрании сочинений» 1884 года. Пародия на стихотворение Д. В. Веневитинова «Завещание» (см. «Русская литература», 1968, № 1, с. 201).

В третьем издании «Полного собрания сочинений» 1893 года двенадцатая строка напечатана так: «Иль опрокинутая кадка!» По этому поводу Алексей Жемчужников писал М, М. Стасюлевичу: «Кстати, о Пруткове. Один из его поклонников и ценителей указал мне недавно (и с большой грустью) на одну поправку, сделанную в 3-м издании. А именно, в предсмертном стихотворении Пруткова (стр. 82) последний стих второй строфы оказывается измененным. Вместо: «иль опрокинутая лодка» напечатано: «иль опрокинутая кадка», Конечно: кадка и лампадка рифмуют; между тем как лодка и лампадка — не рифмы; но ведь лодка потому и хороша, что она — не рифма. Прутков принял ее за рифму потому, что он в это время уже угасал. На стр. 83 (в конце) именно сказано: «уже в последних двух стихах 2-й строфы несомненно высказывается предсмертное замешательство мыслей и слуха покойного». После сделанного в третьем издании исправления это замечание не имеет уже значения. Замешательства слуха не было. Лампадка и кадка — прекрасные рифмы, удовлетворяющие самому утонченному слуху. Как могло случиться такое обстоятельство? Это — не опечатка; это — явное, преднамеренное исправление. Как видите, и я также очень огорчен. По этому поводу обращаюсь к Вам с следующей убедительнейшей просьбою. Если я не дождусь 4-го издания Пруткова, а вы, бог даст, будете живы и здоровы и будете таковым руководить в Вашей типографии (чего я очень желаю), то непременно восстановить лодку, которая в первых двух изданиях фигурировала с таким успехом, что ее еще до сих пор не забыли почитатели Пруткова» («М. М. Стасюлевич и его современники в их переписке», т, IV, Спб., 1912, с. 376).

Плоды раздумья

Мысли и афоризмы, — Часть афоризмов этого раздела впервые печаталась в 1854 году в «Современнике», № 2 и № 6, другая часть — в 1860 году в «Искре», № 26 и № 28. Многие афоризмы были впервые опубликованы в «Полном собрании сочинений» 1884 года. В это издание вошли не все ранее публиковавшиеся афоризмы, кроме того, многие были значительно переработаны.

Стр. 85. Метемпсихозия. — Метемпсихоз — религиозно-мистическое учение о переселении душ.

Терпентин — смолистый сок хвойных деревьев; при перегонке дает скипидар и канифоль.

Выдержки из записок моего деда

Предисловие Козьмы Пруткова. — Впервые — в «Современнике», 1854, № 4. В тетради 1859 года есть подзаголовок: «(Издание этих записок посвящается г. Погодину)».

Погодин М. П. (1800–1875) — историк консервативного направления.

Гисторические материалы Федота Кузьмича Пруткова (деда)

Впервые — в «Современнике», № 4 — «Приступ старика» и 1–2 (под загл. «Гастроном»), № 3–4, № 6–8 (последний под загл. «Ответ италианского старца»), № 10 (под загл. «Остроумное замечание»), № 12–15 (последний — под загл. «Неуместная настойчивость»), № 17. В «Искре», 1860, № 31, под заглавием «Из записок моего деда (Продолжение)», № 5, 11. В «Искре», 1860, № 32, под заглавием «Выдержки из записок моего деда (Продолжение)», № 9. В «Полном собрании сочинений» 1884 года, № 16 (в рукописи Алексея Жемчужникова озаглавлено: «Повесть о злоключениях профессорши и инженера, или: Не всегда слишком сильно»).

«Гисторические материалы» — пародия на «достопримечательности» и сборники анекдотов, которые издавались в XVIII веке, — например, анекдоты в книге для домашнего чтения Курганова «Письмовник», — и на псевдонаучные публикации различных материалов в славянофильском журнале «Москвитянин».

О «Гисторических материалах» Достоевский писал в «Зимних заметках о летних впечатлениях»: «Вы думаете, что это надуванье, вздор, что никогда такого деда и на свете не было. Но клянусь вам, что я сам лично в детстве моем, когда мне было десять лет от роду, читал одну книжку екатеринского времени, в которой и прочел следующий анекдот… «Остроумный ответ кавалера де-Рогана». Изложив содержание анекдота, Достоевский говорит: «То есть вообразите только себе этого помещика, старого воина, пожалуй еще без руки, со старухой помещицей, с сотней дворни, с детьми Митрофанушками, ходящего по субботам в баню и парящегося до самозабвения; и вот он, в очках на носу, важно и торжественно читает по складам подобные анекдоты, да еще принимает все за самую настоящую суть, чуть-чуть не за обязанность по службе. И что за наивная тогдашняя вера в дельность и необходимость подобных европейских известий. «Известно, дескать, что у кавалера де-Рогана весьма дурно изо рту пахло…» Кому известно, зачем известно, каким медведям из Тамбовской губернии это известно? Да кто ещё и знать-то про это захочет? Но подобные вольнодумные вопросы деда не смущают, С самой детской верой соображает он, что сие «собрание острых слов» при дворе известно, и довольно с него» (Ф. М. Достоевский. Собр. соч., т. 4. М., Гослитиздат, 1956, с. 75).

Драматические произведения

Фантазия

Впервые — в «Полном собрании сочинений» 1884 года. Поставлена на сцене Александрийского театра в Петербурге в январе 1851 года (после первого представления запрещена). Сохранилась писарская копия с многочисленными поправками В. Жемчужникова.

Попытка опубликовать «Фантазию» еще до издания собрания сочинений предпринималась дважды. В. Жемчужников предлагал А. Н. Пыпину напечатать комедию в «Современнике»; он писал 25 ноября 1865 года (дата письма установлена Б. Я. Бухштабом): «Пытались ли отдавать Министра плодородия и Фантазию в цензуру и как приняли?» В 1881 году В. Жемчужников намерен был отдать комедию в «Исторический вестник». В письме от 22 октября 1881 года он спрашивал А. С. Суворина: «Продолжается ли издание при «Новом времени» «Исторического вестника»? И если продолжается, примут ли туда для напечатания комедию Пруткова «Фантазия», которая была играна при Николае Павловиче однажды и запрещена им? Политического ничего нет в ней. Я напишу к ней предисловие. В газету она не годится, — потому, между прочим, что не вместится в одном №» (Центральный государственный архив литературы и искусства СССР, ф. 459, оп. 1, ед. хр. 1409).

На первый взгляд «Фантазия» поражала своей бессмыслицей. Однако в самой нелепости образов заключался, как справедливо пишет один из исследователей творчества Пруткова, «дух непочтения» к регламентации жизни, которая существовала в феодально-полицейском государстве. Это было одной из причин ее неуспеха у аристократической публики и «высочайшего» запрещения для сцены. А отдельные реплики содержали намеки то на «строгость» с подчиненными, то на доносы, или служили целям литературной полемики. На слова одного из героев, что если о пропавшей моське объявить в полиции, то «найдут ли?» — другой говорит: «Он сомневается в полиции!»

«Фантазия» была произведением злободневным. В ней высмеивается убожество и пустота репертуара современного театра, остроумно пародируются, доводятся до бессмыслицы бессодержательные и ничтожные по значению водевили, наполнявшие русскую сцену. Этой цели служит сюжет пьесы, развитие ее интриги подчинено нелепым обстоятельствам — вроде тех водевильных сюжетов, о которых говорится в заключительном монологе.

Неуспеху пьесы способствовало и то, что, по свидетельству В. Жемчужникова, «она была поставлена на сцену наскоро, среди праздников и разных бенефисных хлопот». Актеры исполняли свои роли «без веселости, робко, вяло, недружно», притом же понимая пьесу как обычный водевиль.

Стр. 114. «Ремонтеры» — комедия В. И. Мирошевского «Ремонтеры, или Сцены на ярмарке», написана в 1839 году; в сезон 1839/40 года была поставлена на сцене Александрийского театра (см.; «Литературная газета», 1840, № 4). Пьеса выдержала только два представления.

Блонды

Впервые — в «Современнике», 1854, № 10.

Комедия «Блонды» написана в ответ на рецензию, опубликованную в «Москвитянине», в которой разбирается комедия А. Жемчужеикова «Сумасшедший». Автор рецензии В. Алмазов упрекал А. Жемчужникова в незнании «хорошего тона», который «господствует в высшем свете».

Спор древних греческих философов об изящном

Впервые — в «Современнике», 1854, № 2, под заглавием: «Спор греческих философов об изящном. Отрывок из древнеклассической жизни».

В комедии пародируются стихотворения на античные темы Щербины, Майкова, Фета и др. В конце прошлого века (1896 г.) комедия исполнялась в любительском театре, устроенном А, Блоком в Шахматове.

Черепослов, сиречь Френолог

Впервые — в «Современнике», 1860, № 5, с редакционным примечанием, написанным Н. А. Добролюбовым: «Поклонники искусства для искусства! Рекомендуем вам драму г. Пруткова. Вы увидите, что чистая художественность еще не умерла».

Пьеса «Черепослов» ставилась в петербургских театрах в 1909–1911 годах: в «Веселом театре» и в театре «Фарс»; в 1922–1923 годах — в театре Юдовского.

Стр. 181. Френология (греч. phrenos — ум, разум; logos — понятие, учение) — ложное учение о связи между наружной формой черепа и психическими свойствами человека. Создатель френологии — австрийский врач и анатом Ф. И. Галль (1758–1828).

Опрометчивый Турка, или: Приятно ли быть внуком?

Впервые — в «Современнике», 1863, № 4, в статье «Краткий некролог и два посмертные произведения Кузьмы Петровича Пруткова».

Стр. 201. Я знал его!.. Мы странствовали с ним в горах Востока и тоску изгнанья делили дружно — из стих. М. Ю, Лермонтова «Памяти А. И. Одоевского» (1839),

Стр. 202. Синапизм — горчичник.

Фонтенель — искусственно вызванная гнойная рана — старинный способ лечения. Креозот — лекарство.

Сродство мировых сил

Впервые в «Полном собрании сочинений» 1884 года.

Стр. 206. Среди долины ровныя — русская народная песня, слова А. Ф. Мерзлякова.

Стр. 211. …в тот мир, откуда к нам никто еще не возвращался — из монолога Гамлета (трагедия В. Шекспира «Гамлет»),

Краткий некролог и некоторые произведения, не включавшиеся в собрание сочинений Козьмы Пруткова

Краткий некролог

Впервые — в «Современнике», 1863, № 4. В состав этой публикации входили комедия «Опрометчивый турка» и «Проект». Комедия «Опрометчивый турка» при подготовке изданий 1884 и 1885 годов была включена авторами в раздел драматических произведений; «Проект» также был извлечен Жемчужниковыми иа состава «Краткого некролога» и готовился для собрания сочинений. «Краткий некролог» не вошел в прижизненные издания: на его основе для собрания сочинений было написано новое произведение — «Биографические сведения о Козьме Пруткове».

Проект: о введении единомыслия в России

Впервые — в «Современнике», 1863, № 4, под заглавием «Проект», в статье «Краткий некролог е два посмертные произведения К. П. Пруткова». Журнальный текст был значительно переработаи В. Жемчужниковым для собрания сочинений 1884 года, в которое, однако, не вошел, надо полагать, по цензурным причинам. В новой редакции сатирическое звучание «Проекта» усилилось.

В предложении: «Можно бы даже противодействовать развивающейся наклонности возбуждать «вопросы» по делам общественной и государственной жизни; ибо к чему они ведут?» (с. 221) — слово «общественной» в автографе читается предположительно.

В автографе зачеркнута фраза: «Но самым важным условием успеха будет вьхбор редактора для такого правительственного органа» (с. 221). Вместо этого написана следующая неоконченная фраза: «Но тем не менее скажу откровенно, что для обеспечения успеха проектируемой меры необходимо заблаговременно озаботиться приглашением лица, которое…» Печатаем зачеркнутую, законченную фразу.

В журнальной публикации перед датой: «1859 года…» и т. д. стоит следующая подпись, исключенная впоследствии автором при переработке текста: «Кузьма Прутков, начальник Пробирной Палатки, действительный статский советник и разных орденов кавалер».

К толпе. — Впервые — в «Современнике», 1954, № 3.

Эпиграмма № III. — Впервые — в «Современнике», 1854, № 3.

Пятки некстати. — Впервые — в «Современнике», 1854, № 3.

К друзьям после женитьбы, — Впервые — в «Современнике», 1854, № 10.

От Козьмы Пруткова к читателю в минуту откровенности и раскаяния. К месту печати, — Впервые опубликованы Б. Я. Бухштабом по корректурам «Современника», 1860, № 3, в «Полном собрании сочинений Козьмы Пруткова» («Советский писатель», 1949). Эти произведения в «Современнике» опубликованы не были,

Плоды раздумья, не включавшиеся в собрание сочинений Козьмы Пруткова

Мысли и афоризмы. — Впервые — в «Современнике», 1854, № 6 (афоризм 1-15), и в «Искре», 1860, № 26 и № 28 (афоризмы 16–91); афоризмы 92-102 — в сб, «Литературное наследство». М., 1932, с. 206–207, № 3.

Выходные данные

П85

Сочинения Козьмы Пруткова / Сост. и послесл. Д. А. Жукова; Примеч. А. К. Бабореко; Оформ. В. В. Вагина. — М.: Сов. Россия, 1981. - 304 с, ил., 1 портр.

Козьма Прутков — коллективный псевдоним русских писателей середины XIX века А. К. Толстого и трех братьев Жемчужниковых, создавших вымышленный сатирический образ самодовольного поэта-чиновника. Под этим именем печатались стихи, басни, афоризмы, комедии и литературные пародии, высмеивающие мнимое величие, консерватизм мысли, реакционнную благонамеренность, различного рода эпигонство в литературе.

В основу настоящего издания легло собрание сочинений, подготовленное Жемчужниковыми.

70301 — 156

С-88-80 4702010100

М-105(03)81

СОЧИНЕНИЯ КОЗЬМЫ ПРУТКОВА

Редактор Э. С. Смирнова

Художественный редактор Г. В. Шотина

Технический редактор Т. С. Маринина

Корректоры Г. М. Ульянова, М. Е. Барабанова

ИБ Н 2091

Сд. в наб. 26.09.80. Подп. в печать 01.06.81. Формат 84Х108/32.

Бумага типогр. N 3. Гарнитура обыкновенная новая. Печать высокая.

Усл. печ. л. 15,96. Уч. — изд. л. 13,03. Тираж 300 000 экз.

(2-й зав, 100.001–300.000 экз.). Заказ 235. Цена 1 р. 20 к.

Ивд. инд. ЛХ-172.

Издательство «Советская Россия» Государственного комитета РСФСР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. Москва, пр. Сапунова, 13/15.

Книжная фабрика N5 1 Росглавполиграфпрома Государственного комитета РСФСР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли, г. Электросталь Московской области, ул. им. Тевосяна, 25

Примечания

Письмо это было напечатано в журнале «Современник» 1854 г. n_1

Вариант: «На коем фрак». Примечание К. Пруткова. n_2

издержки, расходы (от франц. depenses). n_3

Здесь, конечно, разумеется нос парохода, а не поэта; читатель сам мог бы догадаться об этом. Примечание К. Пруткова n_4

Считаем нужным объяснить для русских провинциалов и для иностранцев, что здесь разумеется так называемый «Летний сад» в С.-Петербурге. Примечание К. Пруткова. n_5

Эта басня, как в всё, впервые печатаемое в «Полн. собр. сочинений К. Пруткова», найдена в оставшихся после его смерти сафьянных портфелях за нумерами и с печатного волоченою надписью; «Сборник неоконченного (d'inacheve) N». n_6

В первом издании (см. журн. «Современник», 1853 г.) эта басня была озаглавлена: «Урок внучатам», — в ознаменование действительного происшествия в семье Козьмы Пруткова n_7

В этом стихотворном письме К. Прутков отдает добросовестный отчет в безуспешности приложения теории литературного творчества, настойчиво проповеданной г. Аполлоном Григорьевым в «Москвитянине» n_8

Святой Иаков Компостельский! (исп.) n_9

Здесь, очевидно, разумеется племенное имя: мавр, Мавритании, а не женщина Мавра. Впрочем, это объяснение даже лишнее; потому что о другом магометанском племени тоже говорят иногда в женском роде: турка. Ясно, что этим определяются восточные нравы. Примечание К. Пруткова. n_10

Здесь помещается только отрывок. недоконченного стихотворения, найденного в сафьянном портфеле Козьмы Пруткова, имеющем волоченую печатную надпись: «Сборник, неоконченного (d'inacheve) № 2». n_11

Напоминаем, что это стихотворение написано Козьмою Прутковым в момент отчаяния и смущения его по поводу готовившихся правительственных реформ. (См. об этом выше, в «Биографических сведениях».) n_12

Доблестный (церковнослав.) n_13

Никакого средства, кроме. — Вы — царица бала. — Ни более ни менее. — Никогда не шутите с жипцинами, воображение которых непрестанно работает. — Между тем почва начинает становиться все более и более влажной. (От франц. Rien moyen que. — Vous etes la reine du bal. - Ni plus, ni moins. - Ne plaisantez jaraais avec les femmes, dont I'imagirration incessamment travaille. - Cependant le terrain commence a devenir de plus en plus humide.) n_14

Читай книгу: «О суете наук», гл. 63 n_15

Это посмертное объяснение, вместе с комедиею «Фантазия», печатается с рукописи, найденной в том портфеле Козьмы Пруткова, о коем он упоминает в начале сего объяснения n_16

Слово «немец» было заменено в афише словом «человек» n_17

Эти действующие лица «без речей» не были одобрены цензором в перечне действующих лиц на афише. Примечания К. Пруткова n_18

Титул «князь» был исключен цензором в перечне действующих лиц и повсюду в тексте n_19

Здесь цензор вычеркнул слово «целомудренный» и написал «нравственный». n_20

Эти слова: «Меня даже хотели сделать брандмейстером» — вычеркнуты цензором. Примечания К. Пруткова n_21

Цензор изменил: вместо славянского «живота своего» поставил «жизни своей». Однако ведь о «животе» говорят не только в молитвах, но даже тогда, когда «кладут его на алтарь отечества». Почему же неприлично говорить о нем в театре? Примечание К. Пруткова. n_22

Цензор вычеркнул «глотку» и написал «горло». Примечание К. Пруткова n_23

Цензор заменил слово «гадости» словом «глупости». Примечание К. Пруткова n_24

Это явление здесь немного сокращено противу рукописи. Примечание К. Пруткова. n_25

Цензор вычеркнул слова: «чиновник серьезный» n_26

Цензор вычеркнул слова: «с подчиненными такой строгий» n_27

Вычеркнув слова: «У моей старой тетки, девицы Непрочной», цензор написал: «У моей тетки, старой девицы». n_28

Слова «очень похож» — цензор вычеркнул. Примечания К. Пруткова n_29

Цензор вычеркнул слово «нарочно» и написал «скорей». Цензор вычеркнул слова: «от Непрочной» — и написал: сначала «у ней», а потом — «поверней». Примечания К. Пруткова. n_30

Цензор вычеркнул слово: «в пятницу». Примечание К. Пруткова n_31

Слова: «девице Непрочной» вычеркнуты цензором n_32

Этого вопроса Чупурлиной и ответа на него кн. Батог-Батыева не оказывается в театральной рукописи. Примечания К. Пруткова. n_33

Слов: «Большего частию на креслах» недостает в театральной рукописи. n_34

Цензор вычеркнул слова: «поливает цветы». Примечания К. Пруткова. n_35

Слова: «у меня есть садовник» тоже вычеркнуты цензором n_36

Цензор вычеркнул слово «гадости», написал «глупости» n_37

Слова: «Ах ты, бесстыдник» вычеркнуты цензором n_38

Вместо слова «этакое» цензор написал: «этакой вздор». Примечания К. Пруткова n_39

Цензор вычеркнул слово: «священный». Примечание К. Пруткова n_40

Цензор вычеркнул слова: «Что со мною хотели сделать?» Примечание К. Пруткова n_41

Цензор вычеркнул слово «кобенится» и вместо него написал «церемонится». Примечание К. Пруткова n_42

Здесь цензор прибавил слова: «в подарок» n_43

А тут цензор вычеркнул слова: «ни вот столько» n_44

Слова: «Жандармов приведите сюда, побольше и посильнее» — цензор вычеркнул. Примечания К. Пруткова n_45

Цензор вычеркнул слова: «как дирекция могла допустить» и написал: «как можно было выбрать» n_46

Слова: «Это очевидная пасквиль» — вычеркнуты цензором n_47

Вместо слов: «выбрать другого» — цензор написал «придумать что-либо получше». Примечания К. Пруткова n_48

Слова: «после венгерской войны» — цензор вычеркнул n_49

Название города: «Вышний Волочок» — вычеркнуто цензором. Примечания К, Пруткова n_50

Берегитесь (франц.) n_51

Мой ангел (франц.) n_52

Вы меня подозреваете, сударыня? (франц.) n_53

Да, сударь! (франц.) n_54

Княгиня! (франц.) n_55

Князь! (франц.) n_56

Довольно глупостей!., (франц.) n_57

Алансонские кружева, блонды (франц.). Игра слов: Point значит: довольно, хватит и кружево n_58

Благодарю, дядюшка!., (франц.) n_59

К сожалению, эта комедия не найдена в бумагах покойного Козьмы Пруткова n_60

Дурак (нем.) n_61

Пошел прочь! (нем.) n_62

Убирайся вон (нем.) n_63

Читатель! я пробовал петь эти куплеты на голос: «Un jour maitre corbeau» («Однажды ворон…» (франц.)); выходит отлично. Испытай. Примеч. Козьмы Пруткова n_64

Боже мой, боже мой! (нем.) n_65

Из объяснения к этому драматическому произведению, напечатанного в журн. «Современник» 1864 г., № IV (в отделе «Свисток»), видно, что от этого произведения Козьмы Пруткова уцелел только отрывок, найденный в портфеле покойного, обозначенном печатного золоченою надписью: «Сборник неконченого (d'inacheve) № 1». В «Прологе» к этому произведению, под именем «известного писателя», Козьма Прутков, судя по некоторым признакам, изобразил самого себя n_66

Найдена в портфеле с золоченою надписью: «Сборник неконченого (d'inachevi) N 3». — См. об этой мистерии в «Биографических сведениях». n_67

Берков П. Н. Козьма Прутков — директор Пробирной Палатки и поэт. Л., 1933; Десницки й В. А. Козьма Прутков (вступ. ст. к избр. соч.). Л., 1953; Сукиасова И. М. Язык и стиль пародий Козьмы Пруткова. Тбилиси, 1961; Сквозпиков В. Козьма Прутков (вступ. ст. к соч.). М., 1965; Масанов Ю. Директор Пробирной Палатки и поэт. — В кн.: В мире псевдонимов, анонимов и литературных подделок. М., 1963; Привалова М. И. О некоторых источниках «Мыслей и афоризмов» Пруткова. — Вестник Ленинградского университета, 1967, № 8, вып. 2, с. 76–86; Заславский Д. Козьма Прутков и его родители. — Литературное наследство, 1932, № 3; Б у х ш т а б Б. Я. Козьма Прутков (вступ. ст. к «Полн. собр. соч.»). М. — Л., 1965; Александров В. Козьма Прутков. — Литературное обозрение, 1939, № 11 и др. n_68

Здание сохранилось (ул. Плеханова, 23). В нем по традиции располагается Пробирный надзор n_69

Вариант: «На коем фрак». Примечание Козьмы Пруткова n_70

Позже, когда Кузьма Прутков стал еще более самоуверен, он переправил всюду в рукописи безличное «вы» на начальственно-панибратское «ты», вместо оборотов «здесь уверяют», «откуда же взято» появились «ты утверждаешь», «откуда же ты взял», а вместо «Кузьмы» — «Козьма» n_71

Кадеты сороковых годов. — Исторический вестник, 1901, с. 343–367 n_72

Архив Барсуковых. Письмо А. К. Толстого к М. П. Погодину от 17 июня 1870 г. n_73

Текст письма цит. по кн.: Сукиасова И. М. Язык и стиль пародий Козьмы Пруткова. Тбилиси, 1961, с. 113. n_74

Венгеров С. А. Очерки по истории русской литературы. Спб., 1907, с. 66. n_75

Басня «Червяк и попадья» В. Жемчужпиковым в письме к Пыпину отнесена к произведениям, написанным «одним братом Алексеем». Но на одном из автографов Алексея Жемчужникова есть пометка: «с братом моим Александром». n_76

Сконвертировано и опубликовано на http://SamoLit.com/