«Я вернулся в мой город, знакомый до слез», -первое , что вспоминается, когда речь заходить о Петербурге. И тут же слышится в ответ: «Этот город (гранит - вода - и опять гранит)»– все о том же граде? О каком?

На этот вопрос ответит А.А. Ахматова:

«Но нам священный град Петра невольным памятником будет».

Да, и конечно, еще один родной и знакомый до боли голос:

«Ни страны, ни погоста не хочу выбирать, на Васильевский остров я приду умирать» К ним присоединяется И. Бродский.

Такая вот возникает перекличка голосов поэтов, когда речь заходит о Петербурге, Петрограде, Ленинграде. И слышим мы голоса Осипа Мандельштама, Игоря Царева, Анны Ахматовой, И. Бродского – поэтов, для которых этот град – символ детства (Ахматова), юности и начала пути О. Мандельштам, И. Царёв – то есть имеет особое, сакральное значение и в жизни и в творчестве.

Всегда замечала, что люди, чьи судьбы связаны с этим городом, особенные во всем. Вероятно, эта монументальность и четкие архитектурные линии вольно или невольно впитываются в сознание и откладываются и в душе и в творчестве.

Сама знаю, как только попал туда, то невозможно сидеть дома – от рассвета до заката хочется только одного – гулять по этим улицам, растворяться в скверах, снова выходить на Невский и двигаться куда глаза глядят, зная, что везде, куда бы не свернул, ждет тебя и гармония, и красота и тайна…Это не сказочная Прага, ажурная, древняя, великолепная. Но если где-то круглосуточно живет поэзия, музыка и живопись, то именно там, на берегах Невы

А если мы явились туда не на неделю, а на несколько лет, если город становится родным, узнаваемым и любимым? И в это время появляются первые поэтические строки?

Там, в Царском Селе и на Невском, родился акмеизм. Он появился в противовес символизму, царившему и в Москве, и Питере и тоже, но имевшему совершенно разную окраску в двух столицах.

Акмеизм – явление Питерское, оно зарождалось в Царском Селе, органично для города, впрочем, как и мистика и туманы, и дожди.

Но когда туманов и двойников стало слишком много и уже не разобрать, где тайна, а где явь, а символизм достиг пика развития в творчестве А. Блока, тогда среди учеников Царскосельского лицея, которым руководил поэт И. Анненский, и зародилось это стремление к прозрачности и гармонии. Это был вызов и А. Блоку и самому Петербургу тоже, но это было и стремление дотянуться до Пушкина, до его дивной гармонии..

И конечно, Игорь Царев принял эту традицию классического стихотворчества в городе, где навсегда остались священные тени, где в бесчисленных зеркалах отражаются то ли реальные люди, то ли призраки.

Наверное, окажись он в те годы в Москве, он бы исходил из тех же поэтических пристрастий, но лирика его была бы все равно несколько иной.

Судьбе же было угодно, чтобы юноша, родившийся и проживший первые 17 лет на Дальнем Востоке, оказался в Петербурге, окунулся в ту атмосферу, где человеку с поэтическим даром не стать поэтом невозможно. Хотя образование его было техническим, совсем иным, но разве это имеет принципиальное значение?

Петербургские строфы Игоря Царева невероятно интересны не только для тех, кто самозабвенно любит город и равнодушным к ним оставаться не может, но еще больше для тех, кто никогда там не был, только мечтает побывать. Поэт заставит их полюбить нашу северную Венецию, нашу таинственную порой жутковатую сказку, у которой так часто менялись названия, как и имя самого града, но этот град у каждого поэта свой.

Визитной карточкой стало стихотворение «На Васильевском», теснейшим образом связанное еще и с И. Бродским, чья душа и в изгнании витала над островом. Призрак поэта, потрясшего наш мир, там и появится.