Ностальгирующие по рабству
Дом у дороги. Большой дом, пятистенник, с улицы – шесть окон с узорчатыми наличниками. Слева от ворот – размашисто стоит, роняя листву, клен. Под кленом – широкая и длинная скамья. На скамье – расслабленно (похоже, трезвые) сидят и дымят несколько деревенских мужичков. И я – с ними, единственный, кто без самокрутки-цигарки.
Что за деревня? Право, точно не знаю. Скорее всего, территория Городищенского района, километрах в шестидесяти от Пензы.
В каком статусе я здесь? Не могу сказать: то ли гость, то ли недавний поселенец, переехавший на жительство из губернского города.
Кто-нибудь, прочитав, саркастически ухмыльнется. И добавит:
- Не иначе, больной… Что-то с памятью его стало…
Пока что не жалуюсь и старческий маразм не наблюдался. Одно могу сказать: в определенных ситуациях, а нынешняя именно такова, бывает, что забываешь самое обычное. Впрочем, это сейчас не главное.
Мужички, перед ранним (осень как-никак) заходом солнца, пускают махорочные дымы кольцами, вздыхают. При моем появлении замолчали: стало быть, чужак; крестьянин осторожничает. Тихо вокруг. И лишь во дворе третьего отсюда дома орет беспрестанно петух.
Наконец, на другом конце лавки крепенький мужичок с хитровато блуждающей ухмылкой на лице нарушил «обет молчания».
- Херня получается, - говорит он и сплевывает под ноги. – Загибается русское село… Всё… Окончательно и бесповоротно… Никакого крестьянину житья не стало… За кого нас власть держит?
На вопрос откликается востроглазенький старичок, сидящий слева от меня.
- За говнотопов, Митрич, - хихикнув, бросает он.
- Не иначе, Семеныч. На всех углах хайлают: частника, дескать, готовы завсегда поддержать. А как до дела, то… Налогами душат, последнюю шкуру готовы содрать. Помощнички… - Митрич презрительно сплёвывает.
- Кому-кому, а тебе, Митрич, - глядя в небо, на котором появились серебристые облака, говорит один из мужичков, - грех жаловаться: дом-то – полная чаша, а двор забит скотиной. Можно сказать, кулак двадцать первого века.
- Не городи, Васильич! Ну, какой же я кулак?
- Самый, уж извини, настоящий. Грузовик есть? Есть. Две легковушки стоят? Стоят. Один гусеничный и один колесник-трактор имеются? Так точно. Прицепной инвентарь? Пожалуйте. Интернет со скайпом и навороченный, как выражается мой внук-горожанин, сотовик у кого? Только у тебя.
- Кулак – это кто, Васильич? Кровопийца, мироед, держит работников и сосет из них все соки. Мое же хозяйство семьёй держится. Я, сыновья и снохи - главная тягловая сила. С рассвета и до заката – в работе. На выпивку или еще на что-то нет времени. Рабским трудом живем.
Семеныч, сверкнув взглядом и вздохнув, прежде придавив каблуком окурок, сказал:
- Что ни говорите, мужики, а при коммунистах было легче… Счастливее жили. Радостнее. Свободнее. Соберемся, бывало, на колхозное собрание и, ну, чесать начальство – пух-перо во все стороны.
Один из молчавших до сих пор прыснул.
- Особенно ты, Семеныч… У тебя и прозвище, помнишь, какое было?
- Не было, Иваныч… Никакого… - Семеныч закрутил недовольно головой.
Иваныч захохотал.
- Напомню: вся деревня тебя величала не иначе, как Подхалим Подхалимычем. Первым у колхозного председателя жополизом слыл. За то и партийным секретарем избирали.
Если бы не Васильич, то и до кулачного боя – рукой подать. Васильич, переведя стрелки назад, вернул мужичков к основной теме.
- То, что тогда все были счастливее, - несомненно. И дружнее были, друг друга поддерживали, а сейчас? Если у кого-то в доме все ладно, то мы от зависти лопаемся. Злыми стали, будто звери.
Мужики согласно закивали головами. Может, так бы я и просидел, не проронив ни слова, но тирада Васильича взорвала. В особенности взбесило дружное кивание головами.
- Вы о чем, а? – все от неожиданности повернулись в мою сторону. – Забыли, да?! Как в сорок восьмом по доносу кого-то из вас загремел на десять лет тогдашний председатель колхоза, а его семью, как семью врага народа, выжили из деревни? Это и есть доброта по-советски? Председатель, кстати, так и не вернулся. Сгинул в лагерях.
Я изумился сказанному только что: откуда у меня, чужака, эта информация?
Митрич, смутившись больше других, проворчал:
- Не мы… Мне тогда… В первый класс только пошел.
- Не вы, так ваши родственники! – непривычно громко выкрикнул я.
- Их нет… Не у кого спросить, - сердясь, заметил Семеныч. – Дети за родителей – не в ответе.
- Ну, да! Советский крестьянин от свободы и счастья просто лопался, - продолжил возмущаться я. – Кем он был? Забыли? Вы должны помнить, если я помню. Поголовно крепостными, рабами у советской власти.
Васильич возмутился.
- Ты кто такой? Какое право имеешь, а, так-то выражаться? Мы не были ни крепостными, ни рабами.
- Да? – я ехидно сощурил левый глаз. – Кто, если не крепостной, если выехать из села, даже погостить на недельку к родственнику не имели права без специально заверенной справки из сельсовета. Ибо без этой бумажки каждый крестьянин был никем.
Митрич покрутил у виска.
- Чужак-то, кажись, того…
- Это все вы «того»! – громче прежнего выкрикнул я. – Это лишь при Хрущеве деревня получила право паспортизации. Все крестьянство жило, в отличие от всех других граждан Советского Союза, без паспортов и было намертво привязано к колхозам. А что за каторжный труд получали? Палочки, именовавшиеся трудоднями! Деревня жила, точнее – выживала, за счет личного хозяйства и приусадебного участка. И что началось, когда привязи не стало? Получив паспорта, крестьянин массово стал покидать деревню. Это-то все происходило на моих и на ваших глазах. Что это, если не крепостная зависимость, если дед ваш, потом мать и отец и, наконец, вы сами автоматически становились членами определенного колхоза? Зачем лжете? Кому это надо? Сами прожили всю жизнь в невежестве, в рабской зависимости и внуков теперь в том же духе воспитываете! Ублюдочная ваша позиция, ублюдочная! – выкрикнул я в последний раз и встал, намереваясь покинуть сию честную компанию.
Мужики, вижу, вскочили тоже на ноги. Семеныч, вижу, засучивает рукава. У Васильича руки сжимаются. Иваныч, играя желваками, говорит:
- Мужики, я чё думаю… Отметелить надо чужака… Хорошенько помять бока… Смел больно… Поубавить прыти надо, поучить уму-разуму.
Все, вижу, согласно кивают головами и начинают окружать меня.
- Все на одного?! Храбрецы?!
Митрич замахивается…
… Я просыпаюсь. На часах – половина восьмого. По окну звонко бьет, несмотря на январь, крупный дождь.
Да, это был всего лишь сон. Но под каждым своим словом, произнесенным во сне, готов наяву подписаться.
Сконвертировано и опубликовано на http://SamoLit.com/